Встречи руководителей кпсс и советского правительства с деятелями литературы и искусства icon

Встречи руководителей кпсс и советского правительства с деятелями литературы и искусства



Смотрите также:
Стенограмма встречи руководителей кпсс и советского правительства с писателями, художниками...
-
«Миниатюрная скульптура»...
Принятие третьей Программы кпсс, Устава кпсс на XXII съезде Октябрь 1964г...
Данная работа сделана по заказу Луганского областного совета...
Отчет Центрального Комитета кпсс ХХVI съезду Коммунистической партии Советского Союза и...
Коммунистическая партия Советского Союза и советское правительство постоянно заботятся об...
Д. М. Чечот перечисляет следующие политические гарантии: политический строй советского общества...
Жуков Георгий Константинович...
Книга первая
Ури Геллер, Гай Лайон Плэйфайр Эффект Геллера...
Сказка о жи­ вотных...



страницы: 1   2   3   4   5
вернуться в начало
скачать
(Аплодисменты.) Чтобы была настоящая большая величественная галерея, а сейчас масса картин, хороших картин, по-настоящему хо­роших находится в запасниках. Ведь это же безобразие. Мы вот таскаем эту муру и сюда и еще куда-то, а в запасниках у нас настоящих советских кар­тин сотни лежат, потому что их некуда выставить. (Аплодисменты.)

Я немножко, как говорится, взволнован, потому что я действительно люблю советский народ, советскую культуру, советскую Родину и советское искусство.

Вот поэтому, товарищи, я думаю, что мы сделаем очень хорошо, если здесь решим построить, ну, как сказать, вот таких двадцать залов: очень красивые люстры, стекла такие. В конце концов, черт возьми, так почему для народа не создать такую настоящую галерею советского искусства.

И еще один вопрос, который меня очень заинтересовал. Я хочу еще об одном вопросе сказать. Это очень важный вопрос, это вопрос, связанный с молодежью. Я думаю, что мы будем не правы, если мы будем с молодежью разговаривать только вот так: бить по голове, это нельзя, это нельзя, это не то, это не то. Молодежь — это наше будущее, это те, которые будут строить коммунизм. И я уверен, что молодежь эта будет строить коммунизм, что она не вся...13 подгнившая. (Оживление, смех.) Она здоровая, а потому я и хочу сказать, что я за здоровое искусство, я против всякого отклонения от таких форм, которые вы все знаете.

Вот посмотрите, пожалуйста, сидит красивая женщина, она улыбается. Почему я должен из нее делать черт знает что, почему я должен ее расфасо­вать, делать ее гнилой. Кому это нужно?

Я нормальный человек, я люблю спорт. Один мой приятель говорит: противно смотреть, когда ты бегаешь. Ну, говорю, тебе противно, а мне это нравится. Так давайте делать то, что нам нравится, все здоровое.

Вот почему я люблю античное искусство, вот почему я люблю Пушкина, вот почему я люблю настоящих больших художников, которых почитаешь и дыхание улучшается.

Я великолепно, Никита Сергеевич, знаю западное искусство, у меня це­лая библиотека по абстрактному искусству есть, но я не абстрактный худож­ник Я вам скажу, что я их всех знаю, но это не значит, что они меня саги­тировали быть абстракционистом. Черта с два! Что заставляло их уважать меня? Я приезжаю в Париж, мне жмут руку: гражданин Дейнека. Да, я гражданин Дейнека. (Оживление.) Мне как-то один критик сказал; вот ты, Дейнека, хороший молодой художник, но если бы ты попробовал этот жанр, то был бы тогда совсем замечательным. Я ему сказал, что я не знаю французских женщин, я люблю русских девушек, почему я должен писать, как этот Мура, французских женщин. Правильно сказал, потому что я люблю русский пейзаж, русских ребят.

Никита Сергеевич, я тоже в Донбассе работал, рисовал. Я начал свою деятельность с «Безбожника»(77). Даже я смотрю сейчас, вроде нереальные картинки, без ретуши. Вы знаете, а эти шахтеры понимали, что я рисую.

Я думаю, что наш советский народ немного шире понимает искусство, чем его хотят некоторые представить. Я думаю, что мы за мечту, а не за натурализм. Мы за фантазию, мы за изобретательство; во всех областях у нас есть новаторство, а как только мы доходим до слова новаторство в изобразительном искусстве, так считаем — это почти фopмaлизм. (Оживление, аплодисменты.)

ИЛЬИЧЕВ. Слово имеет тов. Евтушенко. Подготовиться тон. Сергею Герасимову — кинорежиссеру.

ЕВТУШЕНКО. Я ехал сюда, в этот дом, в такси. Когда я сказал шоферу, что мне нужен Дом приемов вот там, на Мосфильмовской, он мне сказал: ага, в гости едешь к правительству.

Я ему ответил:

— А ты откуда знаешь?

— Да вот сегодня ехал со мной один человек, говорил, что там сегодня съезжаются писатели в гости к правительству и будет решаться вопрос, сказал ему один человек, будем мы писать правду или нет.

Так сказал этот писатель, фамилии которого я не знаю, потому что шо­фер не назвал. Я его спросил:

— А что ты ответил на это?

Он мне сказал:

— Ну, как что ответил, что думаю и что должен ответить, что не может быть так, чтобы наше правительство сказало писателям, что не надо писать правды.

Я думаю, что мы все это с вами и понимали, когда ехали сюда. (Аплодисменты.)

Я хотел бы вам рассказать немножко о последней встрече с Фиделем Каст­ро(78). Это произошло как раз, когда проводили Анастаса Ивановича14 и, по со­вести, Фидель не очень хотел его отпускать с Кубы, потому что Анастаса Ива­новича считали уже кубинцем. И вот он после приехал с аэродрома прямо ко мне, и мы с ним говорили 4 часа. Я немного знаю испанский, и мы с ним говорили по-испански. Мы говорили о разных вещах и о многих серьезных проблемах. И вот в середине нашего разговора он у меня спросил: скажи, как ты думаешь, Хрущев мог не делать на XX съезде вот того самого доклада.

Я подумал и сказал ему, что, видите ли, конечно, он мог этого не делать, рано или поздно все равно это произошло бы, могло произойти просто не­множко позднее.

И тогда Фидель задумался, помолчал и ответил, как бы раздумывая вслух: это ведь огромный подвиг, в такой тяжелой обстановке сказать наро­ду такие страшные вещи; как же нужно верить в народ, как же нужно было верить в народ, чтобы сказать это.

Вы знаете, честно говоря, меня до сердца проняли эти слова. Это действительно правда, потому что все мы понимаем, какой великий подвиг совершила наша партия, наше правительство, лично Никита Сергеевич Хрущев, какой огромный акт доверия своему народу было это выступление. И сейчас вы сами знаете, что невозможно сегодняшнее время, пожалуй, невозможно сравнить ни с одним этапом развития нашего государства. И мы это, писатели, художники, композиторы, собравшиеся здесь, мы все это чувствуем ц чувствует это наша молодежь, как правильно сказал Дейнека (принимаем это сказанное за сказку), не вся сгнившая. Это было вроде оговорки, но иногда такие оговорки, к сожалению, принимают более обобщенный характер. Но об этом я скажу в другом месте своего выступления.

Ленин когда-то говорил, что Россия выстрадала марксизм. Это была замечательная фраза поэтическая и в то же время очень глубокая. Он говорил о времени царизма. Но я думаю, что в том-то и величие России, что Россия выстрадала марксизм и всеми ошибками построения социалистического общества, которых не могло не быть, это было совершенно естественно, потому что мы были первыми в реализации великой идеи социалистического го­сударства. И в том-то величайший подвиг советского народа, что он даже в концлагерях выстоял, не потерял веры в революцию. Наоборот, даже строя в таких страшных условиях, о которых написано в книге Солженицына, со­ветские люди не перестали быть советскими, не потеряли доброты и чело­вечности. И вот все мы знаем, что многие люди, даже умирая в сталинских тюрьмах, писали иногда своею кровью на стенах: «Да здравствует комму­низм!»

Года два тому назад меня нашел один старый человек. Он пришел ко мне в кирзовых сапогах, в ватнике и сказал:

— Это ты внук Ермолая? (Это мой дед; он был арестован в свое время и погиб в концлагере.) Вот я тебя искал. Я только что вышел, и я должен тебе передать последние слова деда.

Он мне рассказал, как умирал мой дед. Дед мой был сибиряк, партизан, настоящий революционер; может быть, он и не особенно разбирался в кни­гах Маркса — Энгельса — Ленина, но по сути жизни своей он был настоящий марксист, настоящий ленинец.

Этот человек, пришедший оттуда, чудом вернувшийся оттуда, мне ска­зал, что вот он лежал, твой дед, на деревянных нарах и что-то хотел все время мне сказать:

— Ты должен увидеть внука моего, ты должен увидеть внука и сказать ему...

Я говорю:

— Что, что сказать?

У него губы почти не шевелились, и он сказал:

— Скажи ему, что он все-таки будет... Тот спрашивает:

— Кто, что?..

И уже почти нешевелящимися губами умирающий мой дед сказал:

— В коммунизме будет, так ему и передай.

Это были его последние слова.

И вот сегодня, я думаю, что я буду прав, если скажу, что мы сегодня все - и люди старшего поколения и люди молодого возраста, принадлежащие к той молодежи, которая вовсе не сгнила, товарищ Дейнека, — мы сегодня, может быть, как никогда, ощущаем то, что действительно будет коммунизм. Сегодня это понятно, как никогда. И я сегодня, как никогда, горд, что я сын нашего замечательного народа, именно выстрадавшего коммунизм, именно видящего уже его зримые черты.

В чем была главная ошибка Сталина, на мой взгляд. Я думаю, что Сталин не был уж таким циником, как его представляют, т.е. иногда он и был циником, но где-то внутри себя, мне кажется, что он все-таки верил в ком­мунизм. Но ведь коммунизм — это высшее воплощение правды.

ХРУЩЕВ. Это вы не совсем так говорите, что он, видимо, верил... Верил, и он не только верил, он был предан всей душой коммунизму. Он был ком­мунист, он был марксист — это знают, кто это может отрицать. Но вот как строить коммунизм.

ЕВТУШЕНКО. Тем лучше для Сталина. (Оживление.)

Я знаю, что коммунизм для меня и для всех нас является высшим вопло­щением правды. Но в чем была ошибка, мне кажется, Сталина, основная? Ему казалось, что правды можно добиваться ложью. Но ложь — это не толь­ко уже конкретные какие-то слова или какие-то конкретные действия. Иногда умолчание тоже бывает ложью.

И мне сегодня необыкновенно радостно видеть ту настоящую творче­скую атмосферу, ту товарищескую непринужденность, которая здесь, в этом доме.

Но позвольте сказать мне то, с чем я не согласен, как бы подумать вслух, потому что все мы находимся здесь не для того, чтобы аплодировать друг другу, а вместе думать.

Мне кажется, что борьба партии, а следовательно, и борьба писателей, которых называют верными помощниками партии, должна происходить на двух фронтах одновременно: против ревизионизма и против догматизма. Мне так же, как и всем вам, отвратительны шарлатаны от абстракционизма, визгливые слюнтяи-мальчики, которые только и занимаются тем, что ирони­зируют над всем прошлым, зачеркивают все прошлое, забывают о великих трудовых подвигах советского народа и о его военных подвигах и потом уже переходят и начинают на настоящее так же легко и непринужденно иронизи­ровать. Мне также отвратительна книга Есенина-Вольпина. С этим я реши­тельно и категорически боролся всегда — с проявлениями этой гнусной ме­щанской идеологии. И когда я был за границей, я дал такую хлесткую до­вольно оценку этой книжке, которую пытались выдать за произведение искусства. С этим я борюсь всей своей жизнью, всем своим дыханием и буду продолжать бороться, ибо борьба с ревизионизмом, как я уже сказал, — это один из фронтов сегодняшней борьбы партии и, следовательно, писателей.

Но я никогда не забываю о том, что мы должны бороться и против дог­матизма. Что такое догматизм в сегодняшнее, такое небывалое, как никог­да, ленинское, т.е. антидогматическое время? Догматизм сегодня, как ни­когда, есть форма ревизионизма, ибо догматизм противоречит самому духу нашего народа, самому духу нашей партии. И глубоко ошибаются те, кто думает, что догматизм сегодня находится в спячке. Догматизм действует, он действует, правда, в более хитрых формах, потому что он знает, что не полу­чит поддержки партии, если он будет действовать открыто. И иногда догма­тизм пытается обмануть партию.

Товарищи, вот разве секрет для нас всех, что Солженицына напечатали только тогда, когда книга попала в руки Никиты Сергеевича. Мы все с вами глубоко благодарны Никите Сергеевичу за это и нашему ЦК. Но давайте все разберемся, почему для Никиты Сергеевича и других людей, так обремененных большими государственными заботами, было необходимо читать книгу для того, чтобы эта книга была опубликована. Значит, есть кто-то или что-то, что мешает тому, чтобы такие книги, как книга Солженицына, появились.

Повторяю, догматизм живет и иногда прикрывается лозунгами партии чтобы, вооружившись ими, делать акции, противоречащие самой линии партии, если разобраться. Догматизм яростно хватается за мир.

Все говорят о ревизионизме, и иногда бывает, что товарищи забывают о борьбе с самим догматизмом, забывают, какую опасность этот волк в овечьей шкуре представляет.

Я подхожу к теме, которая горячо обсуждалась, к теме самой выставки Я не сомневаюсь, что руководители партии и правительства высказали са­мые искренние мнения, идущие от желания, чтобы искусство было лучше и лучше. Но я должен заявить, что в письме, которое зачитывалось здесь пол­ностью, под которым стояли подписи многих уважаемых людей, совершен­но отличных от меня по возрасту, есть определенное беспокойство, которое и я, и мы, многие молодые товарищи разделяют. Дело в том, что догматики пытаются использовать эти искренние высказывания руководителей партии и правительства в своих целях. Иногда эта цель продиктована их идейными позициями, а иногда, к сожалению, просто личными целями.

Таким образом, крича о ревизионизме, догматики пытаются представить что догматизма вообще сейчас не существует, что он как бы ирреален. Так например, возьмем эту выставку. Ведь на выставке шел разговор, критико­вали во всех статьях только работы абстракционистов и полуабстракционис­тов и произведения Неизвестного, и такие произведения уж совсем не абст­ракционистов, как Фальк, Штеренберга и других. Вспомните об одной ве­щи, те товарищи, которые были на выставке, сколько было на выставке какое количество, рядом с хорошими настоящими работами, сколько было бездарных, догматических работ художников.

Никита Сергеевич, вот, например, вы помните одну картину, написан­ную о вас, где вы стоите с рабочими какого-то цеха. Я вас очень люблю, вы для меня совершенно другой человек. Вы человек живой природы, русский, а это же картина бездарная. Я не понимаю, как она могла попасть на эту выставку и никто ни слова не сказал об этой картине. А разве это всем по­нравилось? Разве всем понравилась, тем простым людям, которые проходи­ли мимо? Вы знаете, что культурный уровень нашего народа необыкновен­но возрос. Там можно было видеть крестьян, приехавших из деревни, рабо­чих и интеллигентов. Они проходили мимо этой картины и просто пожимали плечами.

А разве там мало картин, на которых те же самые твердокаменные лица рабочих и колхозников, которые оглупляют большую внутреннюю сущность советского человека? А разве там мало картин такого кондитерского слаща­вого стиля. Но заметьте, товарищи, высказывания Никиты Сергеевича об абстракционизме некоторые люди использовали как средство спасти от критики тех самых художников, которые увеличивали и увеличивали в свое время культ личности до гиперболических размеров. Я не хочу обвинять всех художников, которые рисовали Сталина; многие это делали искренне, как и в поэзии. Если сегодня мы будем поносить творчество Симонова, Твардовского, Исаковского и других поэтов, которые писали стихи о Стали­не искренне, а иногда и очень хорошие, это может быть их трагедией, но ни в коем случае не угодничество. Я не хочу обвинять всех художников, но культ личности Сталина, как он проявлялся в искусстве, был страшен не что о самом Сталине писались стихи, рисовали картины, а страшен был тем, что искусственно принижались образы рядовых людей, оглупля­лись и примитивизировались простые люди.

Так вот, если вы посмотрите эту выставку другими глазами, то мы уви­дим много таких картин, которые в сущности для меня находятся еще во времени культа личности. Почему же ни в одной статье ничего не было ска­зано об этом?

Теперь об абстракционизме, о самом понятии. Я знаю, что я, может быть, не найду здесь поддержки, но я не могу этого не сказать, потому что я так думаю, так меня мой умерший дед учил, отец учил говорить то, что ду­маю, и вы так учите, Никита Сергеевич.

Вот теперь об абстракционизме. Во-первых, абстракционизм так же, как и реализм, может быть и плохой, и хороший. В этом я уверен. (Оживление.) Во всяком случае, если мы здраво разберемся во всем том положении миро­вого искусства сегодня, я не знаю, найдется ли человек, который будет от­рицать то утилитарное значение абстракционизма в архитектуре, в декора­тивных тканях, в новых модернах линий различных машин.

Много развелось сейчас шарлатанов, отвратительных пачкунов. И когда я был в Америке на последней выставке в Нью-Йорке, то мне пришлось давать бой, страшный бой этим пачкунам от искусства.

Но возьмем, скажем, Пикассо, у Пикассо есть картины разных периодов; у него есть картины и абстрактные, и полуабстрактные, и картины многих разных стилей. Неужели мы можем исключить этого художника за то, что он вечно экспериментирует, за то, что он вечно ищет; неужели мы можем его исключить из рядов художников, которые мечтают о том, чтобы на зем­ле был построен коммунизм?

Я вот вспоминаю Кубу. На Кубе в основном художники-абстракционис­ты; не все, но их много. Это люди, преданные революции, люди, всегда готовые умереть за революцию, и я хочу в заключение рассказать одну ис­торию небольшую. Когда-то должен был быть штурм президентского двор­ца в Гаване; люди должны были, человек 30—40, укрыться в маленькой хи­барке и ждать приказа; они ждали сигнала к атаке. Каждый из них зани­мался своим любимым делом: кто писал стихи, кто писал картины. Были среди них два художника: один — реалист, другой — абстракционист. И вот один писал картину в своем стиле, другой писал картину в своем стиле. И надо сказать, что они страшно спорили и дискутировали и даже чуть-чуть не побили друг друга, их товарищи вовремя разняли. Но потом прозвучал приказ к атаке, они поднялись, они вместе пошли и вместе умерли за рево­люцию.

Поэтому, мне кажется, что нужно очень бережно, очень бережно оцени­вать художников. Вот Эрнст Неизвестный. На мой взгляд, это человек заме­чательного таланта. Здесь не лучшие его работы. Но, например, «Мальчик с мышью», которая здесь стоит, мне очень нравится; очень необыкновенно человечная скульптура. Эта скульптура показывает затравленного фашиста­ми мальчика в концлагере, который прячет мышь — эту единственную иг­рушку, которую он имеет в концлагере.

Но дело не в Эрнсте Неизвестном. Я просто хочу предупредить. Да еше раз вспомним хорошие слова: как бы мы не выплеснули с водой пе^ КЗ в наших спорах. ''^^н-

Вот туг была одна деталь, Никита Сергеевич; честно говоря, мне не бенно понравилось, что вы сказали. Вы сказали, что давайте дадим пас^*^" та, пускай они едут за границу. Я знаю, например, Эрнста НеизвестГ''" очень хорошо.

^ ХРУЩЕВ. Пусть они проявят там талант.

ЕВТУШЕНКО. Я знаю его как человека, который прошел войну все тело изрублено осколками. И я уверен, что если по отношению к молодым художникам, и в частности к Эрнсту Неизвестному, будет проявлена большая забота, то из них получится, если они сами трезво отнесутся к критическим замечаниям. А в частности, он с большой любовью говорил о вас, несмотря на то, что вы его здорово ругали.

^ ХРУЩЕВ. А может, горбатого могила исправит, как говорят.

ЕВТУШЕНКО. Но я думаю, что все-таки сейчас время, когда исправляют не могилами, а сейчас время, когда воспитывают жизнью. (Аплодисменты)

ИЛЬИЧЕВ. Слово имеет тов. Герасимов. Подготовиться тов. Серебряковой.

ГЕРАСИМОВ. Дорогие товарищи, видимо, сегодня основным условием для выступающих является краткость — очень большой список ораторов как мы слышали, постараюсь придерживаться этого условия.

Ну, я думаю, что можно согласиться с шофером такси, который вез сюда Евгения Евтушенко, в том смысле, что встреча эта является признаком того что партия и правительство закладывают фундамент правды в нашей лите­ратуре, в нашем искусстве, хотя, по сути говоря, процесс этот длится не первый день и не первый год. Но на новом этапе, как мы выражаемся, в высшей степени важно и полезно поговорить на эту важнейшую тему, и от лица киноработников я готов выразить глубочайшую благодарность ЦК, его Президиуму и правительству за то, что такая встреча состоялась сегодня.

Туг говорили о правде. Дело это, несомненно, сложное, может быть, са­мое сложное при всей, видимо, его простоте. Ну, скажем, повстречал чело­век на улице старичка седого с большой бородой и прошел мимо и запечат­лел в своем сознании его внешний облик, правдиво запечатлел. А это был, скажем, Лев Толстой. Ну, так в чем же тут правда, в том, что это хилый старичок, или это великий гений великого народа? Видимо, надо постигать, видимо, надо, так сказать, углубляться в суть явления для того, чтобы по­нять всю глубину правды. В том-то и беда, что видимость правды функци­онирует в искусстве за истину, за правду. Если бы двигаться этой дорогой, то мы могли бы бесконечно оплакивать множество сирот и убогих...15 в раз­ные годы, трудные годы, пережитые нами всеми вместе, становления и за­крепления в мире советской власти. Можно было бы, так сказать, занять позицию в высшей степени либеральную и межумочную в отношении вра­гов, которые мешали этой власти, вследствие того, что они тоже люди, у

них тоже есть матери, дети.

Сложная штука правда, вот в чем все дело, и штука, непрестанно лежа­щая на грани сражений, на грани боев. Поэтому сейчас особенно интерес­но, что и сегодня на этой встрече, так сказать, глухие раскаты этой борьбы непрестанно возникают и должны возникать; с моей точки зрения, пугаться этого нечего.

Я с огромным интересом выслушал Евгения Евтушенко, человека в выс­шей степени мужественного, поэта, по-моему, в высшей степени талантли­вого. Но, конечно, не со всем из того, что он сказал, смог бы согласиться.

Но прежде всего, видимо, при всей краткости выступления нельзя обой­ти молчанием, допустим, просто ленинской теории познания, без которой невозможно начать разговор о реализме или антиреализме. Просто невоз­можно. Ну, уж если пошел разговор на эту тему, то как же тут отмолчаться; ведь там же не так все просто.

Так вот мы недавно вспомнили известный тезис Ленина о том, что про­цесс отражения, как он говорит, не зеркальный, а зигзагообразный, требую­щий отлета фантазии от действительности. Ну, надо внимательно вдуматься в это поразительное открытие, в это поразительное определение. Для того чтобы осознать предмет, необходимо сличить, сличить его со всем опытом, со всем общественным опытом человечества и личности. Но адресуется он, этот процесс, всегда к здравому смыслу и к здравой психике. Вот с этого и надо начинать, к здравому смыслу и здравой психике, к тому нормативному восприятию мира, без которого невозможно сговориться двум людям о еди­ном предмете.

Ну, конечно, художник — сосуд очень сложный, вместилище разнооб­разных страстей, и, конечно, он видит явления в каких-то оттенках свое­обычно, своеобразно. Вот мы, здесь сидящие, видим пять люстр, их пять. Мы видим, что они сияют светом. Мы видим, что потолок наверху, а пол внизу. Это неизбежно, для всех совершенно одинаково. И странна позиция художника, который хочет начать разговор с того, что все это истинно не так, что может быть воспринято иначе при желании. Все можно сделать при желании. Можно и опровергнуть любую истину в интересах субъективного реализма, выражаясь научно.

Вот поэтому я думаю, что разговор, поскольку разговор серьезный, в та­ком серьезном разговоре, да перед лицом партии и правительства, здесь не стоит душой кривить.

Вот здесь сейчас, в этом предыдущем зале выставлены картины. Не все они мне нравятся, скажу откровенно. Некоторые из них я люблю, знаю их давно, эти картины, и жалею, что чересчур давно знаю, лучше, чтобы там было больше новых работ на уровне реализма. Но часто приходится адре­соваться к старому, так как новое не часто рождается. Но там все-таки есть, смотрите, Н...16 Дейнека, Пластов, люди в высшей степени различных тенденций в изобразительном искусстве, но все они реалисты. Они реалис­ты. Ведь, собственно говоря, здесь выступал Дейнека с очень пламенной и, может быть, несколько противоречивой в чем-то речью, но я его знаю мно­гие годы и бесконечно люблю его и его творчество. Оно мне близко как раз тем, что я в нем вижу сохранившуюся меру здравого смысла в отношении видимого мира и то субъективное начало, которое выражает по сути объек­тивный дух народа, молодость его, революционную его закваску, силу. По­этому он дорог нам, потому что он и новый, и живой, и жизнеутверждаю­щий, и энергичный, и свежий всегда, притом что человек уже не молодых лет.

Вот о людях больше другого направления и формы в искусстве. Но здесь речь идет не об оттенках, речь идет, по сути говоря, о том, как быть с нормальным мнением, как быть с нашей революционной эстетикой. Получилось так, что в отношении буржуазного академизма искусство Маяковского скажем, искусство, ну хотя бы и того же Дейнека, может быть отнесено к разряду левых форм, левых в отношении буржуазной традиции. А сейчас левыми числятся люди, которые отрицают, по сути говоря, разумное, на­родное начало в искусстве.

Левые ли они? Мне кажется, что они все-таки скорее правые, так как революция не терпит отступления в этих вопросах и межумочного истолкования некоторых важнейших проблем.

Беда заключается все-таки более всего в том, что мы не сталкивали лоб со лбом художников, ищущих не там, где лежит, с народом, который при­зван потреблять искусство, историей призван, с тем, чтобы выстраивать свое миропонимание на более совершенной, на более высококультурной ос­нове. И как же с этим не посчитаться.

Я не знаю, Никита Сергеевич, правильно ли мы делаем, когда, по сути, не даем возможности показать свои произведения крайне левым...17 перед ли­цом народа, молодежи, студенчества, рабочего, прежде всего рабочего класса. Я не знаю, нужно ли устраивать особенно широкие выставки с вернисажами, но, скажем, вытащить любую такого рода выставку на завод ЗИЛ, на «Серп и Молот», ну, чтобы художники послушали голос народа, чтобы послушали, что скажут люди по поводу их творчества, советские люди, ради которых они жи­вут, ради которых они творят. Я почти не сомневаюсь в том, что впечатление на них было бы чрезвычайно сильное, от критики простого человека, кото­рый смотрит и хочет понять, что же там заложено, какие страсти туг бушуют. Потому что, несомненно, среди молодых людей, занимающих крайне... пози­ции, наверняка есть одаренные люди и находятся под влиянием, с одной стороны, очень сильных идеологических буржуазных влияний и, с другой сторо­ны, так сказать, находятся в кругу, тесном кружке часто очень, друзей, где необходимо выступить с необычайно экзотической, так сказать, и феноме­нальной позицией, ибо прослывешь в другом случае ретроградом, скучным человеком, бездарностью и т.д. И наступая на собственный ясный голос, они занимаются копизмом, подражательством во имя того, чтобы показать, что и мы не лыком шиты и мы можем так учудить, да еще и почище.

Но это проходит, как корь, когда человек сталкивается с мнением народ­ным, с которым он хочет или не хочет, а обязан посчитаться вследствие то­го, что он художник.

И теперь уже, если переходить к вопросу, который, собственно, я должен представлять в силу принадлежности к своему цеху, если говорить о кине­матографии, то я должен сказать, что, как мне думается, — здесь я не хочу давать излишних авансов, — но вследствие более близкой связи с народом, вследствие того, что мы не на пленэр выезжаем; а абстракционистам, собст­венно говоря, пленэр и не нужен, им достаточно кабинета своего для того, чтобы создать абстрактную композицию, так как ведь дело не связано с на­турой, не связано с жизнью, он, так сказать, все это из головы в конечном счете воссоздает, из своих, так сказать, нервных толчков, из того, как сраба­тывают в нем какие-то биотоки, воспринявшие те или иные явления внешней природы, — так вот, стало быть, нам легче с этим, потому что мы все время связаны с народом неразрывно. Каждая картина имеет в своей практике так называемую натуру, т.е. природу, деревни, села, завод, город. Мы уезжаем, встречаемся с людьми, и нам поэтому легче, мы меньше подвер­гаемы своего рода мучительной практике. И то новое, молодое, что рождает­ся у нас сейчас, в этом смысле вызывает мало сомнений, с моей точки зре­ния То молодое, что связано сейчас с именами присутствующих здесь ху­дожников. вот Алов, Наумов, Тарковский и другие товарищи, мне кажется интересным, притом что тут тоже я вижу известные черты и подражания, попытки пробовать иным способом делать свое искусство. Но. видимо, уж такова природа нашего искусства, в высшей степени народного, что здесь шибко не зарвешься, слишком многие проверяют это дело.

Так что, стало быть, почему я и начинаю с живописи и склонен, может быть, даже обратиться к литературе, потому что там таких примеров пока что значительно больше. Мы стоим сейчас в позиции отчетливой борьбы направлений. Я не могу считать эту борьбу что ли настолько ожесточенной, что она приобретает характер классовых битв. Не в нашей стране таким явлениям рождаться. Но мне думается, что мы сделаем плохую услугу новому искусству, которое у нас, несомненно, будет вставать на ноги все более и более активно, если не займемся какой-то позицией разъяснения, серьезно­го глубокого и теоретического обоснования.

Мне кажется, что основной бедой является то обстоятельство, что мно­гие и многие, пробующие свои силы в искусстве, демонстрируют чрезвы­чайную теоретическую слабость, теоретическую, так сказать, необразован­ность, неосведомленность и поэтому залезают в дебри совершенно, считая, что они открывают новый мир. А многое уже сказано и сказано всеми и практикой подтверждено.

Вот недавно Маяковский выступал как пример необычайно трудной и левой формы. Он стал классиком сейчас для нас. Потешно видеть, как не­которые молодые литераторы считают его старомодным, ретроградным, считают, что все эти позиции уже пройденный этап, что надо уже обратить­ся, как говорит наука, к диффузным, социально не осмысленным звучани­ям с тем, чтобы достичь истинной новизны, расчленить понятия, разорвать слова, фразу разбить на части.

Мне думается, что все-таки искусство предусматривает восприятие. Не может быть иначе, не может быть иначе. Если масса людей говорит, что это непонятно, я не могу это воспринять, смешна позиция художника, который утверждает, что он прав в силу того, что его импонентная сущность этим наслаждается. Пусть занимается этим сам перед лицом своей семьи, близ­ких родственников. Выходить перед народом нельзя с этим, нельзя. Народ за это сурово накажет и будет прав.

Еще одна, так сказать, форма в этом смысле, напоминание, суровая весьма. Формализм — дело не новое, им, как говорится, и в античности грешили. Но остались для мира и народа великаны. Это напоминание всем художникам, я думаю. Остались те самые люди, которые не имели в виду прославляться, сжигая храмы, а творили храмы от века и до наших дней. И каждый, кто должен остаться для человечества и своей родины, вот об этом, следовательно, должен основательно задуматься.

Я не могу назвать в конечном счете ни одного из формалистов чистого толка, который запомнился бы человечеству и сел бы рядом с великанами, подобными Бетховену, Толстому, Леонардо, Микеланджело, т.е. с велика ми. вечными великанами реализма.

И еще одно соображение. Реализм, с моей точки зрения, безграничен, безграничен, пока он реализм. Он может быть осложнен любыми средства ми художественного раскрытия факта, явления, действительности, предмета, но цель остается у реализма одна: не запутать мир, не испугать человечество, не отбросить его, а украсить мир, помочь человечеству понять себя, понять предмет жизни, насладиться им. Ну, и как же материалисты, которые это сделали истинной целью человечества, как же они, оставаясь н мистических позициях, на позициях непознаваемости, могут претендовал на активное участие в современном социалистическом искусстве. Чепуха несуразная, несуразная чепуха. И все потому, что в пределах моды, в пределах кривляния, потому что каждому хочется свое «я» показать.

И в заключение, чтобы не быть однобоким в этом вопросе, поскольку будут спорить люди, но невозможно также считать, что все остановилось невозможно считать, что формы, которые мы уже обнаружили и раскрыты миру, формы реализма остановились на века вечные. Мне кажется, это не менее опасным заблуждением.

^ ГОЛОСА. Правильно.

ГЕРАСИМОВ. Невозможно считать, что в театре все сделано, что в кино все сделано, в литературе все сделано, что в живописи все сделано, и наше дело только копировать предыдущих великанов. Время новое, новые и про­изводственные отношения и новые характеры людей рождаются, новые на­туры совершенно возникают, новый пафос, новые страсти. Почему, скажем если я выделил Дейнеку, потому что мальчишкой еще, увидев его работы я подумал: до чего же это похоже на наш век, вот тот же футболист знамени­тый, вот те же самые поразительные картины на Черноморье; до чего же похоже, сколько здесь света, воздуха, сколько настоящей веры вот в этого рождающегося нового прекрасного человека. Я думаю, что на этом пути Дейнека не все далеко исчерпал. Тут можно еще искать и искать.

Но во имя чего? Во имя утверждения жизни или во имя того, чтобы за­явить всему человечеству: все в мире, в общем, так сказать, на круге своем станет, как по Шт...18 все замкнется, все пойдем на дно, поэтому не трать, кумы, силы, спускайтесь на дно и да здравствует все, что подчеркивает ту правду жизни, что все мы смертны, смертны и смертны, — пафос современ­ного западного искусства.

А мы любим жизнь до старых лет. Так позвольте нам наслаждаться жиз­нью также и в нашем искусстве. (Аплодисменты.)

ИЛЬИЧЕВ. Товарищ Серебрякова, а затем товарищ Щипачев.

СЕРЕБРЯКОВА. Трудно мне подыскать слова, которые отразили бы чувства, бушующие сейчас в моем сердце. Я могу лично, от всего сердца выска­зать свою благодарность тем, кому я обязана своим вторым рождением, воз­вращением к свету из бездны. Мне хочется особо от всего сердца поблагода­рить мужественнейшего из борцов с культом личности Никиту Сергеевича Хрущева. (Аплодисменты.)

Час за часом наша партия, руководители партии и правительства и Никита Сергеевич Хрущев воссоздают ленинские нормы жизни. И мы, по­коление, участвовавшее еще в Гражданской войне, ощущаем радость бытия, кипения мысли, внутреннюю свободу, которая была отличительной чертой 20-х и начала 30-х годов. Именно это, вновь обретенная полная свобода мыслить и творить, накладывает на нас, писателей и работников творческих, огромную ответственность.

Для меня слово «писатель» звучит не только как художник, но и как мыслитель. Встречаясь часто с читателями, читая их письма, я убеждаюсь в том огромном значении, которое имеет для воспитания людей каждое бро­шенное нами слово, высказанная мысль и особенно наши произведения.

Страна наша сейчас настолько сильна и монолитна, что партия смогла поднять завесу над тем, как чудовищно извращалась советская законность при Сталине, как безвинно гибли многие верные идейные ленинцы. И еще раз, как в годы Ленина, мы понимаем, что партия — это и есть подлинная правда, что партия — это бесстрашие.

Недавно я увидела свою учетную партийную карточку, нынешнюю. Она действительно символична и парадоксальна. С 1936 года она пестрит такими записями: Семипалатинская следственная тюрьма — 2 года; внутренняя следственная тюрьма — 2,5 года одиночного заключения, 3 года — Влади­мирская каторжная тюрьма; перечисляются лагеря, где я была в течение 10 лет, и два года ссылки. Всего ровно 20 лет, которые не изъяты из моего партийного стажа. И таковы карточки многих вернувшихся из заключения, полностью реабилитированных коммунистов. Партийный стаж наш не пре­рывался. Коммунисты, как правило, оставались коммунистами и в сталин­ском заточении. Там тоже, как и на фронтах Отечественной войны и в фа­шистском плену, в тяжелейших условиях и в постоянной опасности прове­рялся советский человек.

В течение последнего времени мне пришлось прочитать ряд неопублико­ванных пока рукописей о годах культа, и снова я убедилась, сколько опас­ностей встает перед писателем, берущимся за такую тему. Какова цель таких книг? Подчас — и это самое плохое — писателей привлекают сенсацион­ность и возможность смакования ужасов.

Да, товарищи, ужасы были. Сама я порезана ножом следователя за то, что отказалась подписать оговор на себя и на других лиц, и горжусь этим. Пять шрамов на моей груди — свидетельство того, что партия и советский народ воспитали во мне твердого и верного ленинца. Но не это, не униже­ние, не пытки, не голод, не непосильный труд, не отобранное право мате­ринства, не тоска по детям и многолетнее одиночество, были главной траге­дией каждого из нас. Трагедия была в боязни за судьбу пролетарской рево­люции, за судьбу партии, с которой и о которой никогда не рвалась наша связь. Когда мы камнем шли ко дну, по воде расходились круги. Эти круги — наши дети, наши матери. Но когда началась война, у каждого в нашей семье кто-нибудь пошел воевать на фронт за советскую власть, за партию. Я отбывала седьмой год заключения на Дальнем Севере, а муж моей стар­шей дочери офицер-минометчик, коммунист геройски погиб в это время под Балтой. Отец моей младшей девочки, родившейся в заключении в пору войны, вольный человек, также пал смертью храбрых при форсировании Днестра. И в заключении я получила похоронную и рыдала вместе с овдо­вевшей солдаткой, женой одного из наших надзирателей, потерявшей на фронте мужа.

Да, не так это просто было. Много мерзавцев, садистов, таких как Абаку­мов, встречалось на нашем пути. Но вряд ли найдется хоть один заключенный, который не встретил бы и в органах, и в охране честных советских людей, которые верили в нашу невиновность и подчас спасали нас, рискуя собой.

В трудные для страны годы Великой Отечественной войны мы, заклю­ченные, трудились и шли бок о бок с вольными.

Отличительной, страшной особенностью нашего заключения в годы культа было то, что мы всегда оставались подследственными. Дьявольская, ненасытимая страсть фальсифицировать процессы и обвинения приводила к тому, что нас опять и опять начинали пытать допросами, добавляли сроки и прочее. И некоторые, безвинно пришедшие в тюрьмы люди, не выдерживали, души их гасли, воля ломалась. Но огромное большинство представителей советской интеллигенции прошло все муки с тем же мужеством с каким сражались их близкие в Отечественной войне. И сила их духа, победившая смерть, была в глубокой убежденности, в мощной идейной закалке, т.е. в том, что мы называем идеологией.

В последнее время на страницах наших журналов и газет появились художественные, подчас весьма талантливые произведения, как повесть Сол­женицына и другие. Конечно, еще сказано очень мало и обобщения о культе нет. Книги о 1937 и 1949 гг., если они будут исторически правдивы, спо­собны принести пользу и будут еще и еще раз утверждать величие учения Маркса — Ленина, которое помогло нашей партии преодолеть все это.

Но мне кажется, что главное при этом не забывать, что помимо воли отдельных людей одновременно действовали объективные законы развития советского общества, открытые еще Марксом и Лениным.

Страна набирала силы, хотя это и сопровождалось ненужными, неоправ­данными подчас страданиями, и в искусстве появлялись тогда выдающиеся произведения литературы, искусства, музыки, живописи. Таким образом, без широкой объективной исторической перспективы всякое произведение о тра­гических днях культа будет неправильным и может даже стать вредным. Я не хочу сказать, что их не надо. Их надо, я сама хочу написать такую книгу. Я говорю лишь о том, что тема эта чрезвычайно опасная, трудная, важная и может быть столь же полезной, сколь вредной; и поэтому писатель, берущий­ся за эту тему, должен отдавать себе отчет, что он касается большой трагедии и что партия наша жива, что партия растет, что страна крепнет и нельзя отри­цать огульно все. Это говорю я, как ни кажется, может быть, некоторым странным, а коммунистам это кажется и советским людям натуральным, го­ворю я, которая, казалось бы, после 20 лет могла бы говорить о другом.

Так что тема эта весьма партийная, весьма важная тема, и поэтому, това­рищ Евтушенко, совершенно закономерно, что книга, которая вышла сей­час, прошла через ЦК партии, потому что просто ужасы, мы знаем, печата­ли белогвардейцы и в 30-х годах, и о лагерях, и обо всем. В конце концов, мы уже знаем много картин и много книг о фашистских лагерях смерти, там было, может, и не страшнее, по-всякому. Трагедия была не в этом. И книги эти нуждаются в большой и, конечно, в сердечной проверке писателя, но также и в проверке партии.

^ ГОЛОСА. Правильно.

СЕРЕБРЯКОВА. Теперь я хочу коснуться одного вопроса, который меня очень волнует. Я уже на этом останавливалась. Что не надо забывать... 19 я это говорила.

Есть и другая форма лжи, чрезвычайно тоже опасная. Я согласна вполне Евгением Евтушенко, когда он говорит о том, что и стихи Твардовского, восхвалявшего Сталина, и других поэтов, это не может считаться сейчас в активке против них. Нет. В то время и мы, сидящие в тюрьмах, очень долго считали, что Сталин ничего не знает, что нас допрашивают, режут и держат на сковородке, как меня, лишают здоровья и прочее для того, чтобы мы подписали, потому что его будут этим обманывать. Так что ничего нет уди­вительного, что здесь был какой-то гипноз, и в этом и есть опасность культа, что люди находились под большим воздействием почти гипнотической силы. Но меня беспокоит...20

^ ХРУЩЕВ. Остановитесь, пожалуйста... Якир, когда уже его осудили и расстреливали, крикнул: «Да здравствует Сталин». Якир!

СЕРЕБРЯКОВА. И это вполне, вполне понятно, потому что каждый из нас прошел через это...21

^ ХРУЩЕВ. Он считал, что обманут Сталин, и он принимает смерть.

СЕРЕБРЯКОВА. Так было с нами. Но есть и другая...22

ХРУЩЕВ. Извините, я вас перебью. В Якира Сталин верил. Действитель­но это же было подброшено разведкой Гитлера, немецкой разведкой и ошельмовали их, и Сталин поверил. Он ведь не потому убил Якира, Корка и других лучших наших командующих, что он хотел их убить; а вот он пове­рил, что они предатели, и в этом трагедия. Я извиняюсь, товарищ Серебря­кова.

СЕРЕБРЯКОВА. Я хочу сказать о том, что, мне кажется, что писатели, которые Б эти годы именно не были репрессированы, не сидели, так сдела­ли бы хорошее большое дело, когда описали бы правдиво, как они прини­мали Сталина и все. Но есть некоторые литераторы, которые в былые годы рьяно превозносили Сталина, возводили в божественное начало, широко пользуясь при этом его милостями и особым расположением, потрясая его письмом к себе, а теперь публикуют воспоминания. Я говорю о вас, това­рищ Эренбург, который, наоборот, изображает себя чуть ли не жертвой. Они же копаются в мусорных ямах истории и выдают отрытую там ветошь за жемчужные зерна поэзии.

^ ГОЛОСА. Правильно. (Аплодисменты.)

СЕРЕБРЯКОВА. Совсем недавно в кремлевской больнице мне довелось беседовать с одним из самых приближенных к Сталину людей. Я могу на­звать его фамилию, мы говорим здесь в своей среде, и мы должны говорить правду, это — Поскребышев. Ныне он, конечно, не у дел. Но писательский зуд толкнул меня к этому, одному из моих палачей. Он рассказывал мне и другим присутствующим — нас было много, — что Сталин любил, защищал именно этого писателя, который изо всех сил сегодня старается прослыть чуть ли не жертвой культа, и обещает дать развернутую книгу о 1937 г. Мы будем рады этой книге, если она будет правдивой.

Худо и то, что именно данный писатель сейчас, пользуясь игрой в стра­дальца, в правдолюбца, к сожалению, как-то воздействует и на молодых. Мы видим это на столе, мы видим это в разных проявлениях размены иде­ологии на медные пятаки. Видим, как другие молодые талантливые писатели уходят в интим, как здесь кто-то говорил, в альковную лирику. Я не имею в виду поэта Евтушенко, это совершенно к нему не относится, он делает сейчас большое и полезное для партии дело; я имею в виду других талантливых писателей, которых, может быть, это наша беда, что мы не разглядели, как-то упускаем людей.

Но я хочу сказать, что есть только одна или, вернее, две столбовых дороги: одна столбовая дорога — капитализм, а другая столбовая дорога – коммунизм. Невольно, может, даже не желая этого, некоторые писатели, особенно молодые, к счастью, не все, их немного, попадают в кювет между этими двумя дорогами, по образному выражению Есенина, они оказываются в узком промежутке и становятся, пусть временно, промежуточными писателями. Им зачастую кружат голову успехи у чуждых нам людей, и он стараются потрафлять их вкусам. Но советские люди, которые понимают" стоят за сосуществование государств с разными системами, помня учение Маркса — Ленина, отрицают сосуществование, компромиссы в области идеологии. История учит нас сколь это опасно и как потом уже приходится тяжело за это расплачиваться.

У нас есть только одна единая идеология, и мы должны служить ей все­ми средствами, которыми располагаем. В этом залог процветания нашей ли­тературы, искусства, всего нашего народа.

И заканчивая, простите, я заняла у вас много времени, я хочу еще раз сказать и напомнить, что, ведя борьбу против культа личности и самовлас­тия, сотворения кумиров, мы не можем забывать основные положения марксизма-ленинизма о роли личности в истории. Нам ли не знать – мне как-то неловко повторять, — чем являются Пушкин, Толстой, Горький для литературы, Чайковский, Мусоргский, Репин и многие другие, как обогати­ли они безмерно искусство. Точно так же велика роль отдельных выдаю­щихся людей в развитии революционной теории и практики. Уравниловки в талантах и способностях людей нет и не может быть. Равенство во всех пра­вах не снимает разности дарований.

Наша страна богата замечательными людьми во всех областях творчест­ва, и впереди их ведет к победе коммунизма Центральный Комитет и наш глава партии, дорогой очень любимый нами Никита Сергеевич Хрущев, (Аплодисменты.)

ИЛЬИЧЕВ. Слово имеет товарищ Щипачев, за ним товарищ Эренбург.

ЩИПАЧЕВ. Я, товарищи, вероятно, переоценил свои силы. Я выступаю только с этой маленькой бумажкой, хотя и сам, и другие — никто меня ора­тором не считают. Но попробую сказать то, что я думаю.

Всем известно, что наше искусство и наша литература в большую силу работают на коммунизм и в нашей стране, и за границей. Кто бывал за гра­ницей, тот знает то великое оплодотворяющее влияние нашего искусства и нашей литературы на все слои общества.

Я не считаю себя знатоком живописи, но беру на себя смелость начать несколькими словами именно с этого. Та мазня, будь это абстракционизм или натурализм, заслуживает и гневного, и презрительного отношения. Я бывал за границей и всегда заходил на выставки современной живописи. И когда я попадал в залы, где выставлена подобная живопись, мне хотелось как мож­но скорее выйти на чистый воздух.

Товарищи, будущее в искусстве конечно же за реализмом. Но только на­до помнить вот что: тот социалистический реализм, о котором мы говорим, имеет тысячи граней, а мы, возможно, увидели только десятки граней. Нужны поиски и поиски, дерзания и дерзания. И здесь должна быть большая проникновенность, большая бережливость, чтобы иногда настоящие поиски не зачислить в некий формализм или что-то вроде этого. Я просто хочу подчеркнуть, что здесь должна быть большая бережливость. Я знаю, что я не имею права занимать здесь много времени, но мне несколько слов хотелось бы сказать о литературе, в частности о Московской писательской организации, которой я волею судеб являюсь председателем. Мне не доводилось выступать в присутствии Никиты Сергеевича Хрущева, в присутствии членов Президиума, поэтому я особо волнуюсь и прошу изви­нить заранее, если я что-то, может быть, упущу или скажу не совсем точно.

^ ХРУЩЕВ. Я только могу тов. Щипачеву посочувствовать, что черствый хлеб председателя Союза писателей. (Оживление.)

ЩИПАЧЕВ. Я уже один инфаркт получил и как бы не получить второй, опасаюсь немного. (Оживление.)

Мне хочется сказать со всей искренностью, не кривя душой.

ХРУЩЕВ. Почему я так говорю? Когда-то, в далекие прошлые времена, я был секретарем Краснопресненского райкома партии и там была ячейка пи­сательская. (Оживление, смех.)

ЩИПАЧЕВ. Вы уже сейчас не в нашем районе, позвольте мне хотя бы коротко рассказать об этой организации.

Конечно, время идет и организация уже не та. Это большой коллектив, у нас в организации 1400 человек. За последние годы много влилось новых дарований. Если еще года три тому назад мы не могли назвать ни одного человека моложе 30 лет, то сейчас мы уже можем назвать десятки фамилий, которых знает советский читатель, которых много знают за рубежом, но ко­торые еще находятся в районе 30 лет. Это весьма отрадно.

Творческий коллектив московских писателей прошел большой путь, он складывался давно, многие писатели прошли у нас Гражданскую войну, го­ды пятилеток. Большая группа писателей, почти большинство, если не все, прошли школу Великой Отечественной войны, годы культа и по-настоящему проверенные люди.

Я хочу заверить вас, Никита Сергеевич, и членов Президиума...23 Конеч­но, Московская писательская организация — трудная организация, потому что писатели, как и люди других профессий искусства, эмоциональные лю­ди. Иначе нельзя себе представить. Тут много симпатий и антипатий, одно­му нравится одна манера письма, другому — другая, и поэтому, естественно, столкновения, споры. Потом разные писатели шли разными путями и раз­ными путями пришли к коммунизму. Из разных социальных групп люди пришли.

Я только хочу заверить в одном, что обстановка в нашей организации хорошая. Вы еще летом сказали на даче, что в литературе хорошая погода. Позвольте вас заверить, что и сейчас есть эта хорошая погода. (Аплодисменты.) Существует спокойная, творческая, деловая обстановка. Писатели, как никогда, засучив рукава, работают, как никогда, появляется много хороших, интересных произведений.

Вот если говорить о поэзии. Тут Николай Матвеевич Грибачев, к сожа­лению, меня вынудил на некоторую с ним полемику. Мне не хотелось бы об этом говорить, не хотелось бы этой свары, а тут пахнет этой сварой. Нужно стоять выше этого. (Аплодисменты.)

Вот, Никита Сергеевич, несколько дней тому назад пpoxoдил вечер поэзии. Где, вы думаете? В Лужниках — во Дворце спорта. Там, кажется 15 тыс. помешается. В зале было битком и тысячи людей не попали на этот вечер. И что отрадно, Алексею Александровичу Суркову (он председательствовал, гора записок поступила, и среди этих записок не было каких-то с душком нехорошим по отношению к нашему народу, правительству или просто хулиганских записок. Это все были хорошие записки. Вечер прошел на большой высоте, и что отрадно, принимались особенно хорошо политические стихи. Такой поэт, как Вознесенский — сложный поэт, он еще в процессе становления, выступил со стихами, довольно усложненными — «Треугольная груша», за которые его критикуют и совершенно справедливо. Но он сейчас пишет поэму о Ленине(79) и там прочитал кусок из этой поэмы. И как его хорошо принимали. Роберт Рождественский, присутствующий здесь, выступал с гражданскими стихами. Пробудился какой-то большой интерес и прежде всего к гражданской поэзии, поэзии патриотической, воспевав' щей наш народ, коммунизм, наших людей.

И, конечно, просто нехорошо слышать, что у нас, видите ли, в секции поэтов восхваляются те поэты, которые позабористее ковырнут Советскою власть. Иногда встречаются стихи туманные, но чтобы кто-то сознательно приходил на секцию поэтов с тем, чтобы позабористее ковырнуть Совет­скую власть, — нет таких у нас. (Аплодисменты.)

Потом, Николай Матвеевич24 уже года три к нам вообще не заглядывал как мы его ни приглашали и записками своими, но никак, высокомерно смотрит на нас.

Разве можно сравнивать наши секции, что это, комиссии при ООН, ко­торые работают, видите ли, не в ту сторону? А в какую же сторону работает наша поэзия, выступая перед аудиторией в 15 тыс. человек? Она работаете ту сторону, в которую мы все идем, в которую идет наш народ.

Теперь мне хочется несколько слов сказать о том, что наша организация, ее руководство, наш президиум и партийный комитет большую заботу про­являют о молодежи. И было бы, конечно, преступно, если бы мы эту заботу не проявляли. Это очень сложно.

Вы знаете, кое-кто с легкостью руки в поэзии стали поговаривать, попи­сывать, что поколение молодых писателей — пропащее поколение, что это нигилисты, стиляги, это люди, чуждые партии, оторвавшиеся от лучших традиций советской литературы. Это неправда. Еще со многими молодыми писателями надо работать и работать, влиять на них. Вот мы провели пле­нум при Правлении нашей писательской организации, на котором стоял вопрос о молодежи. И, знаете, выяснилось, что это хорошая молодежь, пре­данная партии, которая любит и учится у того, что было, что есть лучшее в нашей советской литературе. Это хорошая молодежь, которая будет достой­ной нашей сменой, которая будет по-настоящему продолжать создание со­ветской литературы.

Потом кто-то говорил, что мы как бы противопоставляем молодежь старшему поколению. Неправда. В том докладе, который был на пленуме, половина доклада (она была опубликована) посвящена связи молодого поколения с предыдущим поколением. На этом все было построено. Это не есть что-то отдельное, это продолжение тех поколений, которые предшествовали этому поколению писателей.

Ведем мы и индивидуальную работу с писателями. Вот здесь Леонид Фе­дорович25 как раз упоминал стихотворение Евтушенко «Бабий Яр». Вот Евге­ний Евтушенко присутствует здесь. На одном моем творческом вечере в большой аудитории, где сидел и Евгений Евтушенко, мне задали вопрос, как я отношусь к этому стихотворению. Я ответил, что это стихотворение не в тот адрес направлено, что в этом стихотворении поэт должен свести счеты с Гитлером, с теми злодеяниями, иллюстрацией которых является этот Ба­бий Яр. Вот этого не хватает в нем. Если бы этот адрес был в стихотворе­нии, все бы по-другому звучало. В этом стихотворении не хватает, может быть, нескольких строк, которые должны повернуть все звучание этого сти­хотворения.

Есть большие трудности у нас в работе с молодыми. Скажем, вот те же Евтушенко, Вознесенский — это одаренные люди, это общепризнанные. И другие присутствующие здесь: Роберт Рождественский, Фирсов и другие молодые писатели. Им нужно видеть страну нашу, мир, за границей побы­вать. Вот Евтушенко съездил за границу, побывал в Африке, в Америке, на Кубе, в Финляндии. Какая отдача! Он побывал в Финляндии и написал сти­хотворение «Сопливый фашизм». Какую силу это имело, что переведено на десятки языков и что работает и работает на нас. Но с каким трудом удалось добиться, чтобы эти ребята попали за границу. Трижды Евтушенко отказы­вали в поездке за границу. А зачем? Если бы мы его не пустили за границу, мы бы не увидели добрую сотню настоящих публицистических гражданских стихов большого накала. А человек прикоснулся к африканской действи­тельности, к американской действительности, побывал в революционном котле на Кубе и как зазвучал его голос, голос гражданского поэта.

В частности, меня, как председателя, не раз стукали по макушке за то, что я иногда слишком добр с молодежью, что надо, дескать, ежовые рукави­цы иметь. Но я думаю, что сначала нужна доброта, а когда поэт в тебя пове­рил, когда он доверился твоему, хотя и маленькому, авторитету, тогда его не страшно стукнуть по голове. (Оживление.) Если он заслужил, он этому пове­рит, и он тогда примет это как должное. А если начинать сразу, то не всегда это удается.

Вот еще в докладе Леонида Федоровича было такое место очень интерес­ное относительно того, что у нас в поэзии много общечеловеческих тем, и это ставилось как бы в минус.

Конечно, есть темы прямого гражданского политического звучания, но мы — хозяева страны, мы — хозяева мира, нам принадлежит будущее во всей сложности, во всем его богатстве со всей этой величественной красо­той. И конечно же тематика наша должна быть очень широкой. На обще­человеческие темы буржуазное искусство потеряло свои права, оно не имеет права касаться общечеловеческих тем, они принадлежат искусству соци­ализма, коммунизма, потому что мы создаем общество, которое в недалеком будущем будет общечеловеческим обществом. (Аплодисменты.) И тема люб­ви, тема смерти, дружбы, красоты звезд и красоты женщин — все это до­стойно воспевания. Мы по-другому видим, мы имеем общечеловеческие темы и отказаться от этого - это значит все отдать на откуп буржуазному искусству. И тема материнства - это тоже наша тема. Поэтому, мне кажется, что это не совсем точно было сказано.

И последнее, чем я закончу, немножко на сниженном уровне. Тут Николай Матвеевич Грибачев говорил относительно того, что необходимы какие-то реформы в организации наших союзов. Я здесь совершенно с ним согласен. И действительно, у нас и Всесоюзное правление, и Российское, и Московское, во всех республиках, во многих областях. Надо упростить и удешевить, слишком дорого наша литература стоит народу, слишком много литературных чиновников развелось, нужно подсократить. В этом отношении нам видимо надо собраться и как следует подумать, чтобы наши союзы писательские больше упростить, чтобы они дешевле стоили и четче работали.

Вот на этом я, пожалуй, закончу. (Аплодисменты.)

ИЛЬИЧЕВ. Тов. Эренбург, затем тов. Серов — художник.

ЭРЕНБУРГ. Я сначала думал не выступать, потому что хотелось бы больше видеть молодых и слышать. Я к ним давно не принадлежу, так сказать, побудил меня личный уже упрек, и я, конечно, тогда уж ограничусь не только ответом

Я начну с того, почему мы, думая отправить письмо Никите Сергеевичу и ЦК шутя сказали о холодной войне в литературной среде. Конечно, не потому что мы думали кончать с идеологической борьбой против буржуазного мира. Мирное сосуществование не означает духовной мобилизации, наоборот она даст возможность настоящей идейной борьбы с буржуазной идеологией. Мы шутя употребили этот термин, может быть, не нужно было, думая что политические люди поймут, о чем мы говорим, что у нас холодная война – это рознь в литературной среде, некоторые остатки периода предшествующего, который теперь называется культом личности.

Вот был пример столкновения, мы уже слышали полемику Грибачева и Щипачева, обоих сдержанную, но по существу не на высокие идеологические темы, а какие-то хвосты взаимоотношений былых лет. Я не слышал, скажем, борьбы даже двух литературных направлений в их словах, почему они здесь должны были друг с другом спорить? Это все-таки объясняется тем, о чем я говорю, и, поверьте, что я это говорю абсолютно доброжелательно. Я считаю, что нам нужно действительно, — я уж не употребляю слово консолидация, оно чересчур научное слово, – просто нам нужно немножко лучше жить друг с другом.

Я вас понимаю, тов. Серебрякова, в вашем пафосе и нервах, но вы были несправедливы и сказали мне вещи, которые говорят мне только враги, вещи необоснованные. О том, что я был любимым писателем Сталина, я не знаю, письма от него я никогда не получал и в жизни только раз с ним разговаривал по телефону накануне войны. И дело касалось немцев, а со­вершенно не его любви ко мне. Возможно, Поскребышев это знает лучше меня, я охотно доверяю, но, как вы знаете, в любви важна взаимная любовь, а я в него верил и его боялся, и об этом пишу откровенно.

Конечно я не переживал того, что пережили вы, и никогда об этом не говорю; но что мне было легко, когда арестовывали моих друзей, когда мы говорили вначале в отчаянии: за что? Когда мы говорили (я это объясняю): неужели никто не скажет Сталину правду? Ведь мы же это говорили все в те годы.

Я приехал из Испании и узнал, что комиссаров, которые были там, арестовывают. И я должен был вернуться, я вернулся через полгода в Испанию, и я знал, что никому об этом не могу сказать, даже близким друзьям, потому что знать это — значит ослабить их боеспособность.

Я эту драму пережил, она меньше вашей, но дайте мне право. Я об этом рассказал, и это напечатано было в «Новом мире»(80).

Я говорю еще об одной вещи. Нам нужно говорить об этих вещах не в порядке искания ужасов, нам нужно объяснить молодежи, почему мы продолжали работать, почему мы продолжали стоять на своих постах. Это было нелегко.

Вот немножко я отвечу в одном месте косвенно Грибачеву, к которому у меня никакой неприязни ни литературной, ни личной нет. В 1949 году меня послали на 1-й Конгресс мира. Мне тогда очень не хотелось ехать. Я помню, как меня вызвал Григорьян, такой там был человек. В первый вечер, когда я приехал, Арагон начал меня мучить вопросами, что это значит у вас — рас­крытие псевдонимов в скобках. А я говорил Арагону, помните, там, скажем. Иванов, в скобках — Розенберг. Я ему сказал, расскажите, над чем вы рабо­таете А он мне говорит: нет, вы мне раньше ответьте на вопрос. Я ему гово­рю: я не знаю, о чем вы говорите.

Я пришел в гостиницу, лег, оделся и думал, что мне придумать, чтобы завтра утром уехать назад.

Вот я говорю здесь откровенно то, что было. И, между прочим, добавлю насчет отношения Сталина, что Сталин тогда вызвал редакторов и сказал: что это за безобразие, товарищи, это раскрытие псевдонимов, это пахнет антисемитизмом. Это были точные его слова.

Я не хочу заниматься психологией, раздвоением личности, тем, что у не­го осталось от тех книг, которые он читал, — идеология осталась одна, а практические дела были другими. В конце его жизни я видел это не раз, но я этого не понимал, а полное понимание случайно пришло ко мне, просто я увидел один документ за месяц до смерти Сталина.

Чем был Сталин для народа, вы знаете. Вот мне один человек сказал, что туфля папы Петра в Римском соборе вызывает у неверующего волнение, потому что губы стерли камень. Это производит впечатление — камень, ко­торый стерли человеческие губы. Это была вера, которая нам очень чужда и с которой мы боремся всеми средствами. Но я хочу сказать, что, когда я видел солдат, которые шли в бой за Сталина, для меня Сталин рос и я счи­тал, что я интеллигент в плохом смысле этого слова, хотя себя иногда ругал, если я буду думать, что он говорит о том-то или о том-то, — это уже знамя.

Что нужно объяснить молодым? Что народ продолжал работать, что интеллигенция продолжала работать в ужасное время. Я с Евтушенко никогда не разговаривал, но вот ко мне приехал Аксенов, о котором здесь много говорили. И он приехал расспросить о былом времени и в конце задал мне вопрос: простите, можно вам задать один вопрос. Я говорю: пожалуйста. Он говорит, как случилось, что вы уцелели? Это очень важно мне знать. Я сказал совершенно откровенно — не знаю.

Тов. Серебрякова объяснила со слов Поскребышева, что Сталин меня любил. Возможно, я не знаю. Я знаю людей, которых он любил и которые погибли, и людей, которых он не любил и которые выжили. Я не знаю, объяснить эту историю очень трудно. Но можно и нужно объяснить моло­дым, что мы пережили. Я сталкиваюсь немного с молодежью, был на нескольких собраниях. Я знаю, что их любимая песня сейчас о том, что все-таки деды хороши, а отцы что-то подгуляли.

Объяснить им многое очень трудно, я стараюсь. Я стараюсь ответить вопрос, почему же все не сказали: довольно, восстановим ленинские нормы. Я стараюсь, это нужно делать. Мы молодежь образовываем, а не воспитываем, а роль искусства — это помогать воспитанию.

У нас было, я помню, я тогда как раз по другим делам мира был у тов. Суслова, когда была кампания «Комсомольской правды» о том, что искусство нужно упростить, потому что есть физика. Вот, в атомный век уже ничего не нужно. Ведь это было, очень много хорошей молодежи так считало. А, между прочим, никакая физика не может морально поднять человека, нужно еще воспитание. Воспитывает как партия, [так] и искусство. Искусство насаждает культуру эмоций и чувств. Это необходимо, а нельзя объяснить человеку, почему он должен быть внимательным к старой матери. Это не наука должна объяснить, это надо воспитать в человеке, и воспитывает, и помогает в этом искусство, всегда была в этом его роль.

Я не хочу спорить о вкусах художественных как в литературе, так и в другом. Я только хочу напомнить одно. Вот много говорили про точку зре­ния Владимира Ильича Ленина. Владимир Ильич Ленин говорил, что ему не нравится Маяковский, и говорил это вполне искренне, никому не навя­зывая своего мнения. Он сказал молодежи (я эту пору хорошо помню), что я больше люблю Пушкина. Я признаюсь, между прочим, хотя я, зная давно Маяковского, и бесконечно его ценю, и считаю, что он многое перевернул в нашей поэзии, – я тоже люблю больше Пушкина. Это дело другое. Это мое интимное чувство.

Но представьте себе, что если бы действительно Маяковского в ту эпоху начали выкидывать после этих слов, это было бы...26

А потом пришел Сталин, как-то ему захотелось, и он сказал: величай­ший, крупнейший, кажется, талантливейший поэт советской эпохи. Пошел Сталин слушать оперу. Посадили его, кстати, возле духовых инструментов. (Смех.) Опера была Шостаковича, молодого Шостаковича, и он получил со­крушительный удар по голове: сумбур вместо музыки — без подписи статья(81). Ну, история, которую у нас отменило постановление о музыке(82), история с Корнейчуком(83), которую я хорошо знаю, во всех деталях. Ведь это было действительно по существу…27 и сразу находились те, которые админи­стрировали в этом направлении. А ведь действительно вначале, что сказать о Маяковском, понимал народ, когда он революционные стихи читал? Гал­дели, кричали, свистели, он получал записки, я это хорошо помню: что это такое, галиматья, почему тратят бумагу?

Ведь те, которые хотят нового для нового — это шарлатаны, это люди абсолютно презренные. Но когда человек ищет язык, которым он хочет вы­сказать нечто, и этот человек предан делу, ну, что, может у него не выйти? Может. Но неужели заранее надо снять все, что может не выйти.

Я вспоминаю слова французского писателя-коммуниста Жана Ришара Блока на 1-м съезде советских писателей. Он сказал, что есть замечательные летчики-пилоты гражданских линий, которые проделали бесконечное коли­чество рейсов. И есть летчики-испытатели. И летчики-испытатели тоже нужны. И в основе Маяковского не было бы, если не было бы Хлебникова, но Хлебникова читать невозможно. Я писатель и не могу одолеть больше одной страницы, когда я читаю. Это эссенция, которая была как-то найдена (он очень рано умер), и это было необходимо.

Что я хочу сказать о чужой области, только очень коротко. Вот я видел картины белютинцев. Мне кажется, что они абсолютно не умеют рисовать, что они делают вещи с добрыми намерениями, совершенно без всякого мастерства, не пройдя настоящей школы, и я никак не хочу обвинить их лично. Конечно, я не согласен с Никитой Сергеевичем, что их надо послать за границу. Я заграницу знаю. Многие могут быть хорошими советскими настоящими людьми, но объяснить им какие-то вещи нужно.

Не думайте, что то, что вас раздражало, меня это привлекает. Вот, на­пример, я абстрактное искусство не люблю, считаю упадком, декоратив­ным, оно хорошо для текстиля, орнамент всегда в методе был беспредмет­ным, и если беспредметный художник талантлив, то его очень хорошо при­менить для чисто индустриальных декоративных заданий, если он знает, какой цвет можно рядом класть с каким цветом. Но это не высокая живо­пись. Но ведь живопись высокая различна. Вот ко мне пришли три дня то­му назад из Музея Пушкина, сказали, что в Москве 29-го в Музее Пушкина открывается выставка Фернандо Леже и показали условия каталога, напи­санного Морисом Торезом. Ну, Тореза трудно заподозрить в какой-либо об­ласти в ревизионизме, а значит, и он находит в этой живописи, в поисках керамики, в поисках изображения труда (Леже умер, он был коммунистом в течение долгого времени) что-то полезное и ценное. И у нас будет устроена эта выставка. Но это вещи, если брать с точки зрения общедоступности, трудные.

И вот здесь, например, я хочу сказать об одном художнике, которого Ни­кита Сергеевич увидел, вообще очень старую картину. Ведь эта выставка последних тридцати лет МОСХа, а «Обнаженная», «Толька» относятся сов­сем к другому периоду, к такому периоду, что если бы покопались, кто пе­речислен там в списке праведников, — они делали вещи нестрашнее этого. А сам Фальк умер в абсолютном пренебрежении, голоде, честно работая и будучи глубоко советским человеком. Я считаю его глубоким портретистом, раскрывающим характеры различных людей, и совершенно не шарлатаном и совершенно уже настолько далеким от абстракционизма, потому что со­хранились его записки об искусстве, и там есть записка против абстрактной живописи — абсолютно здравые, толковые и умные вещи.

И вот назвали две вещи художника Древина, который умер в концлагере как жертва культа личности. Он ведь не страшный художник, а эти вещи, я бы сказал, они совсем не страшны. Ведь попал в списки праведников ху­дожник, который был моим другом, я горжусь этим, Кончаловский, и нель­зя сказать, что портрет Мейерхольда — это портрет веселый, это трагиче­ский портрет. Ему яркость придает — он писал портрет Всеволода...28 когда тот ждал, что за ним придут. Я приходил, я знал — он хотел его отвлечь от мрачных мыслей. И в портрете яркость, и собачка зачем-то, все передает трагизм лица. Он попал к праведникам, а попал к грешникам Фальк за то, что выставил. Он же умер давно, не он выбирал вещи, выставлены вещи 1924 года на выставке, которая начинается с 1932 г., тридцать лет последних. А что мы писали все в то время? Я взял некоторые книжки. Я читать не могу свои, я не понимаю. (Смех.) Вот я убрал ряд книг для собрания сочинений. Ведь тогда я искренне писал это, но, я вас уверяю, других я не хочу называть и судить других, себя-то я могу судить: вот в то время влияние Андрея Белого, других в прозе не было, мы меняли существительные, устанавливался язык – надо переводить на русский. Прошла, была какая-то детская болезнь того времени.

И вот то, что я рассчитываю и хочу. У меня есть два предложения. Первое – людям искусства. Давайте жить более дружно, нельзя жить в такой атмосфере. Вот представьте себе все-таки, выходит тов. Серебрякова. Ну хорошо, в Израиле заявили, что я убил еврейских писателей, в течение 8 лет об этом пишут во всех газетах мира. Немцы заявляют в Западной Германии, что я призывал насиловать немок, и до сих пор во всех газетах бойкот лавок, которые торгуют [моими книгами]. Ну, пойди им докажи, что я не убивал ни Маркиша, который был моим другом, ни других писателей и что не призывал насиловать немок. Если бы я и призывал, то нигде об этом напечатали бы (смех), потому что у нас в газетах вообще насчет женского пола во время войны было очень строго запрещено касаться.

Но то же от врагов. Трагедия ваша, тов. Серебрякова, в отличие от тех которые попали в плен к врагам или были среди врагов, в том, что вы чув­ствовали, что это свои. Ведь трагедия в том, что артиллерия била по своим Так надо прекратить (артиллерия давно прекращена) какие-то недоброжела­тельные обвинения и недоброжелательное отношение. Это относится к лю­дям искусства, это относится ко всем, и я говорю это со всей убежденно­стью, потому что в жизни я был драчлив, вероятно, и возраст подействовал. По-моему, все-таки человек немножко умнеет к старости: сил меньше ста­новится, но соображаешь немножко больше. И вот я хотел бы к этому приз­вать.




оставить комментарий
страница3/5
Дата13.11.2011
Размер1,39 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   2   3   4   5
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Документы

наверх