Встречи руководителей кпсс и советского правительства с деятелями литературы и искусства icon

Встречи руководителей кпсс и советского правительства с деятелями литературы и искусства



Смотрите также:
Стенограмма встречи руководителей кпсс и советского правительства с писателями, художниками...
-
«Миниатюрная скульптура»...
Принятие третьей Программы кпсс, Устава кпсс на XXII съезде Октябрь 1964г...
Данная работа сделана по заказу Луганского областного совета...
Отчет Центрального Комитета кпсс ХХVI съезду Коммунистической партии Советского Союза и...
Коммунистическая партия Советского Союза и советское правительство постоянно заботятся об...
Д. М. Чечот перечисляет следующие политические гарантии: политический строй советского общества...
Жуков Георгий Константинович...
Книга первая
Ури Геллер, Гай Лайон Плэйфайр Эффект Геллера...
Сказка о жи­ вотных...



страницы: 1   2   3   4   5
вернуться в начало
скачать

А второе, я хотел бы сказать Никите Сергеевичу, всем товарищам из Президиума, что просьба наша была и мысль о том, чтобы быть заботливее и осторожнее с молодежью. Мы такие битые, все пережившие различно, у каждого из нас был период, когда нас не печатали, был период, когда нам не звонили, был период, когда мы ночью до 4—5 не ложились, — все это мы пережили, старшие. А молодежь, она счастливее, она счастливее тем (дей­ствительно, здесь я согласен с тем, что мне сказали), что создало дом, по­строило предшествующее поколение в страшных условиях, и они могут в этом доме жить, они не знают этого слепого ужаса. Они начинают, они вхо­дят в жизнь. Дейнека сказал, что они будут строить коммунизм. Я думаю, что они будут жить при коммунизме — уже это поколение, которое входит сейчас в жизнь. Я так довольно оптимистичен и думаю, что...29

^ ХРУЩЕВ. Они его уже строят.

ЭРЕНБУРГ. Они уже строят, они его строить начинают, а будут жить при нем, чего мы, конечно, не увидим.

ХРУЩЕВ. Не сдавайтесь! Не сдавайтесь!

ЭРЕНБУРГ. И вот я хочу призвать вас. Смысл письма был отнюдь не в том, не знаю, почему вы так поняли это письмо, что это письмо — критика, не возвращайтесь к старому. Я говорю, что нравы существуют. Есть люди не бог весть высоко стоящие, но где-то он будет в областном центре, скажет: я тебе рассказываю точно, что сказал товарищ Хрущев, уж нужно из музея что-нибудь повынуть. Ведь это же старое, мы с этим боремся и больше все­го борется сам тов. Хрущев, потому что он знает не так, как знал Сталин, он ездит и видит, он знает, что есть люди, которые пытаются проводить так же, пытаются его человеческие слова обращать в директивы, помножать на де­сять и применять с рвением, которое у них осталось от прежнего.

Нужно каким-нибудь образом от этого уберечь всех, и тех и других, всех, а главным образом молодежь, потому что не хочется, чтобы они начинали, как это критик объяснял в свое время, что это морской удар называется, когда человек падает в воду, его надо хорошенько ударить по голове, а по­том вытащить. И вот задача настоящей критики партийной писателей и ху­дожников: дать по голове, чтобы человек потерял сознание, и вытащить из моря. Но, по-моему, это не педагогический способ и, главное, он не в ли­нии той эпохи советского общества, дальнейшей эпохи, на которую мы шагнули и которая в наших глазах связана с именем Хрущева.

Скажут, что это комплимент или лесть, но я это говорю искренне и по­этому меня больше волнует и тревожит, когда я в чем-нибудь не согласен с Никитой Сергеевичем, как и сегодня сказал, что вот есть неполное согласие у нас в оценках художников, и я надеюсь, что Никита Сергеевич проявит (это не буржуазная идеология, не абстрактное искусство) большую терпи­мость. Он сказал ведь, я не знаю, понравится вам это или нет, потому что здесь люди разных вкусов. Чем больше мы будем продвигаться в комму­низм, тем больше у нас будут вкусы дифференцироваться, будет больше вкусов и на еду, и на цветы, и на живопись: одному будет нравиться одно, другому — другое. Вы в вашем коммюнике допустили, что одним может нравиться художник Лактионов, о других художниках, по-моему, было ска­зано, о старых и об умерших, очень поспешно, основываясь на нескольких вещах. Ведь даже начинающий скульптур, который здесь был, — вы все го­ворили: еще принесите. Его носили очень много, а если бы вы мне сказали о Фальке, я бы мог вам портреты Фалька и пейзажи показать чрезвычайно глубокие и интересные. Одно ваше слово, так уж у нас колесики работают. Отменили культ колесиков и винтиков, а многие колесики и винтики рабо­тают. Вот что я хотел сказать. (Аплодисменты.)

ИЛЬИЧЕВ. Тов. Серов, пожалуйста.

СЕРОВ. Товарищи, так случилось, что изобразительное искусство сейчас стало своеобразным фокусом, в котором сосредоточилась борьба разных мнений в нашей, да не только в нашей советской, а вообще в культуре и искусстве. И это, видимо, не случайно, потому что в изобразительном ис­кусстве действительно резче, чем где бы то ни было, произошло размежева­ние точек зрения. Ведь все-таки надо исходить из того, что любое искусст­во, как и литература, является формой выражения идеологии, ведь это иде­ологическая форма. И вот как раз в живописи борьба этих двух идеологий, а она идет непрерывно, с наибольшей остротой обнаруживается. Действи­тельно, пожалуй, нет ни в одном виде нашей культуры, в мировой культуре, где бы с такой остротой не противоборолись такие полярные направления, как социалистический реализм, с одной стороны, и буржуазный абстракци­онизм, с другой стороны. В самом деле, в любых видах искусства есть, ра­зумеется, выражение буржуазной идеологии, но с такой очевидной, завер­шенной, законченной до конца формой, как современный буржуазный аб­стракционизм, мы, вероятно, нигде не встречаемся. Ведь беззвучная музыка тоже существует, но ведь это пока анекдот она редкость, она не распространилась. Бессловесная литература, может быть, тоже может существовать, но ведь это тоже редкость, это тоже анекдот, и она не распространилась, а в то время, когда абстракционная форма искусства, которая, собственно отрицает само искусство, форма, которая довела до абсолютного отрицания здравого смысла в искусстве, - эта форма существует.

Я думаю что тут ошиблись товарищи, и тов. Евтушенко, и тов. Эренбург, которые все-таки хотят представить дело так, что абстракционизм – это некая форма изобразительного искусства, которая в общем к идеологии-то не имеет никакого отношения, а является одной из разновидностей художественного языка.

Нет, это неверно. В этом, тов. Евтушенко, мне кажется, заключается ваша важнейшая ошибка. Абстракционизм вовсе не озорство, не своеобразная художественная форма, а ясная форма выражения определенной идеологии в искусстве. Это же надо помнить — это форма выражения идеологии в искусстве. И поэтому, как же можно думать о том, кто будет об этом спорить Я даже не знаю, надо ли это доказывать, потому что, мне кажется, это совершенно очевидно. Ведь допустить, что любые направления в искусстве являются просто произвольным желанием художника выразить себя вне всякого отношения к той идеологической борьбе, которая происходит, вне всякого желания определить, в каком он лагере находится, на какой стороне баррикад он находится, - это же, разумеется, чепуха, потому что любая форма искусства выражает определенный идеологический язык. И вряд ли можно найти другую форму искусства, где бы с такой ясностью, с такой четкостью, с такой последовательностью выражалась идеология современного буржуазного субъ­ективизма. как это выражается в форме современного абстракционизма.

Но вот, тов. Евтушенко, если вы думаете, что это вообще приличная форма для декоративного искусства, так вы путаете здесь две вещи. Мы го­ворим об образном изобразительном искусстве. Это первое. Второе, когда мы говорим о беспредметных узорах на наших тканях, там ничего общего с абстракционизмом нет. Абстракционизм — это определенная философская категория, это же идеологическая категория, и разве цветочки, веночки или крестики на платьях наших женщин имеют какое-либо отношение к абст­ракционизму? Абсолютно никакого. Это же совершенное, ну простите, не­понимание элементарного вопроса.

Абстракционизм — воинственная форма идеологической борьбы, воин­ственное выражение этой идеологической борьбы. И поэтому нельзя на не­го смотреть как на такую, видите ли, совершенно наивную форму просто поисков каких-то художественных средств, которые с легкостью могут нахо­диться в общем русле современного изобразительного искусства. Это непра­вильно. Вот эта позиция и создала обстановку, при которой наша молодежь, часто совсем неплохая и вовсе не какая-нибудь антисоветская, поверила в то, что это может быть формой тоже нашего представления об искусстве.

Мы часто не замечаем, как мы наносим нашей молодежи чрезвычайно большой вред. Вот то, что мы часто думаем: ну, что же, поиграла молодежь, это же она попробовала, она решила это употребить в своем творчестве как нечто новое, не испытанное, ну, что же здесь особенно плохого, давайте мы даже в этом смысле молодежь поддержим.

Это неправильно. Надо все-таки думать внимательно о том, куда вести нашу молодежь, и вопрос о том, куда вести нашу молодежь, является, видимо, решающим вопросом. Вот здесь тов. Эренбург говорил, что вот про­изошло какое-то недоразумение, что на Выставке московских художников по­явились работы Фалька ранней поры и что вот вроде члены Президиума ЦК, члены Правительства, Никита Сергеевич оказались введенными в заблужде­ние. Вот в этом есть, между прочим, очень интересная пикантность — в этом положении. В самом деле. Выставка московских художников за 30 лет и казалось бы, надо было показывать произведения художников, созданные эти 30 лет. Но почему-то у некоторой части устроителей выставки появи­лась вдруг идея показать некоторые произведения художников, созданные раньше, чем эти 30 лет. А почему? Объясняется очень просто: потому что эти товарищи так и декларировали, что мы выставляем некоторое количест­во художников, в частности сюда входят Фальк, Кузнецов, Штеренберг и некоторые другие, которые, с нашей точки зрения, являются столбовой до­рогой изобразительного искусства и что вот от них мы и ведем линию изобразительного искусства, что вообще за последние 30 лет все традиции изобразительного искусства надо выбросить как ненужные, целиком обслужи­вающие культ, и следует возвратиться к двадцатым годам, которые и были самым прогрессивным движением в нашем искусстве, что традиции этих ху­дожников были прерваны и вот сейчас должны быть восстановлены. И как раз не случайно, тов. Эренбург, вы выбрали работы раннего периода для демонстративного показа, что это есть путь единственный, являющийся традицией.

Вот против этого-то мы и воюем, потому что считаем, что это непра­вильно. Неправильно, во-первых, уже потому, что пренебрегать всем путем советского изобразительного искусства за последние 30 лет неверно и оши­бочно. Неправильно полагать, что культ Сталина наложил такую каинову печать на все советское изобразительное искусство. Неправильно полагать, что все советское изобразительное искусство последнего 30-летия служило в угоду этому культу. Да, культ нанес огромный ущерб нашей культуре, ог­ромный ущерб нашему изобразительному искусству, но в этом и сила пар­тии, сила народа, что, несмотря на этот культ, и советский народ, и совет­ская интеллигенция, и советские художники развивали и двигали вперед ле­нинский принцип нашего искусства. Даже если посмотреть эту маленькую выставку, которая представлена здесь. Эти произведения сделаны в этом го­ду, разве они не носят на себе черты народности, черты партийности? Да­вайте вспомним замечательные имена художников, которые создали вели­колепные произведения за эти годы вопреки культу, потому что никогда не прерывалась линия народности, партийности, ленинская линия в развитии изобразительного искусства.

И вот некоторые наши товарищи совершают глубокую ошибку, когда ре­шили поставить крест на этих замечательных и героических усилиях худож­ников, для того чтобы все это смахнуть со счетов и вернуться к одной ли­нии 20-х годов и выдать эту линию за единственную прогрессивную, за единственную, требующую продолжения. А линия эта, вы посмотрите. Можно спорить по-разному вокруг работ Штеренберга, вокруг работ Фаль­ка, вокруг работ Кузнецова и т.д., здесь можно действительно спорить, но посмотрите, найдите вы в этих произведениях (а они уже творились в бое­вые годы, когда народ наш набирал революционные темпы) — найдите вы хоть одну какую-нибудь гражданскую позицию в этих произведениях, най­дите вы в произведениях ту линию, которая действительно относилась бы уважительно к эстетическим, моральным народным представлениям и революционной борьбе. Где вы найдете эти произведения? Это была такая форма творчества отвлеченная, только для формы, не поднимающая этих огромных проблем, задач.

Почему же эта линия должна явиться самой прогрессивной, самой ведущей линией в нашем искусстве? Это неправильно.

Я должен сказать, что беда товарищей, которые встали на эту позицию, именно заключается в том, что они правильно, конечно, критикуя все те несправедливости, которые были при культе личности, действуют тем же методом, совершению тем же методом.

Появилось в последнее время во всех высказываниях на всех диспутах: попробуй покритиковать одного из этих художников, тебя просто физически сбрасывают с трибуны, а если не сбрасывают, то тебя засвистят, тебя заорут и ты, в общем, не способен даже высказать свою позицию Не говорю уже о том, что в нашей печати за последнее время и по радио появились такие высказывания, которые целиком уже сейчас отмахивают иноверцев и единственное, кого утверждают, вот эту линию. Появились новые обоймы традиций, если можно так выразиться, о которых я уже говорил, обоймы нашей молодежи. Они говорят, товарищи, знаете, зажимают молодежь, они не понимают поисков этой молодежи, новаторских интересов этой молодежи, потому что они не поддерживают некоторые произведения Никонова, Андронова, произведения тов. Неизвестного, поэтому они не понимают и не признают новые новаторские произведения.

Почему? А кто ставит препоны вот сидящему здесь Коржеву, молодому художнику, кто ставит препоны братьям Ткачевым, кто ставит препоны свердловчанину Симонову, кто ставит препоны челябинцу Головницкому и т.д. и т.п.? Кто им ставит препоны? Напротив, творчество их поднимают всяческим образом, им оказывается самая широкая, самая внимательная, самая дружеская помощь. А почему они новые молодые художники? Разрешите мне не согласиться с теми, кто полагает, что эти — новаторы: тов. Неизвестный и тов. Никонов, а эти — ретрограды. Ретрограды они только потому, что форма у них реалистическая, ретрограды они только потому, что у них люди похожи на людей. Так разве в этом дело?

Дело в том, что в этих произведениях находятся новые черты жизни, новое отношение к явлениям жизни, потому что в этих произведениях находятся какие-то новые художественные формы, которые позволяют эти произведения делать наиболее характерными, наиболее яркими, наиболее выразительными. Реализм, говорят, устарел. Никогда не устареет реализм. Реализм всегда был формой, выдвигающей новые и новые новаторские имена. Реализм на протяжении многих веков решал новые и новые новаторские задачи. Реализм так же молод, так же нов, как та жизнь, которую он отражает, те новые идеологические высоты, на которые она поднимал­ся. В этом смысл реализма.

Реализм способен выразить правду жизни, правду процессов, происходящих в жизни, реализм способен выразить новую идеологию, и этот реализм каждый раз по-новому, как феникс из пламени, возникает, новое искусаю еще прекраснее. Ведь греки же были новаторами. Микеланджело был новатором. Веласкес, Рембрандт были новаторами, Репин был новатором, но все же это высочайшие реалисты. Значит, реализм не только позволяет, но и является истинной формой, которая позволяет создать настоящее новаторство.

Что такое, с моей точки зрения, новаторство? Это не создание форм, не похожих на старые, это не создание нечто такого, что внешне обязательно отличается от старого. Истинное новаторство, с моей точки зрения, заключа­ется в том, что художник, находясь на высоте тех высоких идейных задач, которыми живет общество, умеет выразить эти высокие идеи, должен глубоко понять эти идеи и найти такие художественные средства, которые с наиболь­шей ясностью, с большой силой, с наибольшей выразительностью передали эти новые тенденции. В этом новаторство, а не в трюкачестве, не в дырках, не во всякой чертовщине, которую придумают люди. (Аплодисменты.)

Ведь вот, например, между прочим, одно маленькое замечание о том, а почему мы критикуем некоторые вещи на этой выставке, а некоторые сла­бые вещи не критикуем. Тов. Евтушенко, это к вам.

Конечно, вещей на этой выставке масса слабых. Ну и что же, почему мы не критиковали, скажем, одни, а критиковали другие слабые вещи? Да по­тому что, видимо, в этих вещах содержится опасность некая, которая стро­ится не на бездарности, не на способностях художников, которые сделали плохую вещь, а принципиальная ошибка, о которой надо обязательно пого­ворить. Бездарность — это несчастье, а вот когда мы стоим на позициях неверных, вот когда люди даровитые это делают — с этим нужно особенно драться. В частности, о приеме, неправильный прием. Здесь тов. Евтушен­ко, например, говорит, что вот было на этой выставке Московской слабое произведение, изображающее Никиту Сергеевича Хрущева в каком-то цехе, и, по-моему, Неизвестный бросает вдруг реплику — это сын Серова. Неиз­вестный вроде бросил реплику. Так должен вам сказать, что никакого сына Серова на этой выставке, разумеется, нет и не может быть, потому что он художник ленинградский, а не московский, и это не сын Серова, а сын лей­тенанта Шмидта, какой он сын Серова, он такой же сын лейтенанта Шмид­та. Все выдумано, все неправильно. Так нельзя же этими методами пользо­ваться только потому, что Серов стоит на определенной позиции, вот и на­до придумать сына лейтенанта Шмидта. Это опять все неправильно. Это методы, которые вы сами порицаете, тов. Неизвестный. Но нельзя же так безответственно бросать реплики. Вы подумайте вначале, а потом скажите. То же самое можно сказать о ваших произведениях: вы подумайте, обсуди­те, а потом творите. Вы же человек, который в начале своей творческой карьеры, — простите за такое нехорошее выражение, — имел же искру божью, но вас спутали, сбили, и вы затаптываете эту искру божью.

И я возмущаюсь необыкновенно по поводу тех людей, которые сбивают на­ших молодых людей (аплодисменты), которые сюсюкают перед ошибками на­ших молодых людей. (Аплодисменты.) Они делают тысячекратный вред, когда пытаются подыграться под эти новые модные течения, поглаживать по головке самые большие заблуждения молодежи. И что меня больше всего, друзья мои, возмущает, простите за элементарность постановки вопроса. Ведь вот все наши герои, начиная с абстракционистов и кончая формалистами, — да, это форма­лизм самый настоящий. Что в основе их творчества существует, в отношении к зрителю своему существует! Вот, говорят, видите все-таки не дорос наш зри­тель. И с каким они удовольствием печатаются в «Лайфе», в иностранных газе­тах, как они с гордостью показывают заграничные брошюрки, в которых их на­печатали: вот Европа передовая, культурная, вот Европа нас признала.

Черт возьми, кто дал право вам относиться к нашему народу так свысо­ка, кто дал право полагать, что какой-то буржуазный сноб, который напечатал вашу картинку в своем паршивеньком журнале, разбирается больше, чем великий народ, совершивший первым социалистическую революцию, построивший социализм, одержавший великую победу в Отечественной войне, строящий коммунизм, — человек, находящийся на самой вершине идейных позиций, на которых когда-либо стояли люди. И вдруг эти люди эстетически отсталые.

Да кто дает вам право так думать? Вас же ничтожное меньшинство Что же вы будете ссылаться на этих буржуазных снобов, которых тоже ничтожное меньшинство, они же делают свой бизнес.

Я вот знаю случай, когда один крупнейший художник за рубежом оставил свои работы неподписанными. Ему говорят, что же вы это, как же вы так не присматриваете за своими работами, простите, сопрут, это же золото, это же драгоценность. А, говорит, не беспокойтесь, господа, пока это не стоит ничего, вот я подпишу эти вещи, тогда это будет золото. В самом деле, за границей эти вещи стали предметом купли и продажи — эти произведения искусства.

Я вот только сейчас приехал из Копенгагена. Там была одна наша совет­ская выставка. К слову сказать, меня предупредили, что вот, г-н Серов, на­верное, выставка успеха иметь не будет. Это люди разных эстетических представлений и поэтому вы не обижайтесь, если ваша выставка успеха иметь не будет. Я спросил: господа, скажите, пожалуйста, что вы называете успехом, какая посещаемость вашей выставки? Они ответили: да вот, чело­век триста у нас бывает в лучшие дни. Для нас, представляете, триста чело­век в хороший выходной день! Но все-таки они так говорят, что триста че­ловек - это их потолок.

Мы устроили нашу выставку. Ничего выставка, не то что это самая заме­чательная выставка, но ничего, много было недурных вещей. И на следую­щий день мы пошли на эту выставку. Во-первых, первый раз, наверное, бы­ло в Копенгагене — за билетами стояла очередь. Это раз. Выставочные залы были полны. Народ с необыкновенным вниманием смотрел эти вещи.

Мы спросили первого попавшегося, служащим он оказался: как вам нра­вится эта выставка советская? Он говорит: замечательно. Он не находил слов восторга, говоря о советских произведениях. Мы спрашиваем: почему? Да, говорит, это, понимаете, это сама жизнь, это живые люди, мы узнаем о Со­ветском Союзе, с одной стороны, а потом — мне нравится это, красиво.

Поймите же, черт побрал, мы всегда кричим с иронией, долбаем без конца с иронией, а он говорит — красиво.

Я спросил, сколько прошло за это время народа по выставке. Это было в середине. Да, говорит, человек 800. Вот тебе и 300! Уже 800, а сколько будет дальше, неизвестно.

Надо сказать, что, видимо, в пику нам была открыта выставка абстрак­ционистов в тот же день. Мы пошли на эту выставку абстракционистов. Нас было трое, не 300, трое нас было. Дело в том, что уже даже там, за рубежом, поднимаются голоса против абстракционизма, а народ никогда его не пони­мал. Ведь, собственно, фактически искусство у западного трудящегося укра­дено. Неужели мы пойдем на то, чтобы красть у нашего народа искусство? Нет, я думаю, что никто на это дело не пойдет. Я глубоко убежден, что на это дело никто не пойдет.

Говорят, что вот теперь, наверное, начнется зажим, теперь уж всех скру­тят. Милые мои, не судите по тому, что вам кажется надо делать в таких случаях. Никто не собирается никого скручивать. Речь идет о том, чтобы вести планомерную настоящую серьезную дружескую работу с нашей действительно талантливой молодежью, но нельзя же, товарищи, в конце концов яд чужих мыслей, яд чужих чувств тащить в наш народ.

Вот, говорят, надо выставлять все, пусть наш народ посмотрит. Да, ко­нечно, может быть, надо найти форму показать это народу, но почему же мы должны яд чужих мыслей, чужой идеологии таскать в народ и его пропаган­дировать, ради чего? Наше же искусство служит для того, чтобы помогать народу жить, для того, чтобы помогать народу строить. А для какого, про­стите, шута мы будем тащить всю эту муру (я не нахожу другого слова), чтобы вводить в заблуждение наших несчастных молодых людей, которые полагают, что в этом есть что-то новое, что-то хорошее. И самое ужасное то, что, пользуясь естественной потребностью молодежи к новому, естест­венным желанием идти по нехоженым путям, некоторые безответственные люди пытаются нашу молодежь с чистого, ясного и многотрудного пути реализма затащить в это болото формализма, абстракционизма и т.п.

Я думаю, что все-таки это, товарищи, не выйдет, потому что нам не позво­лит этого сделать народ, народ же заинтересован в своей молодежи, народ заинтересован в том, чтобы наше искусство служило еще больше делу строитель­ства коммунизма, не выйдет потому, что я глубоко убежден, что чисто эстети­ческое чувство нашего народа воспротивится этому, поставит преграду этому.

Я думаю, что сейчас говорить о возврате времен культа просто бессмыслен­но, потому что вся политика партии, руководства Центрального Комитета пар­тии говорит о том, что мы встали на путь чистый, ленинский путь во всех областях деятельности нашего народа, в том числе и культуры. Но ведь чистый путь, ленинский путь — это же не мармелад, это же не маниловщина, а это настоящая борьба за судьбу народа, за судьбу молодежи, за воспитание народа.

Я представляю так. Говорят, что а не будут ли сжаты, не будут ли ужаты, причем говорят, что миллион граней, а мы знаем всего десятки граней или сто граней. Не считал граней, они действительно бесконечны. Я думаю, что те грани, тов. Щипачев, хороши и нам могут быть потребны, в которых отражается солнце деятельности по строительству коммунизма. Вот эти грани и хороши.

Я думаю, товарищи, мы, я не знаю, я свое собственное ощущение скажу — я испытываю чувство громадной радости, и эту радость разделяют все наши художники, радость за то, что руководители партии, Никита Сергеевич Хру­щев еще раз с такой непреложностью подтвердили ленинский путь развития нашей партии, и я глубоко убежден, что наша советская культура и наше советское искусство будут идти по этому светлому ленинскому пути, потому что у нас есть такая партия и такой народ, которые строят коммунизм. (Ап­лодисменты.)

ИЛЬИЧЕВ. В Президиум поступила записка от тов. Вучетича. Он пишет: «Когда Никита Сергеевич выступил в Манеже(84), в этот же вечер ко мне об­ратились из "Литературной газеты", чтобы я сделал отзыв. Понимая степень ответственности, я собрал троих друзей, и мы совместно написали статью. На другой день ее забрали. Я уехал в Волгоград, вернулся, а статью все еще не опубликовали. Тогда я позвонил и попросил вернуть ее. Так и не вернули и не опубликовали, "разбойники"». (Оживление в зале.)

ХРУЩЕВ. А говорят, что душат. Вот и надо посмотреть, кто кого душит.

Я считаю, товарищи, когда в поход идешь, тогда оружие надо всегда про­верять, чтобы оно было в должном порядке, потому что, когда начнется бой, оружие может отказать. Поэтому когда мы идем в поход в строительстве коммунизма, то оружие, тем более такое дальнобойное оружие, как печать, должно быть проверено. Это долг, это наша обязанность.

Видите, я уже много написал себе. Я думаю, что товарищи, которые не выступили еще, правильно понимают, что, видимо, они и не выступят. (Веселое оживление. Аплодисменты.) Иные так подумали и правильно подумали. Дело вот в чем; сейчас 25 мин[ут] 9-го, мы сидим с часу дня. Я боюсь, что вы сверхурочные попросите; по закону полагается. Записалось 40 товарищей, выступило только 8. Очень хотелось бы, если не все 40, - а может быть, и все достойны, — и всех 40 послушать. Здесь есть и «чистые и нечистые». Но надо слушать, ничего не сделаешь. Но сейчас, видимо, у нас физической возможности к этому нет. Поэтому я бы предложил — мы еще подумаем, — надо было бы собраться еще и продолжить, послушать.

^ ГОЛОСА. Правильно. (Аплодисменты.)

ХРУЩЕВ. Когда это? Завтра мы не можем, у нас нет возможности, завтрашний день занят. Я завтра уезжаю с гостями в Киев(85). Я не знаю сможем ли мы к новому году собраться или нет. Во всяком случае, если мы не сможем собраться до нового года, то после нового года, я считаю, надо со­браться. (Аплодисменты.) Потому что очень интересная тема.

Сейчас идет «война» за умы людей, и чтобы выиграть битву за коммунизм, прежде всего надо завоевать людей и умы этих людей. А ваши умы для нас они ценны не только сами по себе, потому что вы сами маршалы, поэтому если маршал не имеет царя в голове, так как же он войско поведет за собой?! (Оживление.)

Поэтому нам надо привести оружие в порядок и очистить его от ржавчи­ны с тем, чтобы оно действовало безотказно.

Тут много тем было затронуто: и вопрос появившихся произведений, отражающих жизнь людей в ссылке, на каторге, и прочие явления, которые связаны с культом личности.

Я еще раз повторяю — это очень опасная тема и очень тяжелый матери­ал. И поэтому чем меньше ответственности за сегодняшний день и за будущее нашей партии и нашей страны у человека, тем больше проявляется жадность к этому материалу; только потому, что жареное показалось. Ну и что же? Вы покажете жареное, кто же полезет на это жареное, которое вы хотите показать? Мухи, которые на падаль бросаются. Вот эти огромные, жирные и полезут, вот и полезет заграница.

Если тот, кто хочет услаждать наших врагов, тот может браться за это оружие, потому что оно будет ему служить. Если же кто хочет служить делу нашего народа, делу нашей партии, он возьмет эту тему, посмотрит, взвесит ее, и если он чувствует силу, что он с этим материалом справит­ся, что он пойдет не по материалам, которые он получит, а что он сможет переработать и подать этот материал, чтобы этот материал служил, воз­буждал людей и звал; чтобы не ослаблять наше общество, нашу партию, а наоборот, сплачивать ее и в движении нашего народа ускорять шаг к це­ли. Но это не каждому дано и не каждый сможет справиться с этим, а многие хотят.

Вы вот критикуете: вот сталинисты, вот там, понимаете, такие-сякие...30 Я уже одному сказал: если так подходить, то в ваших глазах я первый сталинист буду, потому что я из тех, которые говорят. «А это стоит прижать, это не стоит пускать».

Ну хорошо, кто судья, что можно и что нельзя? Каждый писатель он сам себе судья. Так он судья пристрастный — он же написал А известно и в басне сказано: и сова хвалит своих совят и она находит у них качества: и головастенькие, и лупастенькие. И в этом произведении каждый написав­ший влюблен в своих героев и в то, что он создал. Но не всегда это дитя, которое нравится матери, развивается в таком направлении, что оно полезно для общества.

Так кто это определит, кто? Каждый будет определять, товарищи? Тогда не будет общества. А для общества не все полезно. Поэтому мы так не можем: ну, все, что написано, это богом данное, значит, тащи это в типографию, пиши, печатай и, так сказать, подходи, бери! Что это такое?! Разве это общество? Это неуправляемое общество. Такое общество не выживет.

Когда будет построен коммунизм и когда отомрут все органы насилия, я думаю, и тогда для сумасшедших будут найдены формы, чтобы всякий сброд сумасшедших не увидел света. Я так думаю. (Аплодисменты.)

Вот Есенина читали31. Это сумасшедший. Вот он написал, враги наши напечатали. Они выдают это за новое, это новое течение, рожденное, так сказать, советской властью, это будущее; это вот молодежь.

Да, он молод по возрасту; черт его знает, насколько он молод; во всяком случае, это сын Есенина, поэтому он не может быть старым, потому что Есенину сейчас было бы лет 60. Вы извините меня, может быть, я неуважительно к мертвому отношусь. Но кто кончает жизнь самоубийством, тот у меня уважением не пользуется. Поэтому, видимо, и Есенин-папаша был за­ражен сумасшествием, потому что в здравом уме человек не пошел бы на это Вы уж извините, тут писатели, поэты, художники Но я люблю жизнь, жить хочу и за жизнь борюсь, а умереть и каждый дурак умеет. Поэтому смешивать не надо. Если кто умирает так, мы похвалы не будем говорить.

Вот это с писателями.

Мы уже говорили, что вообще мы оцениваем положение у нас хорошее. Но много и мусора, много, надо чистить. Кто будет это делать? Это вам надо делать. Когда писатели сами не справляются, и вы вынуждаете Цент­ральный Комитет этим делом заниматься, вы нам подбрасываете неприят­ные вещи. Когда мы вынуждены за это браться, значит, это ваша недора­ботка. Но мы не можем мимо пройти как наблюдатели, как на берегу стоит человек и смотрит, вот плывет и хорошее, и дерьмо плывет (оживление), н он совершенно одинаково относится — это же течение, оно несет; а я, скрестив руки на груди, как поют о Наполеоне, наблюдаю. Что это такое? Не можем мы так.

Вы скажете: но были случаи и довольно свежие, что партия тоже допускала ошибки. Да, допускала. Возможны ошибки в будущем? Только дурак может гарантии дать, что не ошибется. Возможны. Ну, и что же из этого? Значит, тогда нет авторитетов, нет и институтов, каждый играй в свой музыкальный инструмент, вот это и будет оркестр?! Это какофония, это будет дом сумасшедших, это будет джаз. (Веселое оживление.) Пусть меня извинят любители джаза, но если вы откровенно говорите, так выслушайте и меня о моих чувствах и моих вкусах — не люблю этой музыки, не понимаю.

Тов. Полянский — вот видите, какой он еще молодой, но он мне рассказал, что он недавно имел семейное торжество: он выдал дочь замуж. И вот, говорит, сошлась молодежь на свадьбу; один студент или уже окончивший учебное заведение пришел на свадьбу и принес молодым подарок: вот, говорит, картина. Я, говорит т. Полянский, посмотрел на эту картину и спрашиваю:

—А что это, что тут изображено?

Он говорит:

— Как, разве вы не видите? Это же лимон!

— Как же? Тут лимона нет.

— Вам обязательно, чтобы лимон был круглый.

А на этой картине желтая полоска — это лимон. Слушайте, и это художественное произведение! Если это изображен лимон, тогда как только родился ребенок, он уже художник, потому что как раз он «лимоны» рисует. (




оставить комментарий
страница4/5
Дата13.11.2011
Размер1,39 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   2   3   4   5
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Документы

наверх