Встречи руководителей кпсс и советского правительства с деятелями литературы и искусства icon

Встречи руководителей кпсс и советского правительства с деятелями литературы и искусства



Смотрите также:
Стенограмма встречи руководителей кпсс и советского правительства с писателями, художниками...
-
«Миниатюрная скульптура»...
Принятие третьей Программы кпсс, Устава кпсс на XXII съезде Октябрь 1964г...
Данная работа сделана по заказу Луганского областного совета...
Отчет Центрального Комитета кпсс ХХVI съезду Коммунистической партии Советского Союза и...
Коммунистическая партия Советского Союза и советское правительство постоянно заботятся об...
Д. М. Чечот перечисляет следующие политические гарантии: политический строй советского общества...
Жуков Георгий Константинович...
Книга первая
Ури Геллер, Гай Лайон Плэйфайр Эффект Геллера...
Сказка о жи­ вотных...



страницы: 1   2   3   4   5
вернуться в начало
скачать
(Оживление в зале. Аплодисменты.) Новое пополнение.

Я вот перебиваю докладчика. Если читаешь «Один день Ивана Денисовича», то это произведение вас не угнетает, вас не убивает, не принижает. А вы присмотритесь, как он показал Ивана Денисовича: кончается рабочий день, а у него остался раствор бетона, неиспользованный; если он бросит работу, уйдет, то бетон замерзнет. А он, осужденный на 10 лет, говорит: нет ребята, давайте закончим, блоки положим, используем весь раствор.

Они строят для людей. Чувствуется, что там человек, попавший в такие условия, чувствовал себя человеком и для человека трудился. Это большое чувство проявлено автором, когда в таком материале, а он сам был этим материалом, — и вот подняться выше, грубо говоря, мук, которым он под­вергался, и показал такую вот человечность человека, который поставлен в нечеловеческие условия. Это большое мастерство и большая моральная сила автора. (Аплодисменты.)

ИЛЬИЧЕВ. С некоторых пор в нашей литературе поднят такой вопрос, как антисемитизм. (Оживление в зале.)

В партии, товарищи, нет двух мнений: антисемитизм — отвратительное явление, партия боролась, борется и будет бороться с элементами антисеми­тизма. Но надо ли, время ли поднимать этот вопрос как тему острейшую и актуальнейшую? Что случилось? Ведь появление стихотворений, осуждающих антисемитизм, правильных в своей основе, вызвало обратную реакцию. И уместно ли в обстановке нашей страны, потерявшей 20 млн жизней со­ветских людей, представителей всех народов великого Советского Союза, поднимать этот вопрос, а тем более даже перелагать некоторые стихотворения на музыку. Может быть, музыка блестящая, но представьте себе, с эстрады будут петь слова известного стихотворения. Это вызовет обратную реакцию. Нет вопроса, но постановкой его будут создавать этот вопрос.

ХРУЩЕВ. Это к обратному приведет, потому что это вызовет другую волну.

Я извиняюсь, что я выступаю оппонентом. Но не удивляйтесь, мы же секретари, что же, вы хотите, чтобы у нас тоже были разногласия. Никаких столкновений нет, у нас единство.

Это вопрос очень важный — борьба с антисемитизмом. Я воспитывался в Донбассе, я в детстве своем видел погром еврейский в Юзовке, и я только скажу, что шахтеры в своем абсолютном большинстве, даже шахтеры, были против этого погрома. И когда после погрома прокатилась волна забастовок, кто был в большинстве ораторов среди этих забастовщиков? Евреи. Они были любимы, они были уважаемы.

Вот «Бабий яр»(71). Я работал на Украине и ходил в этот Бабий яр. Там погибло много людей. Но, товарищи, товарищ Евтушенко, не только евреи там погибли, там погибли и другие. Гитлер истреблял евреев, истреблял цыган, но на следующей очереди было истребление славян, он же и славян истреблял. И если сейчас посчитать арифметически, каких народов больше истреблено — евреев или славян, то те, которые говорят, что был антисемитизм, увидели бы, что славян было больше истреблено, их больше, чем евреев. Это верно.

Так зачем выделять, зачем порождать эту рознь? Какие цели преследуют те, которые поднимают этот вопрос? Зачем? Я считаю, это неверно.

Я расскажу такой печальный эпизод, наверное, вы не знаете. Во время войны в Киев вернулись два танкиста к мамаше своей. Я уж сейчас не по­мню, в какой танковой части они воевали. Они приехали в Киев, ребята здоровенные были. Парни, видимо, подвыпили и шли по улице. Впереди их шел чекист-еврей. И эти парни действительно проявили элементы антисе­митизма. Мы потом это дело расследовали. Они выкрикивали какие-то слова, что вот мы воевали, а вот вы здесь в тылу и пр. К сожалению, такие явления были, видимо, и другие это слышали.

Кончилось тем, что эти танкисты зашли во двор, пошли к себе домой. Чекист развернулся, проследил (он был без оружия), куда пошли эти два танкиста, потом пошел к себе, взял пистолет, пришел туда и на глазах у матери убил одного танкиста и другого.

Киев был тогда взбудоражен. Мы мобилизовали силы, мы армию на страж подняли, потому что действительно мог быть погром, когда хоронили танкистов.

Конечно, этого человека тоже судили, и он погиб, так как его расстреля­ли. Его допрашивал Мануильский. Я спросил, что это за человек, как он мог это сделать? Ведь можно было судить этих людей, наказать, но застре­лить их кто дал ему право? Вот вам порождение.

Поэтому нельзя так легко относиться. Есть у нас сейчас антисемитизм? Я считаю, нет. Был у нас антисемитизм? Не был, не был. Когда я разгова­ривал с т. Эренбургом, я ему рассказывал этот эпизод, что Сталин сам вну­три носил антисемитизм8, но Сталин этого сам боялся. Я не знаю, что со Сталиным было. Видимо, это результат какого-то перерождения мозговых клеток, иначе не может так быть.

Поэтому зачем сейчас этот вопрос поднимать? Что значит сейчас начать выступления и начать арии распевать против антисемитизма?

Эго правильно? Правильно. Товарищи, если вы считаете, что та бацилла, которая сейчас убита, а может быть, у кого-нибудь она замурована, не вызывайте ее к жизни, не оживляйте. Чего вы хотите, какую цель преследуете? Нельзя так, товарищи, нельзя этого делать.

Давайте откровенно по этому вопросу говорить. Я на партийной работе, я был секретарем Московского комитета. Некоторые сейчас говорят и определяют количеством и процентным отношением, что в руководстве не то место занимают евреи, которые занимали. Я считаю, каждый народ достоен выделять своих лучших представителей, и они пользуются равными правами и занимают достойное место как в партии, так и в государстве. Если говорить откровенно, в былые времена, в первые годы непропорционально была представлена еврейская нация и на партийной, и на государственной работе. И это было тоже объяснимо и для того времени правильно, но было бы неправильным сейчас, это действительно вызвало бы антисемитизм. Что же русские не могут проявить?

Надо с пониманием относиться. Я, например, говорил тов. Беруту: то, что вы делаете в Польше, это нетерпимо и это когда-то разразится большим скандалом для вас лично. Почему? В Польше у руководства два поляка, а остальные — евреи. Не могут поляки смириться с этим. Что это, антисеми­тизм? Нет. Это именно такое положение порождает антисемитизм. Чтобы не было антисемитизма, самому надо идти навстречу, не путем призывов осуждать антисемитизм, а в корне надо не допускать порождение антисемитизма.

Вот после смерти Сталина какие партии в руководстве потерпели пора­жение? Венгерская и польская. И в венгерском и в польском руководстве поляки в Польше, венгры в Венгрии были представителями меньшинства. Нельзя, товарищи, этого допускать. И Ракоши честный человек, но он до­пустил персональную ошибку, и за это его наказали. Но он, бесспорно, пользовался доверием, потому что он марксист, он революционер, а в этих вопросах он допустил слабость. Я Беруту говорил, говорил об этом, а он говорил: вот я смотрю — это самые лучшие люди.

Я же не говорю, что это плохие люди, но вы же посмотрите: поляки вам скажут, что ты только видишь этих людей, а нас ты не видишь, ты в лесу живешь, леса не видишь.

Нельзя этого допускать, и это разрешилось катастрофой. У нас этого не может быть. Так не надо допускать не только, чтобы было подобие, но что­бы разговора не было по этому вопросу.

У нас сейчас хорошее содружество. Зачем поднимать этот вопрос. Вот мне сказали, т. Шостакович пишет музыку на стихи т. Евтушенко. Я думаю, т. Шостакович хорошую музыку напишет; но как она будет звучать в народе и к чему она будет призывать народ? Я не могу сейчас сказать, полезный ли это будет труд или вредный, потому что можно написать вещь против анти­семитов и этим дать пишу для антисемитизма.

Я бы хотел, чтобы к этому с пониманием отнеслись. В партии у нас нет да и не может быть другого мнения. Мы, коммунисты, люди, которые не только мечтают, но верят, что сотрутся все границы, что не будет наций, а будет только человек и все будет только для человека. Но для этого нужно время, надо подготовить к этому общество, надо подготовить условия.

Зачем, кому это нужно, что хотят восстановить справедливость прошлого? Видите ли, это тоже своего рода может порождаться известными националистическими побуждениями. Что вы думаете, что только у русских, украинцев или поляков это есть? А почему у евреев это не может быть, какая гарантия? Нет, все мы равны и все в одинаковой степени можем допустить ошибку и неправильное понимание.

Поэтому не надо, т. Эренбург, — а вы этот вопрос поднимаете, не надо этого делать, зря вы это делаете. Товарищ Эренбург, я очень уважаю вас, но в этом вопросе вы ошибаетесь, вы хотите доброе дело сделать, а по существу может вызвать обратное, нежелательное явление. Мы бы этого, как ру­ководители партии, не хотели бы, и поэтому мы принимаем меры, чтобы этого не было. (Аплодисменты.)

ИЛЬИЧЕВ. Можно продолжать?

^ ХРУЩЕВ. Пожалуйста, я немножко вам мешаю. (Веселое оживление.)

ИЛЬИЧЕВ. У меня странное положение...9

Авторы письма в ЦК КПСС усмотрели в критических замечаниях по по­воду ложных и вредных тенденций в искусстве опасность возврата к преж­ним методам руководства художественным творчеством.

Но это же крайнее заблуждение. На каком основании сделаны такие вы­воды? Сказывается, покритиковали формалистические уродства, и уже «сиг­нал бедствия» — возврат, мол, к старым методам, методам, господствовав­шим в период культа личности. Здесь надо разобраться. Вопрос этот имеет принципиальное значение.

ХРУЩЕВ. Если в этом видят возврат к культу личности Сталина, то те, которые так говорят, ошибаются, потому что никакого возврата нет, а это продолжение, то есть отношение к этому формалистическому искусству — у Сталина это было, и мы берем это на вооружение.

ИЛЬИЧЕВ. В области духовной культуры были значительные наслоения и извращения в период культа личности. Партия разоблачила извращения, от­бросила их, чтобы устранить препятствия, мешавшие развитию новому подъе­му искусства социалистического реализма. Исправив и устранив ошибки и извращения прошлого, наша партия записала в своей новой Программе, что она будет неизменно заботиться о правильном направлении в развитии лите­ратуры и искусства, о их высоком идейно-художественном уровне, неукосни­тельно проводить в жизнь ленинские заветы о руководстве искусством. В.И. Ленин высмеивал позицию невмешательства партии в дела искусства.

^ ХРУЩЕВ. Я хочу, чтобы меня правильно поняли, мою реплику. В тюрь­му мы никого сажать не собираемся. (Веселое оживление.) Вот только тем людям, мазню которых я видел, хотел бы сказать; хотите проявить ваш та­лант — получайте паспорта, вот вам на дорогу, езжайте. (Аплодисменты.) А мы без вас уж как-нибудь своей дорогой будем идти в строительстве ком­мунизма и верим, что построим. (Бурные аплодисменты.)

ИЛЬИЧЕВ. Некоторые товарищи, по-видимому, неправильно, весьма произвольно истолковывают курс партии на последовательное преодоление последствий культа личности, на развитие широкой демократии во всех сферах нашей жизни.

Да, партия проводила и впредь будет решительно и последовательно про­водить ленинский курс. Она устраняет все и всякие препятствия и препоны, которые сдерживали раскрытие творческих сил народа. Только в таких условиях активность и инициатива творческих дарований советских людей развернется с полной силой и обеспечит ускоренное движение нашей страны по пути строительства коммунизма.

Надо ли говорить, какое значение все это имеет для развития литературы и искусства, с каким глубоким удовлетворением восприняты перемены в среде работников культуры.

И здесь, как и всюду, происходит бурный рост творческой инициативы, активности, выдвижение новых молодых творческих сил. Деятели искусства стремятся достойно воспроизвести трудный, героический и единственно верный ленинский путь, который пройден нашей страной к новой жизни

Но было бы неверным закрывать глаза на отрицательные явления и неверные тенденции в искусстве.

Разоблачая культ личности, партия отбрасывает все, что является тормозом на нашем пути. Но нельзя допустить, чтобы под видом борьбы с культом личности расшатывал и ослаблял социалистическое общество, наносил удар по марксистско-ленинской идеологии. Разоблачение культа личности во всех сферах не должно ослабить наши силы. Смысл его разоблачения состоит в том, чтобы усилить наши силы. Иначе если мы под видом культа личности будем бить по самому обществу, т.е. резать тот сук, на котором мы сидим, то мы не создадим никакого социалистического искусства, подрежем его основы, растеряем то, что приобрели.

Советский народ знает и видит большие достижения советского искус­ства, то благотворное влияние, которое оказала на него новая атмосфера на­шей жизни. Он высоко ценит работу своей творческой интеллигенции, по­нимает ее огромное значение во всей духовной жизни страны.

Острые критические замечания руководителей партии и правительства в адрес некоторых художников во время посещения выставки московских ху­дожников вызвали у советского народа глубокое удовлетворение.

Когда были опубликованы замечания Н.С. Хрущева в адрес абстракцио­нистов(72), народ воспринял их как важный шаг в борьбе партии за культуру коммунизма. Сам этот факт был многими справедливо воспринят как нача­ло нового этапа в улучшении партийного руководства развитием художест­венного творчества.

Я должен сказать в скобках, по секрету, без разрешения, беру полную ответственность на себя, что мы и многие из товарищей, имеющих отноше­ние к идеологической работе, были и Никитой Сергеевичем, и Президиу­мом раскритикованы так, что мы до сих пор понимаем смысл этой критики и необходимость улучшения руководства всеми сферами идеологической работы в нашей стране, особенно после XXII съезда партии. Это была кри­тика резкая, правильная, острая, и мы ее воспринимаем как полагается коммунистам, хотя и не литераторам, но имеющим некоторое отношение к идеологии, идеологической работе нашей партии.

ХРУЩЕВ. Потому что в партии, в аппарате ЦК была допущена неряшли­вость, в печати была допущена неряшливость и надо, как говорят, держать тело в чистоте и надо промывать поры. Вот поэтому мы вам немножко это и сделали.

^ ИЛЬИЧЕВ. Я, Никита Сергеевич, просто сообщаю им, что мы тоже об­мыты хорошо.

ХРУЩЕВ. Посмотрим. (Веселое оживление. Аплодисменты.)

ИЛЬИЧЕВ. Говорят, что некоторые товарищи после публикации замечаний в нашей печати резюмировали партийную критику по известной вам аналогии словами: «Есть такая партия!», которая следит за здоровым развитием социалистического искусства. (Бурные аплодисменты.)

Да есть такая партия, которая руководила и будет руководить, формировала, говоря словами В.И. Ленина, и будет формировать результаты художественного процесса в нашей стране. Это — Коммунистическая партия Советского Союза.

Есть полная уверенность, что сегодняшняя встреча будет такой же творческой и полезной, какой были предыдущие встречи руководителей партии и правительства с деятелями советской литературы и искусства.

Все, Никита Сергеевич, я закончил. (^ Бурные продолжительные аплодисменты.)

ХРУЩEB. Какой мы порядок, товарищи примем? Вот уже много товарищей записалось, мы сразу всех послушаем или же...10

^ ГОЛОСА. Перерыв.

ХРУЩЕВ. Я понимаю, что это надо. На 5 минут, конечно, не выйдет, а если на 20 минут, было бы хорошо. Давайте на 20 минут перерыв сделаем.


***


ИЛЬИЧЕВ. Товарищи, продолжим работу. Записалось уже 32 товарища, желающих выступить. Время будем ограничивать? Как мы условимся? Может быть, в пределах 15—20 минут? Если интересно, добавим, если неинте­ресно — тогда свистками дадим знать, что пора. Так в пределах 15—20 ми­нут?

^ ГОЛОС. 15 минут.

ГОЛОС. 5 минут.

ИЛЬИЧЕВ. Ну, что можно за 5 минут сказать? Итак, в пределах 15—20 ми­нут.

Слово имеет т. Грибачев.

ГРИБАЧЕВ. Товарищи, с тех пор как состоялся последний наш разговор на таком уровне, протекло и прошумело много событий, произошли серьез­ные изменения в мире. Перед нами и народом встала задача всемирно-исто­рического значения, задача построения коммунистического общества. Эко­номика, техника, наука, культура в нашей стране приобрели определенное ускорение, уходят корабли во Вселенную, близится обуздание океана термо­ядерной энергии — вещи, которые вчера еще казались фантастическими, сегодня входят в быт.

И над всем этим, пронизывая и электрилизуя всю громаду человечества, проникая во все многообразие явлений, стоит борьба двух идеологий — коммунистической и капиталистической; не затихая ни на час, ни на мину­ту, идет схватка нового и старого со все большим перевесом с пользу ново­го. И никому из нас ни при каких ухищрениях не уйти от этой схватки и борьбы, потому что она стала самой атмосферой века, смыслом, содержани­ем, целью нашей жизни.

Вот, мне кажется, та общая позиция, с которой мы, коммунисты, все советские люди, независимо от различия качеств и характера и пристрастия, должны рассматривать нашу деятельность в любой сфере, в том числе в сфере искусства. К тому же надо учитывать, что мы вошли в новый период, когда общественная роль искусства, в первую очередь литературы, необычайно возросла, ее влияние на души и умы, ее воспитательное значение не­бывало усилились. Книжные магазины, залы встреч с писателями ломятся от людей, разговоры и дискуссии о литературе ведутся в поездах и самолетах, на работе и на пляже, в кулуарах собраний и в гостях, занимая место рядом с первостепенными событиями века. Этому нужно радоваться, но из этого необходимо делать и должные выводы, потому что всякая партийная и общественная недооценка литературных дел была бы недооценкой огромнейшего и активнейшего участника идеологическою фронта, недооценка необычайно мощного ускорителя духовного развития нашего общества в направлении целей, которые поставлены в Программе нашей партии.

Туг, конечно, не может быть и речи о мелочной опеке, а идет и должна идти речь об обшей ориентации нашей литературы, как новаторской, духов­но полноценной, творчески дерзостной литературы нового социалистиче­ского мира.

Какие с этой точки зрения проблемы видятся мне. Первой такой проблемой, на мой взгляд, является теоретическая нево­оруженность литературной практики. О литературе нельзя судить с собст­венной точки зрения, тогда рождается субъективизм и вкусовщина, стирает­ся грань между рукоделием и мастерством, между пошлым и высоким. Ос­новой для суждения о явлениях искусства служит эстетика. Это не аршин и не метр, как пытаются представить дело вульгаризаторы, а та необходимая высота, с которой только и можно рассмотреть явления искусства в их взаи­мосвязи между собой и в их обшей связи с жизнью.

Там, где нет развитой эстетики, нет и научного, объективного понима­ния искусства как большого и сложного фактора общественной жизни.

Может быть, товарищи меня опровергнут, но, на мой взгляд, у нас рабо­ты по эстетике, которая бы практически повседневно состояла на вооруже­нии литературы и интеллигенции, нет. У нас есть отлично изданные книга по эстетике, но написаны они таким тяжелым, скучным, сложным, я бы сказал, антидемократическим языком, что их никто не читает. Может быть, они полезны и необходимы для самих ученых как образцы монументально­го мышления - не знаю, но для живого дела от них пользы мало. Больше того, мы еще так и не договорились, что такое за понятие кроется в самом слове «эстетика».

Ее все еще называют наукой о прекрасном, хотя это определение не удовлетворяло еще Белинского и Чернышевского. И в самом деле, понятие о прекрасном вытекает из определенного взгляда на мир, из определенной философии. Для идеалиста — это одно, для материалиста — это другое, для папы римского - третье. Поэтому все наши труды по эстетике начинаются с определения, что же такое само это прекрасное. И ходим мы вокруг этого и топчемся, и пока до сути добираемся, весь порох выгорает.

Пора, наконец, дать ясное определение эстетике, скажем, как науке об общих законах искусства, как философии искусства или как-нибудь еще, но в прямой и понятной связи с марксистско-ленинской философией.

Одно время мерилом суждения о произведениях у нас был конфликт Есть конфликт - ура, нет - предать анафеме. Потом на смену конфликта пришла фраза «простой человек». Есть простой человек — ура, нет — пре­дать анафеме. Теперь же сплошь и рядом мерилом истинности произведения стали чуть ли не христианские всеобщие понятия добра и зла; а тут уже вообще неоглядный простор для отсебятины и вкусовщины.

И тут мы приходим к положению, когда идейное, идеологическое подме­няется так называемому общечеловеческому, когда нас уже практически ни­чего порой не отделяет от буржуазного искусства, которое тоже пишет на своих знаменах те же самые всеобщие понятия добра и зла.

Не будет у нас действенной эстетики, не будет хорошо поставленной критики, а без хорошо поставленной критики никогда не может быть по­рядка в литературном хозяйстве.

Вывод. Необходимо хотя бы силами какого-либо коллектива создать стройную по кругу идей, боевую по темпераменту, ясную по языку книгу по эстетике. Эта книга совершенно необходима не только для литераторов, но и для партийных работников, для широчайших кругов нашей интеллиген­ции.

Вторая проблема — приход в литературу талантливой молодежи. Не только в Москве, а буквально по всей стране, особенно в сфере поэзии, поднимается золотой урожай талантов. Это очень знаменательно и радост­но, это ведет к омоложению всей литературы, вливает в нее новую энергию и предвосхищает восхождение новой славы нашей советской литературы. А при всем том в самом отношении к этому факту необходима ясность.

У нас и прежде нарождалось в народе, может быть, не меньше талантов, но не все они доводились до дела, не хватало не только высших учебных заведений, но и школ, приходилось тяжко, не по семь часов работать во время первых пятилеток, на треть, а может быть, и больше выбил наше по­коление, а вместе с этим и множество талантов ураган войны.

Изобилие нынешних молодых талантов — это совокупность, результат трех факторов: результат изумительной, признанной во всем мире работы старшего поколения по созданию лучших материальных условий жизни; ре­зультат действия нашей высокоразвитой и массовой, лучшей в мире, даже по признанию Запала, системы преподавания; результат широчайших демо­кратических преобразований в послесталинские годы.

Почему я касаюсь таких, как будто общеизвестных вещей? Потому что у нас есть острая необходимость договориться о единстве и взаимопонимании в этом вопросе; потому что вокруг молодых людей пытаются погреть руки некоторые ловцы душ на Западе; потому что некоторые наши старшие лите­раторы начинают подобострастно заискивать перед молодыми, теряя при этом не только чувство собственного достоинства, но и чувство ответствен­ности перед литературой. Наконец, потому что некоторые молодые прояв­ляют склонность принимать порой спекулятивные лозунги, вроде: мы, мол, молодые, светлые, ясные, а на вас, на старших, лежит тень культа личности.

Правда же состоит в том, что оно само, это старшее поколение, твердо и мужественно собственной рукой истирало и истирает эту тень. А попытка не в меру прытких молодых закрепить за старшими эту тень навечно с тем, чтобы таким образом получить некие выгоды для себя, является либо про­ком незрелой морали и ума, либо просто недостойной спекуляцией.

Мне кажется, что в нашем обществе назрела потребность сказать об этом полным голосом. Старшим не надо орать и топать ногами на молодых, как это имело место по отношению к Евгению Евтушенко в пору его развития и роста. Тут наши голоса просто теряли всякое чувство меры. Но в то же время старшие товарищи не имеют никакого права уходить от разумной необходимой критики творчества молодых. Это тоже потеря чувства меры и этому можно привести немало примеров.

Буквально на днях в «Литературной газете» напечатана статья Павла Антокольского «Отцы и дети»(73). Первая треть этой статьи состоит из суждений об известном романе Тургенева. Последний абзац этой части выглядит так:

«Победил в Тургеневе гражданин. Тургенев утверждал в Базарове неизбежное будущее русского общества, на смену дворянства и дворянской культуры, на смену дворянской литературы шел новый класс, новая социальная сила, имя которой демократия».

Указав, что в этом и состоит поучительность романа, Антокольский переходит прямо к разговорам о молодых писателях, пишет:

«Недавний пленум Московской писательской организации, как известно, был посвящен работе молодых товарищей». И хотя при этом Антокольский беглой скороговоркой признает непрерывность развития литературы это ничего не меняет, так как всем ходом предыдущих рассуждений уже поставлена во весь рост фальшивая для нашей действительности и вредная дезориентирующая молодежь проблема смены старшего, изжившего якобы себя поколения, консервативного поколения новым, демократическим.

Павел Антокольский может сказать, что он вовсе не имел этого в виду, и я вполне могу ему поверить. Но читатель дотошный обязательно спросит а для чего тогда пользоваться такими сопоставлениями, которые объективно звучат не как призыв к единству, а как призыв к борьбе поколений; и поче­му Павел Антокольский — коммунист, сам поэт большой гражданственнос­ти видит первую обязанность старших не в помощи молодым, не в воспита­нии их, не в передаче им революционных традиций, не в ориентировании молодых на борьбу за коммунистическое общество, а лишь в том, чтобы старшие старались только, цитирую: «разглядеть, угадать, исследовать осо­бенность нового поколения, какие черты делают наших детей непохожими на нас, даже резко отличными от нас».

Странные проблемы и странные задачи. Как странны и непонятны огульные дифирамбы и Евгению Евтушенко, который действительно стал флагманом молодой поэзии, творчество которого действительно все быстрее приобретает великолепное гражданское звучание при глубокой человечнос­ти и лиризме, и Окуджавы с его в большинстве мелкими по содержанию и слабыми по форме песенками под гитару и стихами.

Мне думается, что с такими подзуживаниями на драку, с таким заигры­ванием, с таким засыпанием в один мешок яблок и картошки, ананасов и репы пора расстаться, пора переходить к нормальному литературному разго­вору, которой мерой является объективное суждение о художественных и идейных достоинствах творчества.

Впрочем, должен сказать, что в нынешних условиях это не всегда легко. Это только что почувствовал на себе Александр Прокофьевич, который в своем стихотворении посмел усомниться в познавательных и художествен­ных достоинствах «треугольной груши» Андрея Вознесенского и тут же на­скочил на гневную и ядовитую статью Роберта Рождественского «Кончается ли земля».

Статья по форме хороша, а вот пафос ее странный. Рождественский тоже всех огульно защищает от критики, и ему даже в голову не приходит задать­ся вопросом: так ли все равноценно в молодой поэзии. Так Рождественский пишет:

Можно ли набрасываться на поэта за то, что он попытался по-своему, пусть в чем-то ошибаясь, но увидеть мир, который вокруг?»

Но спрашивается: разве достоинство произведения в том только и состоит, что автор по-своему увидел? А вопроса, как его увидел, не существует? Вот, пожалуйста (показывает на стол), тоже по-своему увидели авторы. И разве не существует вопроса, что дается этим народу? А если поэт увидел мир в кривом зеркале, то и, следовательно, его нельзя критиковать, поскольку «по-своему»? Но тогда, на каком уровне цивилизации, в каком веке мы живем, и разве не было у нас Пушкина, Лермонтова, Некрасова, Маяковского, Толстого, Чехова, Горького, Чернышевского, Белинского, Добролюбова, для которых вопрос, как и что видено, вопрос правды жизни стоял на пер­вом месте вне разрывности с художественным своеобразием?

Между прочим, раз уже зашла речь об Андрее Вознесенском, мог бы Ро­берт Рождественский в интересах объективности отметить и тот факт, что этот молодой и очень талантливый поэт стал в последнее время грешить пристрастиями к банальностям и даже пошлостям. Иначе никак невозмож­но расценить его стихотворение «Полуторка», не знаю почему напечатанное в «Комсомольской правде», которое по содержанию повторяет дрянные анекдоты о генеральшах. И это, к сожалению, не единственное его соскаль­зывание на обывательское смакование так называемого интима.

Хорошо и достойно сказал об этом в своей умной статье Михаил Свет­лов. Что же и на Светлова бросим полемические полки и на меня их надо повести, хотя, если говорить, положа руку на сердце, я очень люблю пока что, к сожалению, неуравновешенный, буксующий по кюветам, но очень многообещающий талант Андрея Вознесенского, поэта, которому, кстати, я сам давая рекомендацию в Союз писателей, хотя меня считают, так сказать, кое-кто душителем молодых.

Непонятная у Рождественского позиция, непонятное раздражение. Пора учиться спокойности и объективности. Впрочем, Александр Прокофьевич еще легко отделался. Мне пришлось хуже от нашего, так сказать, московского литературного премьера товарища Щипачева, который сидит здесь. В своей довольно большой, доброжелательной по тону статье о молодых с постанов­кой посильных для меня проблем я, между прочим, писал:

«И здесь с прискорбием приходится отметить, что в поэтической секции Московской организации писателей этому вопросу уделяется мало внима­ния, а случается и так, что молодому поэту наспех сплетаются лавровые венки не за то, что он явил в своем творчестве высокий образец гражданст­венности, а за то, что позабористее, похитрее, в кавычках, "ковырнул совет­скую власть с ее творческим устремлением и оптимизмом"».

Повторяю, фраза взята в кавычки, что для всякого, понимающего русский язык, ясно, что ей придается иронический оттенок. Допускаю, что товарищ Щипачев не согласен со мной. Пожалуйста, спорь, доказывай. Допускаю, что товарищ Щипачев при своей любви к осторожной и обтекаемой фразе счел мое выражение резким. Так можно было и сказать об этом. Но совсем иначе поступает Щипачев. Вот его выражение: «На иных секционных собраниях могли иметь место некоторые перехлесты в ту или иную сторону в оценке про­изведений, но можно ли поверить, что на секции поэзии хвалили антисоветские стихи. А вот т. Грибачев в своей статье пытается кого-то уверить в этом».

Так появляется первый заход. Вместо обывательского ковыряния промахов, вместо увлечения показом отрицательного, что я имел в виду, — ведь не случайно же я в конце абзаца говорю о творческом устремлении и оптимизме — мне подкладывается обвинение в этом в антисоветчине, находится где-то на грани государственного преступления.

Затем появляется второй заход. Фраза вырывается из контекста как раз на моих кавычках, и таким образом убивается ее иронический оттенок.

Затем следует еще одна натяжка, в слове «советский» маленькая буква заменяется большой — мелочь, кажется, а получается уже, что речь идет уже не о сфере идеологии и укладе советской жизни, а об основах государственности.

Наконец, следует со стороны Щипачева вопрос: позволительно спросить Николая Грибачева, кем же он в таком случае считает руководителей секции Ярослава Смелякова, Степана Злобина, Исидора Штока, Александра Безыменского, Бориса Агапова, Александра Караганова, Льва Кассиля и других писателей, руководящих секцией? И в самой этой ловкой постановке вопроса заключается намек, подсказка: поднимите, товарищи, вашу ярость бейте тревогу, вас обозвали антисоветчиками, хотя я-то в действительности никого из этих товарищей не упоминал и ни с кем не дискутировал.

А затем и вывод: «Подобная терминология будет отметена как мусор безвозвратного прошлого». А мы все знаем, что это значит.

Таким образом, препарируя текст, подменяя понятия, запугивая других товарищей, в том числе беспартийных, в том, что их обвинили в антисове­тизме, тов. Щипачев на самом деле действует классическими методами культа личности и в заключение по методу культа личности наклеивает по­литический ярлык.

^ ГОЛОС. С больной головы на здоровую.

ГРИБАЧЕВ. Я цитирую все как есть.

По-человечески можно спросить: ну что же, товарищ Щипачев, лучше вам от этого? Но этим нельзя ограничиться. После этого, по крайней мере для меня, становится ясным, почему т. Щипачев молчит — а он руководитель Московской организации, — когда кое-кто изо всех сил настраивает машину голосования в Московской писательской организации на отсечение и диск­риминацию группы писателей; молчит, когда критик Попелный нагнетает групповое озлобление в своих эстрадно-сценических упражнениях, молчит, когда Михаил Ромм в своем сенсационном выступлении разжигает такую войну, на которой наша литература может понести непоправимые потери, тем более что в эту войну неизбежно будет втянута молодежь. Я слышал, что т. Щипачев в субботу присутствовал на бюро МК КПСС и имел все возмож­ности высказать свое отношение к выступлению Ромма и его обвинениям, но говорят, что он промолчал. Так как же тогда, тов. Щипачев, будем мы осуществлять консолидацию литературных сил, решать задачи, которые пар­тия поставила перед нами...11 лет назад?! На такой базе это невозможно.

В межсоюзном масштабе наша литература едина и сплочена как никогда, а в Московской организации эта работа запушена, что радует групповщиков, но наносит вред всей организации.

По выступлению М. Ромма я хочу сделать только два замечания, не ка­саясь личных аспектов.

Первое. Критикуя состояние наших дел, Михаил Ромм заявил, что твор­цы итальянского неореализма подняли знамя передового пролетарского искусства. Меня мало трогает то, что сам Ромм готов ползать на коленях перед неореализмом — его колени, пусть сам ими и распоряжается, но с кривотолками о неореализме, с попытками поднять его знамя вместо знамени социалистического реализма надо разобраться, ибо правда состоит в том, что природа итальянского неореализма двойственна. Его достоинства состоят в художественно сильной критике буржуазного общества, а его непреодо­лимые слабости заключаются в неспособности указать людям выход из по­ложения, мобилизовать их энергию на целенаправленные действия. И тут следует вспомнить, что сам неореализм возник не на пустом месте. Это в сущности своеобразное продолжение в новых условиях традиций критического реализма в русской литературе XIX и начале XX века. Но и это тоже нужно сказать ясно — продолжение обедненное, поскольку в неореализме утерян пафос социальных преобразований, который и был прометеевым ог­нем, обусловившим в русской литературе того периода ее мировую славу.

Таким образом, призывая держать курс на итальянский неореализм, М. Ромм борется не за социалистический реализм, а против него, ориенти­рует наше искусство не на будущее, а на обедненное прошлое, не на революционную страстность, а на простой критицизм, освобожденный от рево­люционного пафоса и сведенный все к тем же всеобщим категориям добра и зла.

Тот факт, что речь ведется лишь о кино, не имеет значения. У кино и литературы разные средства изображения, но эстетика одна.

Второе. В своем выступлении Ромм заявил, что борьба с космополитиз­мом является лишь формой антисемитизма. Эта идейка давно крутится и массируется в некоторых литературных, а больше окололитературных кру­гах. И тут необходимо внести полную ясность во избежание опасного нака­ла дурных страстей.

Антисемитизм, как всякий шовинизм, есть одна из модификаций расиз­ма, есть одно из проявлений фашистской идеологии, и ни один честный коммунист не может замарать свои руки этим грязным делом. Я говорю это честно, глядя в лицо моим еврейским товарищам, чтобы они во всей полно­те знали мою и моих друзей позицию в этом вопросе. Но и к ним у меня есть просьба: не верьте темным слухам и сплетням, сочиняемым интригана­ми, не попадайтесь на уловки лжецов, гоните от себя тех, кто пытается на­шептывать идейки круговой поруки на националистической основе, кто ду­дит в уши: ага, он тебя критикует потому, что ты еврей. Это провокации, в пресечении которых мы все заинтересованы. (Аплодисменты.)

Что касается космополитизма, то он никакого отношения к антисеми­тизму не имеет; это в огороде бузина, а в Киеве дядька, как говорят. Космо­политизм есть оружие американизма, с помощью которого ведется атака на национальное самосознание народа, на их национальную культуру с целью установления американского руководства миром. Космополитизм есть один из троянских коней американской идеологии, а назначение таких коней из­вестно.

И в борьбе против космополитизма, против попыток принизить и рас­шатать наши национальные традиции, объявить их лишь копированием за­падных образцов, против попыток заразить нас низкопоклонством перед Спадом и американизмом, в этой борьбе заинтересованы все национально- в нашей стране, все честные советские люди. И не случайно в самом последнем выпуске Истории КПСС(75) записано: «В идеологической борьбе партией были нанесены серьезные удары но безыдейности, космополитизму, объективизму и другим проявлениям буржуазной идеологии».

Таким образом, выступление М. Ромма – это либо непроходимое, дремучее политическое невежество, либо провокация. Пускай он сам подберет то определение, которое его больше устраивает.

И, наконец, последняя проблема – организационные вопросы. Стано­вится все более ясным, что для нас пришла пора серьезно подумать об организационных формах нашей литературной жизни и об организационной работе и не потому, что со времени демократизации нашей жизни партия стараясь привести организационные формы в соответствие с новым этапом развития всей страны, непрерывно осуществляет реформы и нам нужно то­же делать по мотивам прямого копирования, а потому, что у нас кое-что действительно обветшало, не может успешно служить живому делу литера­турного процесса.

Возьмем для примера Всесоюзный секретариат. Товарищи, которые ра­ботают в нем, постоянно изводят прорву драгоценного времени и интеллек­туальной энергии на решение дел юбилейных, похоронных, мемориальных, финансовых, строительных и многих других. Но зато важнейшая проблема литературного развития проходит мимо, пускается на самотек.

Например, уже много лет по всей стране кипят страсти в связи с прихо­дом в нашу литературу многих молодых талантов, но секретариат так еще и не добрался до этой проблемы, не вынес своего суждения, которое могло бы стать ориентирующим для нашей литературной прессы.

Не подлежит сомнению, что наиболее сильное и действенное, подлинное руководство литературой должно проявляться в линии, которая проводится его печатными органами. Но со времени съезда секретариат ни разу не об­суждал работы журналов «Новый мир» и «Знамя», хотя бы для того, чтобы знать ее во всем объеме.

Широкой и резкой критике в литературных кругах, да и не только в ли­тературных кругах, подвергается работа «Литературной газеты», и неудиви­тельно. Вполне естественно было бы ожидать, что эта газета станет опера­тивным зеркалом и рупором союзной многонациональной литературы, что на ее страницах в течение года обязательно появится хотя бы по одной со­лидной, хорошо аргументированной статье о жизни и проблематике литера­тур каждой из республик. Но таких статей нет.

Вполне резонно было бы ожидать, что по возникающим проблемам газе­та будет занимать ясную, солидную и обоснованную позицию, а ее порою шатает и водит по сторонам. Я уже говорил о статье Павла Антокольского, она напечатана в «Литературной газете»; о статье Роберта Рождественского, которая также без примечания опубликована там же.

Недавно газета напечатала отрывок из новой повести Аксенова «Апель­сины из Марокко». Может быть, повесть будет хорошая, об этом судить ра­но, однако в отрывке характеров действующих лиц не видно, действие топ­чется на месте, а язык настолько нарочито засорен, что диву даешься. Вот как он пишет: «наши шайки были в Союзе», о термоядерной войне и аме­риканских поджигателях войны: «мозговики дадут команды, мальчики-спортсмены ее примут, и начнется очередное упражнение игрушечками класса "земля-смерть"», «мой кореш», в общем «все о'кей». Сейчас бы им очень подошло сикстон, томпсон или что-нибудь в этом роде, что-нибудь мужское.

Я за поиски новых форм, но что же тут нового? Это не поиски, это фокусы и между прочим изрядная доля подражательства; почитайте Сарьяна «Приключение...12» и все станет ясно.

Повторяю, какая будет повесть в целом, другое дело, но редакция, если она не почтовый ящик, должна была побеседовать с автором, посоветовать ему не печатать отрывок, а может, и поработать над ним. Ведь человек та­лантливый, разумен и способен такие вещи понимать, а редакция напечата­ла, хотя я глубоко убежден, что в национальных литературах, в том числе среди молодежи, можно было найти по меньшей мере не менее интересные произведения.

Короче говоря, «Литературная газета» слабо выполняет функцию всесо­юзного органа, небрежно, без достаточной ответственности занимается на- сушными проблемами литературы, не проявляет вкуса и требовательности в отборе литературных произведений. Но ее руководство я лично затрудняюсь обвинить даже в этом. Дело ведь в том, что секретариат со времени съезда ни разу не обсуждал деятельность своей газеты, не оказал ей помощи сове­том. Замечу, кстати, что я вхожу в состав секретариата и, следовательно, это и критика в мой адрес.

Но тогда спрашивается, не пора ли подумать о перестройке всесоюзного руководящего органа, например не передать ли все текущие дела и пробле­мы расширенному отделу Литфонда или специальному органу при нем, а для того, чтобы возглавлять всесоюзную литературную жизнь, создать, ска­жем, Совет литературы или что-либо в этом роде, или, может быть, нам создать единый творческий союз литератур и искусств, или, чтобы не оби­жались работники искусства, союз искусств и литератур. И об этом говорят довольно настойчиво в наших кругах.

^ ХРУЩЕВ. Какую функцию выполняет этот Литфонд, чем он занимается?

ГРИБАЧЕВ. Материальными делами, дома творчества, путевки в дома творчества, помощь писателям, соцстрах, медицина в нем, т.е. вот этот круг.

Потребность что-то предпринять для улучшения организационной рабо­ты начала ощущаться и в нашей московской организации, очень большой, располагающей многочисленными первоклассными литературными кадра­ми. Об этом при обсуждении итогов XXII съезда говорили в разной форме. Аркадий Васильев: «Мы должны поговорить и о формах нашей работы, мо­жет быть, надо искать новые», Большаговский: «Мне кажется, что сущест­вование отдельных секций детской и юношеской мало оправдано». Залесский считает, что творческие секции слишком расчленены и нуждаются в реорганизации; Иван Чичеров: «У нас партийные собрания бывают скучны­ми, казенными, выступают всегда одни и те же ораторы. Плохо, когда в ку­луарах говорят одно, а на собраниях — другое»; Александр Твардовский: «Я думаю, что надо зафиксировать те дельные предложения, которые были здесь сделаны, в том числе и Аркадия Васильева относительно разумных ор­ганизационных возможностей перераспределения сил».

И вот прошел год, и все осталось на месте, и нам остается только петь Популярную песенку: «Все хорошо, прекрасная маркиза».

Может быть, я ошибаюсь, я готов выслушать любые доводы против, но, мне кажется, без хорошо продуманных, коллегиально взвешенных организационных реформ нам будет все труднее решать насущные проблемы и направлять мощный, огромный, все набирающий скорость поток нашей советской литературы. Нам незачем бояться, мы — коммунисты, советские люди, у нас уже в крови потребность творческого поиска и дерзания, даже враги наши вынуждены признавать эту истину.

И чтобы это не было пустой фразой, разрешите мне привести высказывания некоего Эльмонта Джона Хьюза, ветерана американской журналисти­ки, бывшего советника в правительстве Эйзенхауэра. Вот что он пишет о нас в книге «Америка не непобедима»: «В интеллектуальном отношении на­личие доктрины делает своих приверженцев верными, активными и тверды- ми. Инертность, стихийность становятся такими же неприемлемыми, как и неортодоксальность. Властвует инициатива, она само дыхание революци­онеров, штормовая сила, революционный ветер, несущийся по всему миру сама природа революции. А не просто желание или суровое увещевание ли­деров требуют этого. Развитие революции имеет свой закон. Не двигаться, стоять на месте — значит катиться назад. Вера во все порождает такие каче­ства, как энергия и уравновешенность, ибо борьба, спор никогда не приво­дят в уныние, они лишь побуждают к действию». И в заключение Хьюз пи­шет, что «все это вместе составляет, так сказать, сплав, некую совокупность, на основе которой рождается истина».

Может быть, я излишне восторженный человек, но я до глубины верю в то, что мы, старшее и молодое поколения, вместе и впредь оправдаем эту лестную характеристику и что этот несущийся по всему миру дух револю­ции, о котором в таких эпических тонах пишет Хьюз, будет главным содер­жанием нашей деятельности и нашего творчества. (Аплодисменты.)

ИЛЬИЧЕВ. Слово имеет художник Дейнека, подготовиться Евгению Ев­тушенко.

ДЕЙНЕКА. У меня несколько соображений, связанных с тем, что здесь такое блистательное общество, слава советского искусства, и мне бы хоте­лось сказать несколько слов о том, что бы мы хотели на сегодня от искус­ства иметь. Чуточку истории очень простой.

В 1918 г. я был еще совершенный мальчишка, но меня в исполком по­звали и сказали: надо оформить первую годовщину Советской власти. Ну, я собрал ребят. Может быть, мы действительно плохо все делали, но мы ре­шили сделать по-настоящему праздник. Мы рисовали панно и мечтали. Вот тогда мы уже стали мечтателями. Это одно из свойств художника, да, веро­ятно, и каждого человека. Мы мечтали.

Но у меня был один момент, когда я почувствовал, что мы не все за Со­ветскую власть. Я обратился к некоторым фамилиям, которые еще до 1917 г. уже были известными фамилиями. И когда я к этим художникам обратился, они сказали, что теперь они не художники, а просто мужички, крестьяне, и никакого отношения к этому не имеют.

Я об этом вспомнил потому, что не так легко начиналось становление изобразительного искусства в первые годы после революции. Потом вдруг оказалось, что все признали Советскую власть, когда ее уже почти весь мир признал, и они пришли со своим искусством, так сказать, в кабинеты Наркомпроса и т.д. Это было в 1918 г.

Но я хочу вспомнить и 1938 г. Я тогда вел работу, и сейчас продолжаю работу, со студентами. Так вот, мне хочется вспомнить это, потому что У меня был большой выпуск студентов, которые старались и хотели быть монументалистами, хотели расписывать наши великолепные здания. Это тоже еще тогда была мечта, но они мечтали, потому что тогда уже были пробы и поиски по строительству Дворца Советов, по целому ряду новых сооруже­ний в Советском Союзе. И вот эти ребята организовали мастерскую, трудились, но наступила война, и я этих своих духовных питомцев почти всех потерял, они пошли все на фронт и все были убиты.

Это была большая для меня трагедия, но я хочу сказать об этом потому, что я не отделяю творчество от духовной жизни человека, от его советской жизни, тогда как многие неизвестно куда ехали, вплоть до Фрунзе, а целый ряд ребят просто погибли. Мы потеряли, может быть, больших художников, которые, к сожалению, сейчас не сидят здесь. Это был 1938 г.

Искусство — сложная вещь. Если бы это было простое дело, то, вероят­но, тогда было бы все ясно, как Александр Герасимов говорил: мы через три года сделаем пять человек репиных, десять суриковых и т.д. Это не выходит по той простой причине, что не Александр Герасимов может сделать десять репиных, а эти десять репиных может сделать общество.

Больше того, новое советское общество может сделать, и я уверен, что эти художники будут и уже есть. Мы очень скромные, но это наше свойст­во. Мы очень к себе критически относимся и в то же время все время скромничаем в том смысле, что мы в восторге от всего того, что находится там где-то за Эльбой и совершенно пренебрежительно относимся к тому, что существует в нашей советской действительности.

Конечно, искусство, опять же говорю, сложная проблема и для художни­ка и для общества.

Позвольте мне маленькое отступление на одну минуту. Вот был пери­од лично со мною, когда я со всем своим желанием в 1942 г. написал одну картину — сбитый немецкий ас. Картина всем понятная, картина всем ясная, но оказалось на какой-то период, что это формалистическая картина и оказалось так, что она была оценена в рубль. Это такая бухгал­терская форма: списать остаток и написать его стоимостью в рубль. Так мою картинку списали в рубль. Потом, уже в 1960 г. на моей выставке эту картину закупочная комиссия (а у нас она богатая, у нас действительно достаточно денег, чтобы покупать картины, и наши художники замеча­тельно живут) решила вдруг, что эта картина должна быть куплена нашим фондом: Саша, мы у тебя эту картину купим за 45 тыс. руб. (Оживление в зале.)

Я говорю: это черт знает что — за рубль и 45 тыс. руб. Я говорю, что она была куплена за 7 тысяч рублей. Это во время войны были большие деньги, и я был вполне доволен. Я говорю: благодарю вас за то, что вы предложили мне. Мне понравилось, что моя картинка в рубль стала стоить 45 тыс. руб.

Я почему это говорю? Хочу сказать это потому, что в нашем обществе все-таки еще существуют какие-то моменты, к которым надо немножко присмотреться.

Я против групповщины, я за то, чтобы художники были по-настоящему советские люди. Вот о чем я хочу сказать, что иногда вдруг получается, что мы начинаем, — ну, как вам сказать, — вдруг начинаем не признавать то, что уже признано. И поэтому, товарищи, я думаю, и я прав, конечно, что вот эта мура и вот та мура, которая там стоит, — кстати сказать, в Париже в Прошлом году я видел выставку художника Мура — это тоже примерно такое, только очень больших размеров, — я против этого.

Я считаю, что это никому не нужно. Это никуда не идет, что, в сущности говоря, это стыдно, когда среди нас есть люди, которые на советский хлеб делают такие штуки.

ГОЛОСА. Правильно. (Аплодисменты.)

ДЕЙНЕКА. Я протестую против этого. Мы здесь собрались для того, чтобы было наше советское большое искусство, а я уже сказал, что мы о нем мало говорим. Поэтому вот, товарищи руководители партии и правительст­ва, я к вам обращаюсь с двумя просьбами.

Я думаю, что мы немножко мало показываем наше советское искусство Мы уважаем Третьяковскую галерею, это был прогрессивный купец, кото­рый создал замечательную галерею на деньги народа, а не на свои деньги И очень хорошо, что это есть. Но хотелось бы, чтобы была галерея совет­ского искусства.




оставить комментарий
страница2/5
Дата13.11.2011
Размер1,39 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   2   3   4   5
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Документы

наверх