Рассказы о природе для детей и взрослых icon

Рассказы о природе для детей и взрослых


3 чел. помогло.

Смотрите также:
Рассказы о природе для детей и взрослых...
Парамонова О. Г. Упражнения на развитие речи для подготовки ребенка к школе...
Формирование математических представлений и развитие интеллекта...
Сказка по пьесе Эвы К. Матиссен. Режиссёр Анатолий Праудин...
Конкурс плакатов о природе "Зеленый патруль"...
Совместная экологическая проектная деятельность взрослых в коррекции речи детей и ознакомлению...
Перед вами, друзья, наш удивительный сборник! Веселые и грустные стихи о природе и людях...
Программа праздника Наш праздник для взрослых и детей...
Положение о «Шпаргалке для взрослых»...
-
Задачи: Образовательная: познакомить с зимующими птицами, учить находить взаимосвязь в природе...
Сказка в стихах для детей и взрослых...



страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   14
вернуться в начало
скачать

^ ВЕСНА НА ОЗЕРЕ.


Весна на озеро всегда приходит в самую последнюю очередь. Сначала она шагает по полям, потом заглядывает в редкие осинники и березняки. Побыв немного среди осиновых и березовых стволов, весна пробирается в сосняки, а там, к концу второй, третьей недели, глядишь, и доберется до глухого елового лога.

В еловой чаще весна разбудит тяжелые сугробы, опустит их к земле и, дождавшись, когда они подтают, набухнут от тепла и воды, отправится из леса в обратный путь через луга и пашни вместе с весенними ручьями и речками будить большие реки и озера.

Другой раз и пашня за деревней уже отдымится, отдышится после тяжелой зимы, и березы уже соберутся вот-вот выбить на свет первые стрелочки клейкого майского листа, и снега не останется даже под еловыми космами, а озеро все еще лежит от берега седым насупившимся льдом. И, кажется, что здесь нет и не будет никогда весны. Но вот лед все-таки шевельнулся, задышал и из-под него, пока еще осторожно, выбрались на луга и болотца первые языки разводья.

К вечеру разводье стихает, сжимается под ночным морозцем, а с утра вслед за солнцем поднимается все выше и выше по берегу, шире и глубже окружает, топит куст за кустом, иву, черемуху - и вот, наконец, около ивы, опустившейся в воду, удар щучьего хвоста.

Этот чуть глуховатый плеск воды на весеннем разводье и принято считать первым весенним голосом озера - с первым плеском щучьего хвоста и начинается на озере весна.


Солнце уже поднялось над лугом и дотянулось до вершинок затопленного кустарника. Еще чуть-чуть, и большое, теплое солнце мягкого желтого цвета коснется воды и кромки тяжелого льда, который еще прочно закрывает собой озеро, расцветит, зажжет этот лед весенними утренними красками. Но первую неширокую полоску воды, показавшуюся из-подо льда, вдруг разбудил странный звук.

Мне он напомнил плеск воды у обрывистого берега, когда в реку медленно и тяжело сползала после дождя мокрая глыба земли. Она тут же тонула, оставляя после себя широкие круги. И вот точно такой же глубокий круг медленно и широко поплыл по разводью. Он начался слева от меня, у самой ледяной кромки, добрался до берега и стих в кустах. Но тут же снова, на этот раз в правом углу разводья, появился еще один точно такой же круг-волна.

Прошло совсем немного времени, и опять странный звук раздался в левом углу. Следом за ним опять появились глубокие круги, но теперь, обгоняя их, кто-то большой и тяжелый двинулся вдоль самой кромки льда, медленно достиг правого угла разводья, глубоко и глухо перевернулся и, показав мне широченный зелёный бок, оставил на воде новую высокую волну.

Еще один проплыв, еще один шумный поворот - и теперь я хорошо вижу в утренних лучах солнца широченный хвост и сильное зеленовато-оранжевое тело щуки-самки, щуки-икрянки. И почти тут же по всему заливу начинают вздрагивать ветки затонувших кустов и приподнявшиеся над водой вершинки прошлогодней травы - это выбираются из своих укрытий и спешат к щуке, хозяйке весеннего бала, щуки- самцы, щуки- кавалеры...

Щуки-самцы появились на разводье еще до рассвета. Малорослые, совсем позеленевшие от долгой зимней ночи подо льдом, они незаметно выбрались из глубины и один за другим направились к затонувшим болотным кочкам. Короткими перебежками, будто опасаясь всего на свете, они быстро достигли края затопленного болота и сразу же исчезли, прижавшись к клочкам прошлогодней травы.

Все утро я ходил вдоль берега, поджидая, когда же, наконец, появится главный участник весеннего бала, щука-самка, когда она первый раз громко вывернется у самого льда, и все это время старался рассмотреть в воде затаившихся щук-самцов, но так ничего и не увидел, пока неловко не оступился в воду с болотной кочки. И тут же из-под моей ноги метнулась щука. Метнулась куда-то в сторону и исчезла.

Но сейчас затаившиеся рыбины зашевелились, задвигались и одна за другой покидают свои укрытия. От короткого подводного толчка ожила болотная кочка, рядом с ней вздрогнула задетая щучьим хвостом ветка ольхи, потом качнулся в сторону стебель прошлогодней травы - и вот около щуки-самки уже появилось три кавалера. И она прекращает свои шумные прогулки вдоль ледяной стены и вместе с «откликнувшимися» кавалерами отправляется к самому берегу метать икру.

Медленно и почти незаметно движется по разводью первый в этом году щучий свадебный поезд. Вот шевельнулся без ветра худосочный стебелек, что высунулся из воды одной лишь макушечкой, вот чуть-чуть отошла в сторону и тихо вернулась на прежнее место старая березовая ветка, вот еще одна травинка-соломинка качнулась и утонула, будто кем-то переломленная там внизу, в воде, - я внимательно слежу за этими тайными движениями травы и веток и только так угадываю, где разгуливают сейчас щуки, где совершается первое великое таинство весеннего озера, где останется вызревать крупная щучья икра, чтобы из нее совсем скоро появились на свет чуть заметные глазу мальки-стрелочки, мальки-щурята...

На следующее утро все повторяется. Снова первыми выбираются из глубины небольшие щуки-самцы, снова, прижавшись к прошлогодним кочкам, ждут они появления щуки-самки - все, как вчера, только сегодня сигнал к пробуждению залива подаю я... Я чуть приподнимаю назад ногу и носком сапога провожу по воде влево и вправо. От такого движения возникает звук, похожий на то самое подводное «буль-буль», которым хозяйка бала, щука-самка, приглашает своих кавалеров следовать за собой, И тут же слева от меня резко кивает вершинка травы и почти рядом с носком моего сапога, как в сказке, как «По-Щучьему велению», появляется незадачливая рыбина...

Еще раз мое глуховатое «буль-буль» коротко разносится по разводью - и еще один обманутый кавалер торчит у моих ног. Он стоит открыто и доверчиво, лишний раз напоминая, что в каждой хорошей сказке есть правда и что автор знаменитой сказки «По щучьему велению», наверное, знал, что иной раз щук можно «вызвать к себе для объяснения...»

Солнце уже показалось среди кустов ольхи. Вот-вот оно коснется поверхности разлива, вот-вот у края льда появится щука-самка… Я прекращаю игру-обман, прячусь в кустах и, как вчера, снова жду, когда в углу разводья широко и медленно поплывет первая тяжелая волна от сильного удара щучьего хвоста.


Нерест щук обычно продолжается с неделю, иногда чуть дольше. Первыми выходят на разводья рыбины помельче - по утрам и вечерам они неслышно разгуливают среди болотных кочек, затопленных весенней водой, на ночь скрываются где-то на глубине, а с рассвета все начинается снова.

Следом за мелкими появляются щуки посолидней, а к концу нереста порой показываются и щуки-громадины. Этих рыбин уже не устраивают затопленные болотники - чаще они отправляются на нерест к дальним островам, куда весной дорога людям обычно закрыта

Но иногда попасть на такие острова мне все-таки удавалось. Бывало, сильным и резким ветром вдруг разбивало, раскалывало пополам льдину, прикрывавшую озеро, и между двумя огромными ледяными полями неожиданно показывалась широкая полоса чистой воды. Тогда я быстро сталкивал на воду лодку и торопился к островам, чтобы увидеть щук-громадин.

Когда мое путешествие успешно завершалось, и я добирался до какого-нибудь острова, то еще издали слышал в кустах такую щучью возню, что порой становилось просто не по себе от мысли: «А что если такая рыбина, шутя, ухватит зубами мою ногу?» И поэтому здесь, на островах, я почти никогда не рисковал далеко заходить в воду и «булькать» резиновым сапогом.

Иногда щук-громадин мне удавалось увидеть совсем близко. Вернее, я видел только то место, где упрямо баламутил воду, сгибал ветки и сдвигал с места затопленные кочки огромный хвост чудовищной щуки. Край этого страшного хвоста то и дело показывал над водой и больше походил на крыло какой-то странной доисторической птицы, чем на плавник обычной рыбины.

Щуки-громадины выходили к островам совсем ненадолго. А в плохую погоду они вообще не показывались на отмелях...


Щуки, отметав икру, уходили на отдых, исчезали. Озёро на время стихало. Но я хорошо знал, что вот-вот в заливе, который успел совсем очиститься ото льда, появятся широкие и плотные стаи увесистой плотвы.

В нашем озере плотва была второй «перелетной птицей», второй весенней гостьей. Всю зиму она отсиживалась подо льдом, разбившись на небольшие стайки. Эти стайки можно было отыскать, если запастись зимней удочкой, пешней и навозными червями, приготовленными еще с осени. Иногда подобным способов удавалось обнаружить изрядное количество плотвы, но, наверное, зимой таких плотных и широких отрядов, как весной, у этих рыб не существовало - весной плотва собиралась в нашем озере в громадные стаи, и тогда-то я и становился свидетелем знаменитого хода рыбы, который хорошо известен рыбакам больших рек и морей.

Весной, задолго до начала нереста, в больших реках и морях рыбы, отправляются в путь к таким местам, где можно отложить икру. В больших реках и морях рыбам было куда идти. Но куда и зачем «идти» плотве в нашем озере?

Здесь, в озере, плотва преспокойно зимовала и здесь же, рядом с местом зимовки, находились места, где из года в год эти рыбы метали икру. Казалось бы, дождись положенного срока, дождись, когда вода прогреется до нужной температуры, подойди к прибрежным камням, оставь там свою икру и уходи обратно, в свои глубины, в свои заросли... Нет, наша плотва не желала мириться с такой скучной жизнью - и она, как ее дальние и близкие морские родственники, каждую весну отправлялась в дальнюю дорогу.

Еще за десять-пятнадцать дней до нереста рыбаки обнаруживали огромные стаи плотвы. Эти стаи то совсем близко подходили к берегу, то показывались на самой середине озера - плотва «ходила», и, что самое интересное, во время этого странного хода стаи рыб никогда не заглядывали туда, где должен был состояться сам нерест, ради которого неугомонные рыбы и проделывали свое странное путешествие.

Первые стаи плотвы появлялись на озере в то время, когда по берегам еще можно было отыскать седые обломки недавних льдин. Но вот вода постепенно прогревалась, все ближе и ближе был тот самый срок, за которым и значилось главное событие в жизни рыб - нерест, и тут стаи плотвы вдруг исчезали. И появлялись они снова только тогда, когда наступал первый день икрометания.

Каждый год наша плотва начинала нерест почти в один и тот же день. Если щуки никогда не считались с числами, то плотва почему-то очень хорошо «помнила» - 23 мая. И что бы ни случилось, как бы ни бушевала непогода, но в этот день я мог смело ехать с вечера к небольшому заливчику напротив деревни, останавливать лодку возле гряды подводных камней и, осветив их фонарем, наблюдать в прозрачной, успевшей отстояться весенней воде немыслимую толчею плотвы.

Наблюдая сверху, из лодки, огромный косяк, состоящий из больших и маленьких рыб, суетящихся около камней, я часто задумывался, с чем бы сравнить это, казалось бы, совершенно бестолковое, беспорядочное сборище? Разве только с внешне бесцельной суетой муравьев в теплый день на вершине муравейника или с толчеей пчел, на рамке улья... «Столпотворение» плотвы с небольшими перерывам для дневного отдыха продолжалось четверо-пятеро суток. И тут плотва не таилась ни от хищников, ни от многочисленных любителей икры. В луче электрического фонарика, которого плотва тоже как будто бы не боялась, я хорошо видел, как под слоем нерестящихся рыб ползали по дну и подбирали икру многочисленные ерши и налимы, как то и дело заглядывали к камням проворные быстрые сиги и как тут же таились среди камней пятнистые тощие щуки.


Следом за плотвой начинать нерест полагалось окуням. Но окуни метали икру на более глубоких местах, чем щуки и плотва, и потому я мало был знаком с этим моментом в жизни полосатых рыб.

Однако мне было хорошо известно, что во время нереста окуни, в противоположность плотве и даже щукам, которые метали икру самозабвенно, самоотрешенно, почти никогда не отказывались закусить земляным или навозным червем.

Когда окуни оканчивали икрометание - этого я почти никогда точно не знал, да, честно говоря, и не очень следил за окунями, - в это время я все нетерпеливей ждал самого главного события на весеннем озере, когда вслед за первыми белыми цветами рябины в нашем заливе появится лещ. Цветение рябины и нерест леща на нашем озере из года в год совпадали, а потому как только замечал я на рябиновых ветвях первые махровые букетики, так начинал внимательно присматриваться к вечернему заливу, чтобы встретить наших замечательных рыб.


Пожалуй, не было в нашем озере никаких других рыб, о которых рассказывали бы столько невероятных историй. И почти все они были связаны с таким важным периодом в жизни лещей, как нерест.

Нерест лещей всегда начинался с разведки. Не с хода, как у плотвы, не с бестолкового открытого стадного хода, а с тайной разведки-поиска, которую проводили, как правило, одиночные рыбины.

Нерестились лещи в мелких заросших заливах. Таких заливов на озере было много, и вот сюда-то в начале июня и направлялись лещи-разведчики.

Они по одному заглядывали в выбранный залив и незаметно обходили его вдоль берега. Потом разведчики куда-то исчезали - и мне всегда казалось, что после разведки у лещей где-то там, на дне озера, проходило важное совещание, на котором обсуждался вопрос: куда в этот раз пойти на нерест...

Каждую весну я был свидетелем довольно-таки точных и вполне разумных, с точки зрения человека, действий рыб: если во время поиска разведчик обнаруживал рыбацкие сети, то такой залив в эту весну лещи могли либо совсем оставить без внимания, либо заглянуть в него малочисленной стайкой, И только в те заливы, где разведка не встречала сетей, лещи направлялись огромными отрядами.

О том, куда на нерест могут прийти лещи, рыбаки, конечно, знали и, вопреки рыболовным законам, нет-нет да и перегораживали заливы высокими сетями. Причем делали это частенько лишь после того, когда из заливов благополучно удалялась разведка.

Казалось, непорядочные рыбаки обманули лещей - разведка, наверное, уже успела доложить, что путь свободен, и теперь стая рыб явится сюда и попадется в сети... И стая действительно являлась…

Убедившись по данным разведки, что желанный залив безопасен, лещи выстраивались в походную колонну и трогались в путь. Но вот на их пути сплошной стеной вставали сети. Тогда вся стая, немного постояв перед опасной снастью, разворачивалась и в полном составе следовала за вожаком в другое место.

Но лещи не всегда оставляли удобные места нерестилищ. Встретив на своем пути сети, эти рыбы порой поступали и по-другому: они приподнимали нижний край сети, проскальзывали в залив и открыто устраивали тут свои лещовые игры...

Игры лещи начинали всегда тихим парным вечером, который больше походил на первый вечер настоящего лета, чем на последний вечер поздней весны.

Широко и устало клонится к шумному от дроздов мелколесью солнце, мягко и ласково проведя своей малиновой кистью по теплым и ясным вечерним облакам. Цвет заката расходится по небу, плывет над лесом, опускается с берез на осины, потом по круглым вершинкам ольхи сползает на луг, медленно переливается через молоденькие стрелочки осоки и осторожно ложится на воду... И вот тут-то у самого края осоки кто-то широко и сильно возьмет да и качнет вечернюю воду. Потом еще и еще раз, но уже в другом месте. Дальше и дальше пойдут по всему заливу крутые круги, поднятые с самого дна, и вдруг большой живой «лист» серебра, подастся к поверхности, всплывет, займется таким же теплым, как закат, малиновым светом и, перевернувшись, снова утонет в озере.

Еще минута, другая - и вот уже по всей кромке залива заходила, задышала вода, поддаваясь упругим хвостам, и вот уже но всему заливу, то там, то здесь, показались чуть тронутые малиновым закатом живые серебряные листы-рыбы.

Лещ пришел. Лещ играет, играет полчаса, час. Вместе с лещом играет, светится все озеро, глубоко раскрашивается широченными цветными кругами. Они расходятся, сливаются друг с другом, и уже нет тихой парной глади вечернего залива - есть только много больших и живых закатных солнц. Лещ играет.

Играет весь вечер. А когда устает, отправляется обратно, на глубину, оставив на траве, стеблях и листьях водяной травы икру.

На обратном пути уставшие, потерявшие и силу, и бдительность лещи «валят» в сети, которые так искусно недавно прошли, так удачно недавно миновали.

И непорядочные рыбаки знают это и ждут, когда отнерестившиеся рыбы наткнутся на их сети. Год, второй, третий подобного разбоя – и в озере может совсем не остаться лещей. Вот для того, чтобы лещ мог каждый год играть свои яркие лещовые игры на нашем озере, мне и приходится внимательно ждать первые цветы на рябине и вслед за ними отправляться в путь по заливам и напоминать не слишком заботливым людям, что сети во время нереста леща ставить нельзя. И однажды в такой поездке я и стал свидетелем того, искусно расправляется отряд лещей с сетями, загородившими дорогу на нерест...

Еще издали я заметил лодку. В ней сидел рыбак и пристально смотрел в воду. Лодка стояла около самых сетей. Я выключил мотор и неслышно подъехал к рыбаку.

Человек, перегородивший сетями весь залив, конечно, должен был испугаться - ведь как-никак, а он застигнут врасплох на месте преступления, но странный рыбак замахал отчаянно в мою сторону рукой: «Тише ты, тише...»

Я остановил свою лодку, свесился за борт и увидел широченный косяк лещового отряда. Отряд стоял перед сетями. Нижний край сети плотно лежал на дне, и дорога в залив рыбам была закрыта. Лещи, большие, закованные в латы из черненого серебра, стояли неподвижно. А во главе их был огромный лещ-вожак…

Время шло. Наши лодки не двигались. Не двигались и мы. Не двигались и лещи. Но вдруг лещ-вожак стронулся с места, медленно подошел к сети, лег набок и осторожно пробрался под нижний край снасти. А потом встал и приподнял спиной сеть. И тут вся стая, хотя и быстро, но, спокойно перестроившись в узкую колонну, проворно двинулась в образовавшийся проход.

Колонна оказалась длинной - лещ шел долго. Но вот последние рыбины поспешно нырнули под сеть, сеть опустилась на место, а мы от удивления не могли сказать друг другу ни слова.

Наверное, мы долго бы еще молчали, но в заливе ударила первая рыбина. Потом вторая, третья, пятая - и лещ, обманувший сети, заиграл…

Я опомнился. Опомнился и рыбак-браконьер и принялся по моему требованию поднимать сети.

А потом мы еще долго сидели каждый в своей лодке, почти борт о борт, и смотрели на игру лещей, которые пришли на свой праздник и которые после него спокойно уйдут в тайную глубину вслед за последним листком весеннего календаря, на котором написано: «Нерест леща», - ведь следом за лещом на озеро всегда приходит лето.


^ РЯПУШКА И СИГИ.


Приходилось ли вам когда-нибудь замечать, как прилетают к нам на зимовку жители далекой тундры, занятные птицы пуночки? Случалось ли вам поздней осенью неожиданно встретить быстрых, белых с черными полосками на крыльях птиц чуть поменьше скворца?

... Всю ночь дул прямой и жесткий северный ветер, долго боролась луна с рваными тяжелыми облаками. А к утру на схваченную морозом землю начал падать первый мохнатый снежок. Снежок был еще редким и осторожным. Но что это - будто мелькнули у самой земли большие белые хлопья? Это пронеслась стайка крылатых снегурок-пуночек. Только крылышки мелькнули над землей темными полосками. Метнулось стайка из стороны в сторону, упал на бугорок, тут же вслед за ней пошел настоящий густой снег.

Так неожиданно под самую зиму и появляются в наших краях жители далекого Севера, снегурки-пуночки.

Конечно, в лесу всегда есть коренные пернатые жители. Летом, когда лес полон суеты, песен, этих не слишком заметных птиц порой и не видно. Но наступит осень, улетят на юг зяблики, пеночки, славки, и вдруг увидишь ты и ловкого акробата - поползня, и быстрых, суетных в работе синиц.

Эти птицы всегда были рядом, они никуда не улетят, останутся в лесу и на зиму.


Так же и на озере. Стихнет осенняя вода, утонут листья кувшинок, упадет на воду сломанный холодом тростник, скроются в глубине щуки, лещи, окуни, плотва, и вот тут-то ты и заметишь налима.

Налим ползает у самого берега, обшаривает каждый камень и жадно хватает подброшенных ему червей и мелких ершиков.

Нет, не был он на озере долгожданным гостем, Просто все лето, жару, тучная жирная рыба предпочитала отсиживаться в тени. От солнца налим забирался под большие плоские камни, и если такой камень удавалось перевернуть, можно было увидеть эту ленивую рыбу. Но к осени налим становился подвижней, выбирался из своего темного убежища и смело разгуливал около лодочных причалов.

И синицы, и поползни, и налим были моими соседями. Другое дело - пуночки и ряпушка…


Где была, где таилась весной и летом эта небольшая, но удивительная рыбка, почему не хватило ей теплого времени показаться, заявить о себе озеру?

Рыбаки утверждают, что ряпушка, как и налим, тоже все лето живет в озере на глубине, а подходит к берегам только с холодами. Может, это и так, но никто из нас ни весной, ни летом не видел эту небольшие быструю рыбку, с виду скорей похожую на пустяшную уклейку, чем на близкую родственницу лосося и форели.

Весной и летом ряпушка всегда куда-то исчезала. Но вот заряжали ледяные дожди, кипело озеро под хлестким северным ветром, и с глухим тяжелым рокотом крушила прибрежные камни тупая осенняя волна. Вместо пены, и брызг она швыряла на берег комья сырых листьев, измочаленные ветром стебли тростника и набухшие бочечки кувшинок.

Иногда волна ненадолго уходила, и озеро испуганно стихало перед ночным морозом. Мороз являлся тут же, покрывал камни толстой ледяной коркой и запекал остатки тростника, обрывки листьев и бочечки кувшинок в мерзлые крутые валы.

Эти валы тянулись вдоль всего берега как раз по тому месту, куда дальше всего выбегала волна, и, наверное, поэтому они казались мне главным ударным редутом зимы - сюда зима уже выбиралась из озера и отсюда с новым северные ветром и новыми ледяными волнам она пойдет дальше вслед за очередным шквалом.

После ледяного шквала я всегда с большим трудом отводил от берега лодку. Вода, попавшая в нее, конечно, замерзала за ночь и оставалась на дне мутной тяжелой льдиной. Корма и бок, подставленные шквалу, как и прибрежные камни, оплывали застывшей водой, и лодка тогда больше походила на глыбу льда, чем на ладную рыбацкую посудину.

Но когда все-таки удавилось столкнуть лодку на воду, а потом в наступившем затишье добраться и к дальним островам, я всегда мог ожидать встречу с ряпушкой…

У островов ряпушка метала икру, метала глубокой осенью, под самую зиму. И как раз в это время ее и можно было поймать.

Мерзли сети рыбаков, лицо приходилось все время отворачивать от острого режущего ветра, коченели руки, перебиравшие снасть. Но ряпушка удивительно спокойно чувствовала себя в это непогожее время. Рыбаки поднимали в лодки маленьких, узких рыбок, и они светло и весело, как только что отчеканенный металл, серебрились даже через густое месиво ветра, дождя, снега и ледяных волн

.

Шквалы и непогоды, что приносила с собой поздняя осень, обычно всегда стихали перед зимой. Ветер вдруг обрывался, не на ночь, не на полдня, а на сутки, а то и на другие. Каждые новые сутки рождались теперь в тишине под яркими и близкими звездами – снежинками. Теперь каждое утро приносило новый ледок у берега и нетерпеливое ожидание еще одного замечательного события на нашем озере…

Теперь, перед скорым ледоставом, я всегда ждал сига…

Я не знаю, с чем сравнить эту необыкновенную рыбу, которую природа подарила северным озерам и рекам. Все в ней было для меня тайной: и ранние весенние встречи у рыбацкой проруби, и неожиданнее появление неуловимых стай нашем мелком илистом заливе самом начале мая, и такое же неожиданнее исчезновение их с мая по октябрь, и, конечно, новый, почти зимний визит сига перед самым ледоставом…

Если среди рыб бывают свои лебеди, то лебедем нашего озера я назвал 6ы сига.

Большой и белый, он лежал на весеннем, чуть голубоватом льду неподалеку от проруби, лежал покорно, не шевелясь. Он даже не разевал рта, как делают это вытащенные из воды окуни и щуки. Мне, честное слово, было жаль эту рыбину, и я ругал себя и ее, опрометчиво и неожиданно для меня попавшуюся на блесну.


Лед с нашего озера уходил всегда очень медленно, а последним расчищался ото льда наш мелкий илистый залив.

Если весной ветры дули в нашу сторону, то лед в заливе лежал чуть ли не до середины мая. Когда ветры весной шли от нас, то залив мог очиститься ото льда всего за одну ночь. Иногда попутный ветер ударял так неожиданно и хлестко, что мигом срывал всю льдину, прикрывавшую залив, и быстро-быстро гнал ее вперед на открытую воду озера, на встречу другим льдинам, примчавшимся из таких же заливов.

И тогда они сталкивались, кололись, дробились, недолго крутились на месте и возвращались обратно в залив рваным, как после взрыва, шумящим крошевом. Это крошево вместе с ветром металось от берега к берегу, шуршало, шелестело, а то, как облака, согнанные в одну кучу, вдруг собиралось в низкой, полузатопленной болотинке, открывая чистую весеннюю воду. И в этой воде вдруг показывались сиги…

Сиги заходили в наш залив широкими и быстрыми отрядами. Иногда из лодки их удавалось увидеть – белых и проворных. Рыбаки хорошо знали это время и почти никогда не ошибались.

Зачем приходили в наш бросовый залив эти рыбы-красавцы, куда исчезали потом до самой зимы?

Это оставалось тайной. Сиги исчезали надолго. Их не было летом, не было и в буйные непогоды с северным ветром и ледяным дождем, когда стая за стаей уже шла чеканная ряпушка. Но вот, наконец, обрывался перед близкой зимой ветер, он молчал сутки, другие – и сиг опять появлялся в заливе…


Ветры и непогоды успели обломать, сокрушить стены тростника, и теперь от недавних, казалось бы, неприступных стен оставались редко торчать вдоль берега лишь хилые, щербатые частоколы обломанных чуть ли не под корень стеблей. И на этих редких тростниковых столбиках красовались, переливались цветами скромной морозной радуги ледяные колокольчики.

Эти колокольчики вырастали на тростнике от воды и крепкого ночного мороза. Вода тяжелыми брызгами попадала на тростник и тут же замерзала. Замерзали и новые брызги волн, и теперь по всему заливу над самой водой светились звонкие и прозрачные льдинки.

Порой я брал в руки легко кормовое весло и осторожно проводил им по колокольчикам-льдинкам. И льдинки оживали… Динь-динь, тинь-тинь, тень-тень… - чуть испуганно раздавалось следом. Динь-динь, тинь-тинь, тень-тень…- осторожно и скромно расходилось по всему притихшему перед зимой заливу.

Тут-то и услышал я вдруг неожиданный и по-летнему громкий плеск крупной рыбы.

Плеск повторился. Я обернулся и увидел круги, мелко и медленно расходившиеся по тяжелой морозной воде. И тут же почти у самой лодки мелькнул иссиня-белый бок большой рыбины. Мелькнул хвост, узкий и сильный, он разрезал воду и, отвалив в сторону половину волны, пустил по заливу новый круг и обдал тростниковые столбики скупыми, тяжелыми брызгами.

Брызги падали на тростник, хотели было скатиться обратно в воду, но тут же мутнели и становились ледяными каплями.

Новый резкий поворот хвоста, новая волна, новые брызги метнулись тяжело вверх и замерли на тростниковых столбиках, поймав скупую зимнюю радугу…

Можно было верить и не верить себе, можно было смотреть и смотреть на этих таинственных белых рыб, живых и бодрых рядом с острой кромкой жесткого льда, ледяными колокольчиками на тростнике и только что застывшими на лету брызгами волны…


^ РАННЯЯ КОРМУШКА


Еще в августе, когда только-только отправились в дальнюю дорогу на юг наши самые ранние странники – стрижи, под окном на огороде я устроил кормушку для птиц: вынес из сарая большой ящик, перевернул его кверху дном и прочно установил на грядке, где еще совсем недавно росла редиска. Ящик встал на место ровно и прочно, и теперь мне оставалось лишь с утра пораньше выкладывать на кормушку угощение для птиц и терпеливо ждать, когда появятся первые гости.

В этом году с кормушкой я немного поторопился – осень еще только начиналась, и нигде поблизости не видно было наших обычных зимних гостей: снегирей, свиристелей и чечеток. Я надеялся на больших синиц – может быть, они обнаружат мою кормушку. И конечно, синицы, большие, желтогрудые, пожаловали ко мне первыми.


Первая синичка прилетела на кормушку в тот же день. Она появилась неожиданно. Посидела на заборе секунду-другую, быстро-быстро повела головкой, суетливо ткнула клювиком в одну, в другую щелочку на заборе и, будто не замечая ни ящика-столовой, ни семечек на нем, легкими поспешными прыжками опрыгала весь забор, шмыгнула под куст смородины, вынырнула из-под него с другой стороны с такой поспешностью, как если бы за ней кто гнался, и только в самую последнюю очередь удосужила мое угощение своим вниманием. Будто подсолнечные семечки, что горкой лежали на кормушке, никогда особенно и не интересовали ее, синицу.

Синица ухватила клювом одно семечко, но совсем не по-зимнему, когда, найдя корм, счастливая птица старается отлететь подальше, чтобы кто не заметил и не отобрал лакомства. Сейчас она ухватила семечко спокойно и уверенно и тут же на краю ящика несколькими точными ударами пробила скорлупу, клюнула раз-другой маслянистую мякоть, затем бросила семечко на землю и, вспорхнув легко и беззаботно, скрылась за углом дома.

В этот день моя первая гостья больше не появлялась – да и что было делать синице около кормушки сейчас, когда лес еще совсем неплохо заботился о веселой и непоседливой птичке.

Но на следующее утро синичка появилась вновь. Так же, между прочим, она подолбила семечко, так же бросила его, не доев всю мякоть, и так же беззаботно улетела обратно в лес, будто прилетала просто проверить: не убрал ли кто ящик, стоит ли он на своем месте и собирается ли простоять и дальше, до худших, холодных времен, когда голод обступит птиц со всех сторон, - вот тогда-то эта столовая и пригодится синичкам. А пока можно и не показываться здесь день-другой.


Синицы и вправду порой не показывались под моим окном по нескольку дней, но зато вороны оценили кормушку сразу и, не дожидаясь холода и голода, остались возле птичьей столовой.

Честно говоря, я не ожидал, что вороны явятся ко мне еще в начале осени. С первым весенним ветерком эти вороны, что всю зиму сидели на заборах, на крышах домов и сараев, поднялись на крыло и скрылись в лесу. Тем они строили гнезда, выводили птенцов, и мне казалось, что вороны и не собираются возвращаться в деревню до самого снега. Но они заявились ко мне в гости почти одновременно с синицей.

Первый раз вороний отряд прибыл ко мне, видимо, рано утром, все обследовал, все понял и стал каждый день наведываться под мои окна. Прилетали вороны в сумерках осеннего утра, а потому я некоторое время ничего и не знал об их визитах.

И, наверное, не узнал бы еще долго, если бы однажды утром меня не разбудили мыши...

Мыши, почувствовав, что приближается осень, стали переселяться из леса, с поля, с огорода ко мне в подполье. И, как всякие переселенцы, они сразу же занялись активным изучением своего нового местожительства.

Делали они это, не обращая внимания ни на меня, ни на мою собаку. Они шмыгали взад и вперед по полу, забирались на столы и полки; как-то раз один непоседливый мышонок залез даже на крышку кастрюли, но не удержался и вместе с крышкой свалился на пол.

От грохота тут же проснулся мой пес, проснулся и я, быстро встал с постели, но поспешил не на кухню, откуда раздался грохот, а к окну. И вот тут-то я и увидел, как от моего дома, низко прижавшись к земле, разлетаются в разные стороны вороны.

Я решил позаботиться о своих тайных гостях. На следующее утро вороны снова одна за другой подобрались к моему дому, чинно расселись вокруг ящика и, к своему удивлению, нашли на нем горку пшенной каши.

Каша пришлась воронам по вкусу. На другой день их снова ожидали лакомства, а еще через день птицы, оценив мое внимание и не видя нигде подвоха, уже открыто восседали на заборе, не очень поспешно скрывались от меня и совсем не обращали внимания на мою собаку.

Но когда псу общество ворон все-таки надоедало и он скалил в сторону больших серых птиц зубы, вороны нехотя расправляли крылья и, будто просто так, от нечего делать, легко и небрежно перепрыгивали с места на место.

Как ни старались сороки незаметно пожаловать ко мне на кормушку, но у них из этого ничего не получилось. Они были уж очень заметны в своем черно-белом наряде. Да еще у этих сорок была странная привычка: прежде чем куда-нибудь отправиться, они обязательно собирались вместе на самых высоких деревьях и начинали отчаянно стрекотать. Вот этот пронзительный стрекот и выдавал намерения длиннохвостых птиц.

Сороки жили неподалеку, на небольшом островке, метрах в двухстах от кормушки. С тех пор как у сорок подросли птенцы, я все время видел этих птиц и слышал их трескучие крики. И теперь осенью, собравшись ко мне в гости, сороки тоже никак не могли помолчать.

Перед каждым очередным походом к кормушке они долго помахивали хвостами и о чем-то оживленно переговаривались. Я, конечно, тут же замечал шумное сборище на островке, угадывал, что птицы сейчас собираются ко мне в гости, и всегда успевал приготовить для них хорошее угощение. Поэтому сорокам почти никогда не приходилось ждать завтрака.

Добравшись до кормушки, дружная компания тут же преображалась. Завидев угощение, сороки становились сварливыми и драчливыми, старались незаметно утянуть чужой кусок, трясли от зависти и злости хвостами, сердито стрекотали друг на друга и никак не походили тут на слаженный отряд ворон: вороны умели совершать такие набеги, которые сварливым сорокам не могли даже присниться.


Когда на моей кормушке собирались одновременно сороки и вороны, то почти всегда между ними возникали серьезные недоразумения.

И частенько птицы не ограничивались тут перебранкой и угрозами - бывало, над моим домом завязывались и подолгу гремели воздушные бои.

О предстоящем бое я узнавал по странной и, как мне казалось, напряженной тишине, которая вдруг наступала за окном.

Только что я слышал стрекотание сорок и сосредоточенный перестук вороньих носов по дну ящика. Но сороки неожиданно смолкали, пропадал вороний перестук, и наступала тишина. И тогда, я хорошо слышал, как быстро и глубоко взмахивали вороньи крылья, и как посвистывал ветер в сорочьих хвостах - началось преследование провинившегося.

Как всегда, и в этом случае была виновата сорока. Она опять умудрилась что-то стянуть у ворон и теперь увертывалась от своих преследователей.

А преследователей все прибывало и прибывало. Они круто и быстро пикировали, потом снова набирали высоту и снова обрушивались на вора.

Казалось, вот-вот сорока получит тот самый последний удар, который опрокинет ее на землю, казалось, вот-вот ее все-таки собьют и этой перепуганной птице уже не увернуться от десятка ворон, от их стремительных атак, но сорока как-то увертывалась и даже ухитрялась не выпускать из своего клюва тот самый кусок, из-за которого и разыгралось сражение.

Ловко маневрируя короткими крыльями и длиннющим хвостом, который, ох, как кстати, пришелся сороке сейчас, вороватая птица легко отклонялась от каждой вороньей атаки, быстро взмывала вверх, так же быстро и легко планировала вниз, все дальше и дальше отступая от кормушки...

Вот, наконец, птичья карусель добралась до конюшни, вот еще одна воронья атака не достигла цели, вот еще раз, ловко избежав удара, сорока устремилась вверх, но тут же сложила крылья и шмыгнула под крышу конюшни.

Нет, там под крышей, среди балок и стропил, воронам уже не гоняться за сорокой. Вороны уселись на крышу конюшни, блокировали все входы и выходы, немного посидели, сердито покаркали, но, видимо, вспомнили, что на кормушке еще осталось угощение, и, по-своему, по-вороньи, «плюнув» на сороку, снялись с дозорных постов.

А сорока, виновница происшествия, закусив в укромном месте, как ни в чем не бывало, выбиралась на белый свет, по своей сорочьей манере тряся длинным хвостом, который только что выручил ее, и будто извещая всех в округе, что вот, мол, она жива и здорова, и снова направляется к кормушке.

К кормушке сорока всегда возвращалась смело и открыто, снова начинала присматриваться к чужому куску, снова пристраивалась, как бы по удобней его ухватить. И почему-то ей никогда не попадало тут за совершенный недавно проступок – уж таковы, наверное, были законы у моих шумных гостей: они ополчались на собрата только тогда, когда застигали его на месте преступления.


Я хорошо знал, что скворцы улетают от нас на юг поздней осенью, но, как только из скворечников вылетали последние птенцы, я всегда забывал о скворцах.

Первое время и птенцы, и их родители, конечно, обитали в деревне, около своих домиков. Но потом они куда-то исчезали.

Куда? Неужели узнали о зиме и поторопились на юг? Нет, скоро я находил пропавших птиц на краю дальнего выпаса - они преспокойно разгуливали по лугу под ногами у коров и что-то выискивали в траве. Но теперь это были уже не отдельные, обособленные семейки, а многочисленные отряды проворных суетливых птиц. Днем скворцы паслись вместе со стадом, а когда стадо уходило в деревню, птицы отправлялись в ближайший лес и проводили там, на полусухих дуплистых ивах, всю ночь.

Каждый день на выпасы я, конечно, не ходил, поэтому с середины лета видел скворцов редко, постепенно даже забывал о них и мысленно прощался с ними до новой весны. Правда встреча со скворцами мне еще предстояла - глубокой осенью я провожал взглядом поспешные стайки этих птиц, улетающих на юг, но, скорей всего, это была уже не встреча, а расставание.

Так было каждым год - с середины лета я почти забывал о скворцах. Но тут около своей кормушки в самом начале сентября я неожиданно встретился с этими птицами.

Скворцов было много. Они преспокойно расхаживали по опустевшим грядкам огорода, что-то выискивали на земле и совсем не интересовались моей кормушкой, на которой лежала каша.

Кашу по-прежнему уплетали вороны и сороки. Теперь эти птицы целыми днями торчали у меня под окнами, и каждый день к воронам и сорока наведывались теперь и скворцы.

Что тянуло скворцов сюда, к кормушке, к зимней птичьей столовой? Может быть, сейчас, когда наступала пора расставания с родиной, им не хватало общества других птиц, которые никуда не улетали на зиму и навсегда связали себя с местами гнездовий?

Ночевали скворцы теперь в скворечниках и вновь, как весной, по утрам усаживались на крыши своих домиков и распевали на самые разные голоса свои весенние песенки.

Когда среди осенних дождей и холодов выпадал по-летнему ясный и не очень ветреный день, скворцы большущей стаей собирались на облетевшей березе и что-то долго и громко обсуждали

.

Два дня хлестал по кормушке тяжелый осенний дождь. Доски ящика набухли и потемнели от дождя, и на них, конечно, не садилась ни одна птица.

Дождь кончился к ночи. За окном после рева и воя ветра, стало вдруг тихо, и тут в наступившей тишине у себя за окном я услышал знакомый голосок...

«Тинь-тинь, тинь-тинь»- это и был тот самый «звоночек», которым в трудное холодное время каждая синица без устали подбадривает и себя и своих подруг. Я прислушался и снова услышал то же самое «тинь-тинь, тинь-тинь», только на этот раз оно почему-то показалось мне не совсем синичьим - этот ночной голосок звучал скорее как «тзинь-тзинь» или «дзинь-дзинь», будто звонкий и чистый колокольчик кто-то взял да по неосторожности уронил на камень. Колокольчик треснул - и вот теперь я отчетливо слышал его немного жалобный голосок...

«Дзинь-дзинь, тзинь-тзинь»,- будто замерзая, кто-то снова пропищал в темноте.

Всю ночь за окном подавала голос замерзающая птица, а когда немного рассвело, около кормушки я увидел зябликов.

Сначала мне показалось, что это собралась огромная стая воробьев. Птиц действительно было много. Все они были одинаково серенькие в утреннем скупом свете, и все суетились.

Гости быстро подбирали с земли крошки хлеба и каши, словно мыши шуршали в опавшей листве, и из окна мне казалось, что это вовсе и не птицы, что это шевелится и чуть вздрагивает земля.

Да, это были зяблики - белые полоски на крыльях, почти синичий голосок, только не такой чистый и громкий, как у синиц.

На ночь зяблики куда-то улетали, а с утра пораньше снова копошились на огороде, такими же тесными рядами сидели на заборе и терпеливо ждали, когда позавтракает не кормушке первая очередь. И снова зяблики легонько, словно замерзая, попискивали от холода и нет-нет да и посматривали наверх, где на проводах сидели ласточки-касатки.


Ласточки еще были дома, и вроде бы не собирались покидать свои обжитые места. Моей кормушкой эти птицы, конечно, не интересовались. Они или сидели поблизости на проводах, или с коротким щебетом выписывали за моим окном замысловатые кривые своего быстрого полета.

Шел ли дождь, дул ли сильный и холодный ветер, ласточки все время оставались около своих родных гнезд и, как весной, без умолку щебетали с утра до вечера. Но однажды быстрые маленькие птички исчезли.

На улице было так же тихо и ясно, и, как вчера, так же громко галдели на, березе скворцы, и я никак не мог подумать, что именно в такой ясный день ласточки вдруг решатся улететь на юг. Но ласточки не появились ни завтра, ни послезавтра, а еще через день неожиданно ударил мороз.

Ночью я выходил на улицу под большие морозные звезды и слышал над собой, чуть в стороне, над лесом и полем, посвисты и шорохи больших и малых крыльев - это самые разные птицы, стая за стаей, уходили на юг, уходили ночью при звездах, в мороз, уходили от близкой зимы.

Крылья улетающих птиц посвистывали и шелестели всю ночь. Иногда в эти торопливые шорохи птичьих крыльев входил неожиданный звук электрического провода - будто струна, он вздрагивал и тут же замирал, и я с болью догадывался, что это какая-то торопливая стайка наткнулась в темноте на провода и, наверное, потеряла одного из своих товарищей.

Порой провода вздрагивали чаще, и я уходил домой, чтобы не быть свидетелем ночной трагедии, присаживался у окна, смотрел на морозные звезды и снова, как в ту первую ночь, когда у меня в гостях появились зяблики, явно слышал такое же беспокойное «тзинь-тзинь, дзинь-дзинь». Птицы снова были чем-то взволнованы. А утром рядом с кормушкой, густо усыпанной первым в этом году иглистым инеем, зябликов я уже не нашел...

Кормушка без зябликов сразу опустела, затихла. Я даже немного загрустил. Но тут появилась стайка желтогрудых синиц.

Это были «родные сестры» той самой синички, которая первой проложила к кормушке свою дорожку.

Синички подчеркнуто строго выдерживали между собой расстояние, сердито поглядывали друг на друга, шипели и злились, не зная, наверное, за что и не кого, и все-таки всей стайкой продолжали прыгать по забору, по грядкам, по моей кормушке, и, видимо, никуда не торопились.

Высоко в чистом осеннем небе, сильно помахивая крыльями и негромко тревожно перекликаясь, уходили от зимы широкие быстрые стаи гусей. Следом за ними неслись дружные стайки уток. Последняя волна перелетных птиц, захватив с собой наших скворцов и грачей, постепенно откатывалась на юг от надвигавшихся крепких холодов, а у меня на кормушке, как ни в чем не бывало, вертелись, тинькали и клевали семечки синички.

Теперь их как будто подменили: они не бросали ни с того ни с сего недоклеванные семечки, не отворачивали носы от моих угощений - они прилетали подкрепиться.

Что изменило поведение синиц? Соседство подруг, беспокойство, что сейчас соседка возьмет да и утащит самое лучшее семечко, или близкая зима, когда к корму следует относиться бережно?

А зима уже подбиралась по небу темной и низкой тучей. И к вечеру на землю спустились широкие седые полотнища первого снега.


Утром кормушку нельзя было узнать - вместо недавней гостеприимной птичьей столовой на огороде возвышался высокий сугроб. Снег облепил со всех сторон ящик, и теперь синицам никак не удавалось добраться до желанных семечек. Они прыгали по сугробу, верещали, заглядывали своими носами в холодный снег...

Потом с сугроба синиц согнали вороны и сороки. Сильными лапами и крепкими клювами они разбросали снег, чтобы достать себе угощение.

Когда ворона или сорока на короткое время прекращала вытаскивать из снежной ямки корм, у нее под ногами тут же оказывалась синичка. Она торопливо протягивала клювик, ловко хватала семечко, отрытое вороной или сорокой, тут же отскакивала в сторону, и вот уже счастливая птичка сидит на заборе и удар за ударом разбивает подсолнечную скорлупу.

Я вышел на улицу, счистил с кормушки снег, выложил птицам свежий завтрак. На этот раз вместе с кашей и семечками оставил на краю кормушки несколько пучков красной рябины - вдруг сегодня, когда выпал первый снег, ко мне в гости пожалуют долгожданные снегири?

Но снегири в этот день не появились. Зато спелая рябина пришлась по душе дроздам.

Как только я скрылся в доме, дрозды с треском посыпались на забор и кормушку. Быстрые, проворные, с вызывающе вздернутыми хвостами, эти птицы чувствовали себя на снегу спокойно и уверенно, будто никогда не считались перелетными птицами и не собирались, по крайней мере, в этом году, отправляться на юг.

Дрозды действительно пока не собирались никуда лететь - на кормушке была рябина, их самое любимое лакомство, и птицы наперебой трепали тяжелые кисти, роняя на снег ярко-красную мякоть расклеванных ягод.

Мне то и дело приходилось выносить дроздам все новые и новые кисти рябины. Запасы рябины у меня быстро убывали, но я не жалел ягод, зная, как далеко предстоит этим птицам совсем скоро лететь.

Через два дня собранная мной рябина кончилась. Дрозды заявились и в этот раз так же шумно и напористо, но ничего интересного для себя на кормушке не нашли. Они подождали полдня, прыгая и вереща вокруг столовой, потом, видимо, поняли, что ни криком, ни вызывающим поведением все равно ничего не добьешься, разом поднялись и улетели. Куда? Наверное, на юг - ведь в нашем лесу давно не осталось по рябинам ягод.





оставить комментарий
страница6/14
Дата12.11.2011
Размер3,36 Mb.
ТипРассказ, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   14
плохо
  3
хорошо
  1
отлично
  3
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Документы

наверх