Рассказы о природе для детей и взрослых icon

Рассказы о природе для детей и взрослых


3 чел. помогло.

Смотрите также:
Рассказы о природе для детей и взрослых...
Парамонова О. Г. Упражнения на развитие речи для подготовки ребенка к школе...
Формирование математических представлений и развитие интеллекта...
Сказка по пьесе Эвы К. Матиссен. Режиссёр Анатолий Праудин...
Конкурс плакатов о природе "Зеленый патруль"...
Совместная экологическая проектная деятельность взрослых в коррекции речи детей и ознакомлению...
Перед вами, друзья, наш удивительный сборник! Веселые и грустные стихи о природе и людях...
Программа праздника Наш праздник для взрослых и детей...
Положение о «Шпаргалке для взрослых»...
-
Задачи: Образовательная: познакомить с зимующими птицами, учить находить взаимосвязь в природе...
Сказка в стихах для детей и взрослых...



страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   14
вернуться в начало
скачать

СОЙКИ


Зима была уже где-то рядом. Иногда по ночам она совсем близко подходила к моему дому, но вдруг чего-то пугалась и отступала назад в еловый лог.

Утром я находил ее следы. Они лежали по полю широкими пятнами снега. Но к полудню снег таял и я не успевал разобраться, с какой стороны подбиралась ко мне прошедшей ночью зима.

Но однажды зима осмелела. Она не ушла от моего крыльца даже с восходом солнца и занесла снегом дорогу к озеру, поленницу дров и птичью столовую.

Большой и рыхлый сугроб уселся на ящик под черемухой и холодно и молча посматривал на испуганных чечеток. Чечетки жались на заборе, о чем-то беспокойно переговаривались, спрыгивали на белую землю, крутились около ящика, но забраться на сугроб, спрятавший их столовую, не решались.

Большая желтогрудая синичка пушистым непоседливым комочком появилась под моим окном, удивленно посмотрела на чечеток, на занесенную снегом птичью столовую, вспорхнула на сугроб, почертила его своими лапками и снова заглянула в мое окно.

Я уже собирался выйти на улицу, размести снег, положить на ящик завтрак птицам и, как всегда, немного постоять рядом со своими пернатыми друзьями, увлеченными едой, но тут неожиданно увидел соек...

Три большие быстрые птицы одна за другой выскочили из-за дома и, не обращая никакого внимания, уселись на черемуху...

Все лето я искал знакомства с этими несговорчивыми сойками, старался задобрить их лакомством и пригласить к себе в гости, но сварливые, крикливые птицы отвергали все мои знаки внимания, незаметно таскали у меня из кормушки вареную рыбу и сухари, а, если я заставал их врасплох, тут же забирались высоко на дерево и оттуда громкими криками обвиняли меня во всех существующих и несуществующих грехах.

Я выслушивал вздорные, шумные обвинения неблагодарных птиц и надеялся, что близкие холода заставят их образумиться и более уважительно относиться к человеку.

Холода пришли, следом за ними поближе к моей кормушке перебралось почти все пернатое население окружающих мест, но сойки все так же презрительно посматривали на меня с еловых вершин и категорически отвергали любые мои предложения установить дружеские контакты. Но вот ночью выпал снег, настоящий морозный снег. Он упал широко и глубоко, и заносчивым гордецам пришлось сдаться и прибыть ко мне с визитом.

И сейчас три взъерошенные птицы сидели на белых ветвях, опустив хвосты, но, как и летом, выставив вперед надменные самодовольные носы...

Я хотел верить, что сойки стали благоразумными и что любая неприязнь всегда может окончиться добрым миром, но ни холод, ни занесенное снегом поле, ни скудное питание в морозном лесу все-таки не изменили характера этих взбалмошных птиц... И даже сейчас, когда голод привел соек к жилью человека, они совсем не собирались выпрашивать у меня лакомства - казалось, они просто залетели по пути получить то, что давно было им положено и от чего они до поры до времени отказывались.

Я смел с ящика-кормушки снег и высыпал на него кружку овса. Сойки даже не шевельнулись, будто не видели, не замечали ни овес, ни меня. Я ушел. К столику тут же подлетели чечетки, синицы, снегири. И только тогда три большие рыже-бело-голубые птицы взгромоздились на ящик и разогнали в разные стороны всех своих младших собратьев...

Ящик был большим - его хватило бы для десятка ворон, но сойки не собирались делить кормушку даже друг с другом. С криком и шумом они набросились на овес, раскидали его крыльями и лапами с ящика на снег, успев подхватить лишь по паре зерен, и только после горячей перепалки осмотрелись и обнаружили, что стол уже пуст.

Разыскивать зерна в снегу сойки не стали - наверное, такое занятие они считали ниже своего достоинства. Они снова забрались на черемуху, надулись сразу на весь белый свет и снова высунули из распушившихся перьев свои наглые носы...

Чечетки быстро подобрали рассыпанное на снег, вспорхнули на забор и тихонько переговаривались: видимо, обсуждали появление к завтраку таких шумных незванных гостей.

Я еще раз насыпал на ящик угощение для птиц. Сойки снова невозмутимо дождались, когда я уйду, когда другие птицы усядутся на ящик, и только потом снова спрыгнули с черемухи и бросились разгонять моих пернатых друзей.

Опять весь завтрак оказался на снегу, опять сойки остались ни с чем и разозлились друг на друга... Так продолжалось долго. Я снова приносил корм для птиц, снова уходил. Я потакал разбойным птицам, совсем не подозревая, что скоро мне придется расплачиваться за свою слабость.

Назавтра сойки заявились уже чем свет и подняли под окнами крик и возню. Они гонялись за синицами и чечетками, кидались на снегирей, задирали ворон и сорок, стараясь вывести их из терпения, и барабанили по оконным рамам.

Я поспешил успокоить птиц, вынес завтрак, но на этот раз высыпать его на ящик вовсе не собирался. Теперь угощение лежало просто на снегу, и его легко было подобрать. Любая рассудительная птица сделала бы это с большой охотой... Но только не сойки.

То ли эти птицы не хотели утруждать себя, то ли ссоры и драки заменяли им пищу, но только мои беспокойные гости сразу же кинулись на снег и, крича и наступая друг на друга, устроили между собой настоящий бой.

Под лапами и крыльями дерущихся снег осел, перемешался с зерном, и теперь разыскивать зерно в снегу было трудно.

Не победив и не помирившись, сойки снова остались ни с чем и принялись снова гоняться за маленькими птичками, дразнить сорок и ворон и орать под окном...

Мои пернатые гости по милости сварливых птиц голодали уже второй день. Отыскивать затоптанное в снег зерно было не так-то просто, но даже это сойки не позволяли никому делать - поле боя и то принадлежало только им.

Следовало срочно искать выход, и я вынес сойкам рыбину. Сойки набросились на угощение, схватили его и разлетелись в разные стороны.

Мир и тишина вроде бы вернулись к моему дому. Чечетки, синицы, снегири, сороки и вороны спокойно позавтракали, а я позвал собаку и отправился в лес...

В лесу было тихо и просто, как в спокойном и легком сне. Пес бежал впереди, посматривая на белые вершины деревьев. Лыжи неслышно ложились на белую дорогу, и снег опускался под лыжами бесшумно и податливо.

Мы уже обошли заснеженный березняк, поседевший от зимы осинник, впереди был густой лохматый ельник, но сегодня эти ели казались почему-то тише и аккуратней, чем в другие дни. Хотелось незаметно войти под широкие еловые лапы, поднять голову и между белыми-белыми сугробами на ветвях деревьев увидеть голубое небо первого дня зимы.

Но тишине не суждено было побыть со мной в лесу. Большой белый сугроб медленно пополз вниз с еловой лапы, задел по пути еще несколько сугробов, стронул их с места - и холодная колючая лавина снега упала мне на голову и на плечи. А следом за ней с вершины дерева раздался громкий и злой смех птицы.

На еловой вершине вертелась и кричала сойка. Потом сойка закричала еще сильней и принялась прыгать с ветки на ветку, сбрасывая на меня все новые и новые сугробы снега. А неподалеку от этой птицы бесновались еще две моих знакомых.

Отделаться от соек не удалось. Они носились вокруг, орали, бросались на собаку, залетали вперед, закрывали мне дорогу, требуя отдать им все, что находилось у меня в карманах.

Я выворачивал карманы, находил кусочки сухарей, которые всегда носил с собой для собаки, давал их сойкам, но пристыдить или хотя бы успокоить птиц не мог. Теперь я был в их власти.

Каждое утро три пестрые сойки появлялись у меня под окном, разгоняли всех моих пернатых соседей, рассыпали и перемешивали со снегом зерно, мгновенно уничтожали любое количество рыбы и всегда ждали меня в лесу, чтобы носиться вокруг, обсыпать снегом, требовать новых и новых угощений и, конечно, отравлять мои лесные прогулки...

И я откупался от этих птиц, сожалел, что уступил им в самый первый день, и радовался, что не познакомился с этими разбойниками много раньше.


^ РЫЖИЙ ВОРИШКА


От ударов пешни лед потрескивал и разлетался в стороны белыми морозными осколками. Темное пятнышко густой холодной воды чуть покачивалось в ледяной лунке, когда я наклонялся над ним…

Я опускался на колени, ложился на снег и подолгу смотрел туда, вниз, где неподвижно стояли около камней окуни.

Окуни в зимней воде, прикрытой льдом, казались мутными и невзрачными, но сверху на льду они вдруг оживали яркими красками и далеко светились синими спинками и оранжевыми плавниками.

Я оставлял пойманных окуней около лунки и шел дальше с пешней в руках к новому живому пятнышку воды и к новым рыбам.

Я искал большую загадочную стаю окуней, знакомую мне еще с лета. Я знал, что эта стая должна быть где-то здесь, но найти ее пока не мог.

К вечеру я повернул обратно к утренним лункам, чтобы собрать снасть и рыбу и отправиться домой, к жаркому огню печи и к тетрадям дневника... Пешня, легонький черпачок, которым я выгребал из лунок осколки льда, удочки, ящик, санки - все было на месте, но около лунок я не нашел окуней.

На льду не было снега, снега не было и на берегу и отыскать следы похитителя ни на замерзшей земле, ни на стеклянном льду я не смог.

В тот вечер я остался без ухи, но к утру забыл свою неудачу, объяснил ее набегом ворон, которые все лето преследовали меня на озере и воровали из лодки рыбу, и снова оправился на поиски загадочной окуневой стаи.

У этой окуневой стаи были свои вожаки, разведчики, охотники…

Вожаками я называл больших тяжелых рыб, которые всегда находились впереди. Все лето я тщетно пытался соблазнить этих солидных рыб блесной, червями и даже живой рыбкой, но у меня из этой затеи так ничего и не получилось. За приманкой могли броситься разведчики, охотники, но только не вожаки. Лето и осень эти рыбы оставались безразличными к моим подношениям, и теперь, зимой, мне хотелось отыскать ответ, каким образом эти солидные окуни догадывались о моих уловках.

Как и вчера, загадочной стаи я не обнаружил. А когда собрался домой, то, как и вчера, не нашел около лунок своего улова.

Я, разумеется, по-настоящему рассердился. Хватит. Завтра грабитель предстанет передо мной и будет держать ответ. Но назавтра окуней, специально разложенных по всему озеру, никто не тронул.

Я собрал рыбу в свой рыболовный ящик, оставил неподалеку от берега и отправился за пешней и салазками. Вернулся скоро - путь туда и обратно занял не более десяти минут - и тут же увидел, что крышку у ящика кто-то открыл. На дне ящика дожидался меня всего один маленький окунек - остальные исчезли.

Грабежи продолжались долго. Долго личность наглого и хитрого воришки оставалась для меня тайной. Он был где-то неподалеку и совершал свои набеги так же неожиданно и незаметно, как прежде.

Однажды грабитель умудрился унести у меня чуть ли не из-под носа пойманного окуня. Я негодовал, но сверкающий лед и крепкая, звенящая под ногами земля не оставили никаких следов.

Обвинять в грабежах ворон я не имел права с тех пор, как соорудил рядом с домом большую кормушку. Перед уходом на озеро я выкладывал на кормушку обильное угощение, и теперь вороны целый день торчали возле моего крыльца. Все время я видел их с озера, постоянно пересчитывал и мог утверждать, что эти птицы не таскали у меня рыбу.

Решить вопрос, кто же он, мой грабитель, помог, конечно, снег...

Снег лег ровно и чисто на кусты, на песчаную отмель и на лед.

Утром я прорубил лунку, очистил ее от осколков льда и комков снега, поймал двух окуней, снова не отыскал в этой лунке загадочную стаю рыб и двинулся дальше.

Сзади оставалось уже много лунок, много окуней лежало на снегу, я незаметно поглядывал за ними, но пока ничего подозрительного не замечал.

После полудня, когда разбойник обычно уже успевал совершить свой опустошительный набег, я отправился в обратный путь. Издали я хорошо различал около лунок ярко-синие спинки и оранжевые плавники рыб. Я шел от одной лунки к другой, собирал свой улов - и тут неожиданно увидел лису...

Лиса сидела на белом снегу около берега неподалеку от моих окуней, сидела спокойно и открыто смотрела не на рыб, а на меня.

Я был далеко от лисы. Гораздо ближе к ней были окуни. Что стоило этому быстрому, ловкому животному опередить меня и унести добычу? Конечно, лиса видела, где, лежала рыба, но, вместо того чтобы тут же совершить набег, почему-то медлила.

Я обошел все лунки и собрал всех окуней - улов был, как ни странно, на месте. Я направился к дому, но лиса по-прежнему сидела около берега и провожала меня глазами.

Чего она ждала? Может, она просила у меня прощения, может, хотела заключить мир, и именно теперь, когда снег выдавал ее следы?

Я не сердился на лису, не собирался ее наказывать. Напротив, я подошел к ней поближе и положил на снег несколько окуней...

Лиса долго и терпеливо ждала, когда я отойду подальше. И уже почти у дома я увидел, как мой новый знакомый направился к угощению, как осторожно обошел горку замерзших рыб, как тщательно обнюхал ее со всех сторон и только тогда неторопливо принялся за ужин.

А потом лиса спокойно перешла озеро и, не заглядывая к оставшимся лункам, удалилась в кусты.

На следующее утро лиса ждала меня на озере с раннего утра. Я снова ловил рыбу, но теперь половину улова из каждой лунки нес своему раскаявшемуся воришке.

А вторую половину улова оставлял для себя, оставлял прямо на льду до вечера на виду у лисы.

Лиса видела эту рыбу, но теперь, наверное, считала ее чужой.


^ ЕЛОВЫЕ ДРОВА


Зима в этом году была крутая, крепкая. Мороз как пришел вслед за последней стаей лебедей, так и остался до самого февраля. Не рассчитывал я на такую ледовитую зиму, вот и подошли у меня к концу дрова.

Привезти зимой дрова - дело нехитрое: дорога по снегу легкая, прямая. Но вот беда: не сразу сыщешь по зимнему времени хороших сухих дров, что жарко и споро будут гореть в печи. Но дрова мне все-таки привезли. Свалили у дома. И стал я их потихонечку пилить, колоть и складывать в поленницу у сарая.

Люблю я эту работу - пилить и колоть дрова. Выйдешь на мороз, положишь на низкие прочные козлы тяжелое еловое бревно, проведешь по бревну раз-другой тонкой и ловкой лучковой пилой, и останется на бревне след-отметина, какой длины отпилить чурак. Потом еще одну отметину оставишь, за ней еще и еще - вот так и поделишь бревно на одинаковые чураки, чтобы получились из этих чураков ровные, ладные поленья. Ну, а потом пилишь.

Раскидаешь бревна на чураки, отложишь в сторону пилу, передохнешь, примеришь к руке топор, поставишь чурак на чурак - и начнется самая веселая работа.

Дрова мне привезли сухие, колкие, без сучков. Кора по бревнам давно покоробилась, отстала и не мешала топору разваливать чурак с одного удара.

Быстро накидаешь посреди двора высокую горку звонких поленьев. Потом отгребешь в сторону кору, чтобы не мешала любоваться чистыми, ровными дровами, и пойдешь домой немного остыть после жаркой работы. Сидишь дома у окна, прихлебываешь из кружки горячий чай, а сам представляешь себе, как разом займутся в печи эти еловые дрова, как будут потрескивать и постреливать искрами и как потом останутся от дров только жаркие угли.

А на угли смотреть всегда интересно. Они будто живые: все время переговариваются, перешептываются. А потом вдруг замолкнут и погаснут. Но поворошишь их кочергой, и они снова загорятся, заговорят... Весело рядом с углями.

Вот так отдыхал я дома, в тепле, воображал, как будут гореть в печи мои еловые дрова, и не сразу заметил, что за окном, во дворе, крутится какая-то птичка. Вышел я во двор, осмотрелся - никого нет, только на снегу рядом с дровами остались тоненькие птичьи следы.

Чьи эти следы? Может, воробьи успели попрыгать по снегу, пока я сидел дома и пил чай? Да откуда им взяться! Воробьи в наших местах птицы странные. Поселился я в этом доме по осени, и в это время воробьев под окнами нет-нет да и видел - прилетали они на лебеду, что росла у меня вдоль всего забора. Но навещали меня эти суетливые птички недолго - сбили с лебеды все семена и куда-то скрылись.

И чего только я не делал, чтобы задержать возле своего дома воробьев, какие только кормушки не устраивал! Все напрасно. Не полюбили воробьи мой дом. И, наверное, все потому, что стоит мой дом на открытом месте, у самой воды. Ветра здесь много. Ворона на что большая и смелая птица - и та ветер не любит. Как задует ветер с озера, так жди не жди - не увидишь здесь ни ворон, ни сорок. А стихнет, уймется на время ветер, вороны и сороки покажутся, посидят на заборе, подберут с кормушки корм, что готовил я все время для воробьев, и опять куда-то улетят.

Как-то заглядывали ко мне осенью и синички, потинькали, попищали, постучали по стеклам, даже под крышу заглянули. Как хотелось мне, чтобы остались они рядом со мной на зиму, но и они улетели, не пожелали зимовать на открытом месте.

Вот почему и задумался я: «Кто же, какие птицы заглянули ко мне в гости, да еще посреди лютой зимы?»

Осмотрел я еще раз все вокруг, никого не увидел и стал убирать наколотые дрова. Уложу в поленницу с десяток поленьев, возвращаюсь за новыми. И тут повернулся я от поленницы, чтобы пойти за новыми дровами, и увидел большую желтогрудую синичку. И показалась она мне такой красивой, такой замечательной! Это, наверное, все оттого, что давно не видел я у себя в гостях никаких птиц. А может, и вправду моя неожиданная гостья была очень красива в своем ярком наряде, да еще на белом-белом снегу - грудка желтая, спинка лазоревая и черный галстучек по всему брюшку.

Остановился я и стал ждать: «Откуда и зачем пожаловала ты ко мне в гости?» И тут синичка скок с забора туда, где кучка еловой коры лежала, повертела головкой, что-то ухватила и обратно на забор.

Наверное, не надо было мне торопиться, но я все-таки поторопился к кучке коры. Нагнулся, поворошил кору и увидел короеда, большого, жирного, только что замерзшего. Так вот ты зачем ко мне пожаловала - за короедами! И как только ты, подружка, догадалась, что вместе с дровами привез я тебе угощение?

Положил я короеда на кусочек коры, отошел в сторону и стал ждать - что будет? Улетит синичка или не побоится?

И не побоялась. Слетела с забора, повернула головку направо, налево - и скок к моему короеду. И тут же порх-порх на забор.

Так и убирали мы вместе с синичкой дрова до самого вечера: поленница моя росла, а короедов в куче коры убывало.

Закончил я работу, подмел двор от щепок, а кучку коры выметать не стал, только сдвинул чуть в сторону, чтобы дороге не мешала. Вышел утром на улицу и вижу: крутятся возле кучки коры уже две синички. Думал я, что и третья к ним прилетит. Но третья не прилетела. А на следующий день и эти две исчезли.

Поискал я их вокруг и не нашел. И снова принялся пилить на чураки сухое еловое бревно... И почти тут же появилась на заборе синичка. А за ней другая.

Откуда прилетела ко мне первая синичка, я не видел, а вот вторую заметил. Издали еще заметил, как подпрыгивает в мою сторону над сугробами маленький темный комочек. И появился он с той стороны залива, у самых кустов, что стояли среди снега редкими тонкими веточками. Выходит, прилетела ко мне синичка из леса.

Прилетела, села на забор, посидела и раньше подруги спрыгнула на снег. К дровам сразу она не подошла - наверное, еще не верила мне, - а стала что-то разыскивать по двору. Ну, а немного погодя обе синички уже смело прыгали по горке дров, ворошили полоски еловой коры и не очень торопливо улетали от меня, когда я возвращался от поленницы за новыми дровами.

Дров на этот раз я наколол много. Много собрал коры. И синички прыгали у меня по двору до самого вечера. А вечером - я подсмотрел - не улетели они в лес, а одна за другой шмыгнули на сеновал. Там мои гости и переночевали.

Утром подул ветер. Пошел сильный снег. Боялся я, что синички улетят. Но не тут-то было. Только на ветру долго они не разгуливали. Попрыгают по двору, осмотрят все вокруг - и на сеновал передохнуть, а потом снова во двор.

Вот так и стал я вместе с синичками дожидаться конца зимы. Угощал я их и семечками, и хлебными крошками, и даже кашей, что оставалась у меня. Но больше всего нравились им все-таки мороженые короеды. И стоило мне выйти на крыльцо с пилой и топором в руках, как мои друзья тут же появлялись на заборе около дров и с нетерпением ждали, когда я отложу в сторону пилу и примусь колоть дрова.

Чтобы не заставлять синичек долго ждать, пришлось мне теперь поступать по-другому. Не стал я сразу пилить все бревно - только размечу, а потом отпилю чурак и сразу его расколю. А потом отпилю следующий...


^ КОРМУШКА ПОД КРЫШЕЙ


Я очень люблю больших желтогрудых синичек. Да и как не любить их, как не засмотреться на них, смелых, доверчивых, среди снегов и морозов, когда все живое затихает, когда умолкают даже воробьи и сороки. И кажется тебе в лютый мороз, что нет, не дождаться теперь ни весны, ни птичьих песен. И поверишь уже вроде бы, что зима заявилась насовсем и больше никуда не уйдет... Но тут за окном мелькнет вдруг шустрый зеленый комочек, остановится, присядет на забор, покажет, как солнечный зайчик, свою желтую веселую грудку, да еще пикнет вдобавок бодро так, живо,- и забудешь ты сразу о всякой зиме, о всякой хвори, когда явится к тебе под окно развеселая птичка-синичка.

Навестили меня в эту зиму синички поздно, лишь в самые морозы. Усмотрели они как-то, что привезли мне к дому дрова, узнали, что в еловых дровах под корой тьма-тьмущая короедов, и стали вертеться около дома с утра до вечера. К вечеру, покачиваясь над сугробами, улетали синички в лес, а наутро снова были здесь и весь день копошились около дров.

А потом заметил я, что стали мои гости ночевать у меня среди тех дров, что успел я попилить, поколоть и сложить поленницей в сарае. Выбирались синички из сарая рано, еще до первых лучей солнца, и каждый ясный день встречали у меня под окнами.

Но как-то запогодило, поднялся ветер, пошел слепой снег, и не увидел я в тот день своих синичек. Не заметил я знакомых желтогрудых птичек и на другой день, и на третий. И загрустил, задумался: неужели улетели они от меня, и улетели совсем?

Нет, оставались мои птички у меня в гостях, были рядом со мной, только теперь в метельные снега не выбирались на жгучий ветер, а все время крутились под крышей моего дома.

Наверное, нескоро догадался бы я, где теперь мои птички, если бы не понадобилась мне тут подходящая доска. Хотел я сколотить ящики для рассады и стал разыскивать старую, вяленую доску, что не рассохнется и не потрескается. Тут-то и заглянул я на чердак под крышу.

Дело было к вечеру. Взял я с собой фонарик, поднялся по лестнице, открыл дверь с сарая на чердак, осмотрелся и заметил на доске, что лежала у меня под ногами, кучку не то каких-то перышек, не то каких-то крылышек. Да и не малая была эта кучка, будто кто нарочно приносил сюда и складывал аккуратно так эти перышки-крылышки.

Подошел я поближе, присел на корточки возле странного склада и удивился: на доске ровной кучкой лежали крылышки бабочек-шоколадниц, что первыми вылетают по весне на солнце, а всю зиму ждут первого тепла где-нибудь в подполе или на чердаке, забившись в щели или прицепившись сведенными лапками к старому трухлявому бревну.

Зимовало у меня в подполе этих бабочек-крапивниц предостаточно. Видел я их всякий раз, когда спускался в подпол за овощами. Висели они вниз крылышками, прицепившись к доскам пола или ухватившись сведенными от холода лапками за старую, летнюю паутину. Пауки на зиму тоже засыпали, забивались в щели и не беспокоили моих бабочек.

Заносил я иногда этих спящих бабочек в дом, сразу не отогревал, а осторожно клал на подоконник около холодного окна. И бабочки мои всегда оживали. Отвернешься другой раз от окна, забудешь о том, что принес в дом, в тепло, спящее насекомое, и вдруг услышишь, будто кто бьется легко под потолком у лампочки. Поднимешь голову и увидишь, что это бабочка - отогрелась, ожила она в тепле и теперь трепещет крылышками, тянется к свету.

До весны в комнате бабочек я не оставлял и всякий раз, к вечеру, когда в доме становилось прохладней, когда остывала печь, относил своих гостей обратно в подпол, где они почти сразу снова засыпали.

Было мне проще, веселей дожидаться через глухую северную зиму весеннего тепла, когда знал я, что вместе со мной ждет это тепло еще кто-то. Вот почему и берег я своих бабочек, помнил о них и редко когда позволял себе побеспокоить, поманить теплом, занести их в дом. Были они так же дороги мне, как и желтогрудые синички, и не мог допустить я, чтобы кто-то ловил моих тихих соседей по зимовью.

Кто он, этот враг? Кто занялся по зиме охотой в моем доме?

Осветил я фонариком все углы под крышей, но никого не нашел. И только, подумал было, не зверек ли землеройка - большой охотник до всяких зимующих насекомых - завелся у меня, как наверху, у самой печной трубы, что-то шевельнулось... Шевельнулось раз, другой и смолкло. Посветил я туда фонариком еще раз и разглядел, наконец, под крышей у печной трубы два сизых пушистых комочка - двух прижавшихся друг к другу птичек.

Побеспокоил их свет моего фонаря, встрепенулись они - высунулись из сизых пушистых комочков сначала птичьи носики, а потом и головки. Пушистые комочки один за другим чуть опали и на том месте, где у птичек брюшко и грудка, сделались из сизых желтыми, а следом за желтым цветом проступили на грудках у птичек и черные галстучки.

- Здравствуйте-пожалуйте, друзья дорогие! Так вот вы где, сердешные! А я-то думал, покинули вы меня, улетели от непогоды в лес. А вы тут - живете-можете помаленьку.

Обрадовался я тогда, так обрадовался, что совсем забыл поругать своих синичек за бабочек, за крылышки, что остались от бабочек на доске около печной трубы.

Стоял я внизу, смотрел на птичек, удивлялся, радовался, а синички тем временем пошевелились снова, чуть приметно повертели головками, опять распушились пушистыми сизыми комочками и спрятали в эти комочки свои головки.

Отвел я от птиц фонарик, спустился с чердака, забыл даже про ящик для рассады, который собирался мастерить, и стал готовить для синичек угощение.

Натопил я свиного сала, вымазал им прутики и лучинки, вымазал густо, чтобы птичкам хватило моих угощений надолго, чтобы не ждали они меня лишний раз, снова забрался на чердак, по всему чердаку натыкал этих прутиков и лучинок и стал ждать, примут или не примут гости мое угощение.

И синичкам свиное сало понравилось. Тут же отыскали они мое угощение и прутик за прутиком, лучинку за лучинкой стали выстукивать острыми, проворными клювиками.

Так и появилась у меня посреди зимы новая забота: каждый день подкармливать своих постояльцев. И синички быстро привыкли к моим угощениям, догадались, где ждет их все время богатый стол, и теперь особенно не торопились выбираться из-под крыши на улицу даже в ясные, тихие дни.

Устроил я для синичек кормушку и под окном, но эта столовая почти все время пустовала. Выпадет ясный день, стихнет ветер, выберутся мои постояльцы из-под крыши на улицу, попрыгают по забору, заглянут в одну, в другую дырочку - нет ли там каких букашек - и снова шмыг-шмыг друг за другом под крышу, склевывать с прутиков и лучинок свиное сало.

Купил я своим синичкам и семечки на рынке. И теперь там, где складывали раньше мои птички крылышки бабочек, ото дня ко дню стала расти горка подсолнечной шелухи.

За зиму привыкли мы друг к другу. Не боялись меня птички совсем, узнавали сразу, когда приходил я к ним на чердак, тут же подлетали поближе и смирно ждали, когда достану угощение. Разговаривал я с ними иной раз. Подзывал к себе, тихо посвистывая, и было мне вместе с этими доверчивыми синичками куда легче, чем одному, ждать первых весенних дней.

Так и дожил я вместе с синичками до первого теплого солнца. Пришла весенняя пора, и услышал я у себя под окном звонкий, веселый колокольчик. «Тинь-тень-динь-день»,- вызванивали мои желтогрудые птички раз за разом. Радовался я этой первой весенней песенке, радовался и грустил одновременно.

А грустил я оттого, что совсем скоро должны улететь от меня мои птички в лес, к гнездам, - ведь вокруг моего дома не было ни одного деревца, что приглянулось бы этим шустрым синичкам. Немного оставалось нам побыть вместе. Готовился я к расставанию и уже привык, что все чаще и чаще отлучались мои синички из дому, что все реже и реже вижу теперь их под своими окнами. Забывали мои зимние соседи и свой чердак, и прутики, вымазанные свиным салом, и семечки, что по-прежнему приносил я под крышу дома. И я о них стал понемногу забывать, но тут вдруг опять вспомнил, да так неожиданно, что пришлось мне еще раз по-настоящему удивиться.

Сидел я как-то у окна, писал рассказ о скворцах. Светило солнце, светило тепло, ясно. И вдруг слышу: постучал кто-то с улицы в окно. Тук-тук-тук. И никого нет. Потом в другое окно кто-то постучал коротко - и опять никого. И тут заметил я, что прыгают под моими окнами синички.

Слыхал я, будто иногда синички стучат в окна и просят угощения. Посмотрел я на кормушку под окном - кормушка цела, семечки на кормушке есть. Есть угощение, и в достатке. Так чего же просят у меня птички? Может, хотят попасть в дом, погреться, поблагодарить меня за заботу?

Присмотрелся я тут к окну и увидел между рамами комара. О том, что у меня между зимними и летними рамами зазимовали комары, я, конечно, не догадывался. Но вот пригрело солнце, и комар ожил, затрепыхался, пополз по стеклу. И стоило комару оказаться на наружном стекле, как тут же появилась у окна синичка - и тук-тук по стеклу. Но комара не достать...

Постучали синички по стеклам, комара, конечно, не поймали и к вечеру снова куда-то улетели.

Ну, а потом встретил я настоящую весну с сосульками до самых окон, с первыми лужами у стены дома. И улетели от меня совсем мои добрые зимние гости-соседи. Уж тут их в доме под крышей никак не удержишь - зовет их лес.

Улетели синички, а следом за тем увидел я на солнцепеке первую бабочку-крапивницу, дождавшуюся весны. Увидел, обрадовался и подумал: «Выходит, не всех бабочек разыскали за зиму мои гостьи-синички».


ВОРОБЬИ


«Воробей да воробей» - кажется, и в названии этой дворовой птицы нет ничего особенного. Другое дело - пеночка, славка, синичка... А тут - воробей, серенький, пыльный, ни одеждой не вышел, ни песни петь не умеет»...

Так и относился я к воробьям не то чтобы с презрением, а с каким-то безразличием: мол, есть он, воробей, и пусть себе живет, чивикает за водосточной трубой, подбирает под ногами у прохожих хлебные крошки и купается в первых весенних лужах посреди улицы...

Ну, разве сравнишь этого захудалого воробья с солидным скворцом, что восседает на крыше своего скворечника и, не обращая ни на кого внимания, колено за коленом выводит свою скворчиную песню?

Да и в другом, считал я, не сравниться воробью со скворцом. Сколько пользы приносит скворец, сколько вылавливает он разных насекомых! А что воробей? Да я и не слыхал раньше, чтобы воробей ловил разных жучков и гусениц. Чаще приходилось слышать только жалобы на воробьев - то вишню в саду поклюют, то просо пообобьют на огороде. Вот поэтому от воробьев и ставят по садам и огородам пугала-страшилища, одно страшней другого. Ну, а о какой пользе от воробьев может идти речь? Вред от них один, и только.

Видел я воробьев и в деревне, и в городе. И в городе не слыхал я о воробьях ничего хорошего. Правда, и жалоб на них здесь почти не было: не было в городе садов, не было в городе огородов.

Так бы и оставались для меня серые, чумазые воробьи бестолковым племенем нахлебников и разбойников, если бы не пришлось мне однажды пожить с этими самыми воробьями бок о бок целых два года. Да и здесь, наверное, не стал бы я слишком внимательно приглядываться к воробьям, если бы не одно обстоятельство.

Поселился я в доме на самом краю деревни. Рядом не было ни кустика, ни кучки бурьяна, вокруг лишь вода и болотистый луг... Поселился я в доме и очень скоро заметил, что чего-то моему дому не хватает, чего-то недостает. Долго я ловил себя на этой мысли, долго не мог понять, в чем дело, пока не догадался, что не достает моему дому самых обыкновенных воробьев.

Воробьи в деревне, конечно, водились, а вот ко мне почему-то заглядывали совсем редко. Налетят небольшой стайкой, рассядутся по коньку крыши, посидят, побегают взад и вперед по сухой дранке, которой покрыта крыша, слетят напоследок под самое окно, будто подразнят, а потом разом вспорхнут и, быстро-быстро трепеща коротенькими крылышками, унесутся обратно в деревню.

Почему не любили воробьи мой дом? Может, потому, что стоял он на отшибе и не было вокруг ничего, что могло понравиться птицам? А может быть, обходили воробьи своим воробьиным вниманием мой дом и потому, что давно здесь никто не жил, а раз не жил человек, то, что делать на этом пустом месте порядочному воробью?.

Так и провел я все лето почти без воробьев. Но вот наступила осень, заявились ко мне под окно зяблики, заглянули стайками чижи и чечетки, а вместе с чижами и чечетками прилетели на разведку и воробьи.

Прилетели они на этот раз по-деловому, все осмотрели, везде побывали, отыскали мою кормушку и, пожалуй, остались довольны: были на кормушке и хлебные крошки, и просо, и семечки, и овес.

Кормушку воробьи очистили, посидели на заборе, потолковали о чем-то на своем языке и только к вечеру улетели обратно в деревню. А наутро снова всей деловитой стайкой пожаловали ко мне в гости. И снова их ждало угощение...

Шли дни, и теперь каждый день видел я воробьев. Как я хотел, чтобы они остались у меня ночевать, чтобы остались насовсем, поселились здесь и никуда не улетали! Но не тут-то было... Ночевать воробьи отправлялись все-таки в деревню, хотя весь день с восхода до захода солнца проводили возле моего дома.

Наступила зима. Но и она ничего не изменила. Воробьи по-прежнему помнили, где ждет их мое угощение, а, позавтракав, пообедав и поужинав, покидали меня до следующего утра.

Зима подходила к концу. Длинней становились дни, и у стены дома на солнцепеке осел и покосился седой морозный сугроб. А потом над сугробом вспыхнула робким огоньком первая весенняя капель. Она налилась, потяжелела и маленьким солнышком мелькнула сверху вниз.

И почти тут же у меня под окном раздался громкий, задиристый воробьиный крик. А следом за этим три воробья взмыли к самой крыше, сбились в серый комок и, кувыркаясь и трепеща крыльями, свалились вниз на подтаявший сугроб.

Началась весна, начались воробьиные ссоры, и все ниже и ниже стала опускаться с угла крыши большая голубая сосулька. Тут-то я и заметил, что мои воробьи вроде бы никуда не стали улетать на ночь. Я дождался нового вечера и совсем точно узнал, что воробьи стали забираться спать под крышу моего дома. А вскоре я увидел воробья с соломинкой в клюве. Он сидел на проводе над самым окном и с любопытством заглядывал ко мне в комнату...

Теперь каждое утро я внимательно прислушивался, не раздастся ли в гнезде под крышей писк птенцов. И птенцы скоро запищали. Запищали и там, куда старый воробей носил соломинки, запищали и еще в одном месте - выходит, другое гнездо я как-то просмотрел. Но зато потом я очень внимательно наблюдал и за птенцами, и за их родителями.

Как же удивился я, когда обнаружил, что воробьи носят своим птенцам и бабочек, и мух, и комаров, и гусениц... Забыл я тут и вишневые сады, куда воробьи летали иногда поклевать вишню. Забыл и огороды, где росло просо и куда воробьи якобы заявлялись несметными стаями. Забыл я и скворцов, с которыми, казалось, бездельнику и разбойнику воробью нельзя было и сравниться.

А что скворцы? Выведут к началу лета скворчат - и до свидания, улетят себе в лес, к лугу, и нет им никакого дела до моего огорода, до бабочек-капустниц, что напали на капусту. Улетели давно скворцы к реке, к озеру, к болоту и ночуют теперь там, а воробьи все крутятся и крутятся возле грядок, что-то выискивают, что-то высматривают, кого-то ловят. И так без конца до самой осени, пока не вырастят всех своих птенцов. А до осени воробьям приходится выкормить и обучить разыскивать корм не один, а целых два или даже три выводка желторотых ненасытных воробышков.

Вот и посудите сами: кого должен я теперь благодарить за урожай на своем огороде?.. Конечно, неутомимого работяжку, серого воробья, что, попискивая, покрикивая для храбрости и веселья, денно и нощно торчит у меня под окном.

Не знаю, может быть, где-то - в другом месте - и надо ставить по садам и огородам пугала-стращилища, одно страшнее другого, чтобы отпугивать воробьев, я же такие пугала ставить у себя под окном не стану. А вот пяток новых домиков специально для воробьев обязательно повешу вокруг своего дома еще с осени.

^ ТРЯСОГУЗКИ У ОКНА


Много путешествовал я по северным лесам и часто в дождь или в снег просил пустить меня на ночлег в деревенский дом, что встретился на пути. И открывали мне двери самые разные люди. Были эти люди и добрыми, и радушными, а другой раз и злыми, недоверчивыми. И мечтал я всегда о том, чтобы дверь в дом открыл мне хороший человек, от которого не останется потом никакой дурной памяти. Вот почему и старался я всегда заранее угадать, что за люди живут в том доме, который встретился мне на пути.

Знал я давно, как по поленнице дров, выстроенной около дома, угадать аккуратного, чистоплотного и мастерового хозяина. У хорошего хозяина дрова всегда были напилены, наколоты и сложены в поленницу ровненько, ладно, полешко к полешку. Увидишь еще издали такую поленницу-игрушку, остановишься, залюбуешься ею, как хорошей картиной, и никогда не ошибешься, если посчитаешь, что живет в доме, у которого такая красивая поленница, очень старательный человек.

Но вот беда - не всегда аккуратные и старательные люди оказывались еще и добрыми, гостеприимными. Придешь другой раз в такой чистый, опрятный дом - все здесь хорошо, все здесь к месту. А уйдешь из этого дома - и будет тебе казаться, что был ты не в теплой избе, а в холодном, нежилом помещении, которое давно покинули люди, а вместе с людьми ушли из-под крыши дома тепло и доброта.

Выходило, что не обо всем заранее рассказывала мне поленница дров,- нужна была мне еще какая-то другая наука, другая примета-подсказка, чтобы не ошибиться и не постучаться в дверь к человеку, который не очень рад твоему приходу. Как быть? Как узнать все заранее? И вот здесь-то и стали выручать меня птички.

Увижу я издали возле дома сразу несколько скворечен, да еще будут эти скворечни не так чтобы нарядны с виду, а уютны и подходящи для птиц, и почти сразу решаю: «Живет в этом доме внимательный и добрый человек». А уж если следом за скворцами разгляжу тут же неторопливую, непуганую стайку воробышков-домоседов, шуструю синичку в саду-палисаднике под окнами, тройку - пяток трясогузок у крыльца или на крыше, то совсем спокойно делается мне на душе: не ошибся я - любит этот человек птиц. И если уж повелись у тебя рядом с домом разные птички и не трогаешь, не тревожишь ты их, значит, у тебя и на людей внимания и доброты хватит.

И не сказки все это, не бабушкины приметы, а чистая правда, ибо почти всегда тянется птица к хорошему человеку и летит прочь от человека дурного. Правда и то, что из всех птиц лишь сороки да вороны не часто задумываются, что хорошо, что плохо, и больше крутятся там, где неопрятней мусорная куча да грязней двор. Но о сороках и воронах нет пока речи.

Много я исходил, много избродил северных лесов. Но, наконец, остановился, и захотелось мне хоть годик-другой пожить на одном месте, понаблюдать за воробьями и синичками и за другими самыми простыми деревенскими птицами, которых не встретишь в глухой тайге. Встречал я в глухой тайге угрюмых глухарей; тайных, черных, под цвет самой тайги, дятлов; видел журавлей и лебедей, но вот, поди ты, вспомнились мне синички и воробьи, и пришлось мне подыскивать себе дом в северной деревне.

Подыскал я себе дом, заплатил за него немалые деньги, рад был очень, что появилась у меня крыша над головой, но радость моя скоро прошла: обнаружил я почти тут же, что не любили этот дом никакие птицы...

Уж что за люди жили до меня в этом доме, я так и не узнал,- бросили они свой дом давно, уехали в другое место. Давно не строилась здесь, у стены дома, поленница дров, и не мог я сказать, справные или неряшливые были эти люди. Но был у моего дома огород. Обошел я весь огород, пригляделся к земле и все-таки сделал вывод: нет, не так вели себя на этой земле люди, как положено вести настоящему хозяину!

Слышим мы часто одно и то же: «Земля да земля! Беречь, любить ее надо!..» А как беречь, как любить землю, когда она даже не веточка и не травинка, а всего-навсего земля: песок, глина, да еще вперемешку с камнями. Так что здесь любить, что беречь?.. Паши, копай себе вдоль и поперек эту землю-песок, землю-глину, вози сюда побольше удобрений, сей вовремя и собирай вовремя урожай. Вот то, что урожай беречь надо, - понятно. Урожай могут погубить холода, летняя засуха, урожай может сгнить по осени, если задержаться с уборкой. Урожай надо беречь от полевок, от сусликов... А как беречь простую землю?

Наверное, так же рассуждали и те люди, которые раньше владели огородом около моего дома. До поры до времени собирали они на этом огороде неплохой урожай. А если земля здесь родила, то почему не распахать земли побольше?.. А тут как раз рядом лежала еще полоска земли, не тронутая пока людьми веселая луговинка, и поросла эта луговинка густыми ивовыми кустами.

Кусты спасали огород от солнца, хранили влагу под тенью листвы, принимали и прятали птиц, что по весне и лету охраняли огород от всяких вредителей. Защищали кусты огород и от ветра, не давали разгуляться ветру над вспаханной землей, что так и норовил выдуть землю до песка и оставить на месте богатого огорода мертвую пустыню.

Но вот беда - кустики мешали расширить пашню. И не думая ни о чем, бывшие хозяева огорода снесли бульдозером почти все кусты, распахали всю луговинку и расширили свой огород.

Говорили мне потом, что первый год урожай вроде бы удался, а затем все на огороде начало сохнуть в летнюю жару, гореть на солнце. Не было больше кустов, не берегли они больше под тенью листьев влагу, не закрывали землю от солнца. Не стало кустов, и бросился на огород ветер, и принялся выдувать из земли комочки перегноя, кусочки плодородной почвы, оставляя на месте недавнего щедрого огорода лишь бесплодный, пустой песок.

Так и отродил свое огород около моего дома и был брошен вместе с домом на произвол судьбы. И теперь вместо плодородной земли, как в настоящей пустыне, тянулись из конца в конец моего огорода вслед за ветром волны-холмики крошечных барханов.

Голо и непривычно пусто было вокруг моего дома. И горько стало мне от мысли, что не сразу соберу я здесь, около себя, и скворцов, и трясогузок, и даже воробьев.

Приехал я на новое место поздней-поздней осенью. По реке уже плыл мутный ледок-шуга, по берегу все шире и все дальше расходились ледяные закрайки, а земля на моем огороде давно промерзла. Поэтому и не удалось мне в ту осень посадить у себя под окнами ни одного деревца. И принялся я ждать весну.

Весна не приходила долго. Долго стояли промозглые холода. Днем морозы чуть стихали, а ночью снова трещали круто и зло. Долго не показывались в наших местах первые скворцы, хотя ждал я их очень и давно приготовил для своих желанных гостей уютный домик-скворечню.

Но вот скворцы, наконец, прилетели. Проснулся я утром, занялся сразу печкой, дровами, кухней и выбрался на улицу лишь к полудню. Гляжу - солнышко вроде пригрело. И под этим долгожданным теплом вижу, показалась из-под снега на моем огороде темная земляная кочка-комочек. На солнце комочек успел подтаять, и теперь чуть приметно дымилась-дышала первая пробудившаяся земля.

Загляделся я на этот земляной вытаиш и не сразу услышал, как над головой у меня кто-то проскрипывает, потрескивает: «скрип-скрип, трык-трык... Поднял я осторожно голову, боясь ошибиться, боясь разувериться, и увидел... скворца - большого, яркого, с фиолетовым отливом. Раздул мой скворец зобик и, чуть приоткрывая клюв, выводит еще не очень громко, еще не во весь голос, но уже весело, по-весеннему свою занятную скворчиную песенку.

Ушел я потихоньку домой, присел у окна и гляжу через стекло на скворца, боюсь пошевелиться, боюсь спугнуть ненароком первого своего гостя. А скворец знай себе раздувает зобик, знай верещит на крыше скворечника.

Как и всегда бывает, вслед за скворцами пришло и осталось на дворе первое большое тепло, и через несколько дней на моем огороде не было уже и пятна снега. А как только размякла, распустилась земля, так и принялся я побыстрей сажать по краям огорода самые разные кустики и деревца, чтобы поманить, оставить у себя птиц. И произошло чудо - пошла ко мне всякая перелетная птица. И кого только не видел я в эту весну на своем огороде среди кустиков и деревцев, которые только что посадил!

Явились ко мне, конечно, и другие скворцы. Явились ко мне в гости и парами, и малыми стайками скворцы, что давно прилетели в поселок и уже приглядели себе там домики-скворечни. Видел я у себя под окном и большие стаи уставших в дороге, только что упавших с крыла на мой огород скворцов-путешественников, которые еще не закончили свой весенний путь и после отдыха улетали дальше на север.

Останавливались среди моих кустиков и деревцев стайки зябликов, которых не пускала пока в лес непогода. Смешно приседал на лапки, и, то и дело покачиваясь, беспокойно суетились возле моего дома птички-каменки с подведенными, будто углем, глазами. Появлялись разом крикливые и шумные отряды дроздов. Сидели по забору чайки, а однажды видел я у себя на огороде даже крякового селезня, что поторопился в пути и вернулся домой еще до весенней воды.

Видел я всех этих птиц, радовался, что поверили они мне, но знал в то же время, что не останутся они здесь, что разлетятся по заливам и озеркам чайки и утки, отправятся в ольшаники за реку дрозды, уйдут в сосновый бор зяблики. Разве что парочка-другая каменок расположится где-то поблизости, да еще трясогузки могут присмотреть для своего гнезда место в моих жиденьких кустиках.

Трясогузки появились у меня в гостях раньше зябликов и каменок. Появились они тут же, как только из-подо льда на реке показалась первая полоска весенней воды. Побегали трясогузки по берегу реки, полюбовались на первые язычки разводья, посидели на старой лодке, что бросил кто-то у самой воды, а потом перебрались ко мне на крышу и целыми днями вели здесь свою охоту за мухами, которые выползли из разных щелей и собрались на крыше погреться на солнышке.

Ловили трясогузки мух так ловко и так весело, что другой раз, завидя длиннохвостых птичек, что без устали кувыркались в воздухе, оставлял я все свои работы и подолгу стоял и смотрел на этих маленьких ловких охотников.

Ловили трясогузки мух только на лету... Стоит такая длиннохвостая птичка на крыше, трясет своим беспокойным хвостиком и вдруг, будто что подтолкнуло ее, сорвется с места, окажется тут же в воздухе, перевернется через голову и снова стоит на том же самом месте и точно так же нетерпеливо трясет хвостиком... А в клюве у нее уже большущая муха.

Собиралось ко мне на крышу охотиться за мухами порой так много трясогузок, что, сидя дома, слышал я, как беспрерывно стучат по крыше их лапки. Крыша у меня была покрыта еловой дранкой. За несколько ясных дней дранка успела высохнуть, и теперь лапки трясогузок стучали по сухой, тонкой дранке, как по настоящему барабану.

Слушал я, как топчутся у меня на крыше эти длиннохвостые ловкие птички, и раздумывал: «Хорошо бы они от меня никуда не улетели и остались жить где-нибудь здесь, поблизости. Ведь совсем скоро кустики мои распустятся, распушатся - и спрячет любая трясогузка в этих кустиках свое гнездо...»

Уж не знаю, почему не приглянулся трясогузкам мой новый огород, обсаженный кустиками ивы, рябины, осиной и березкой, только исчезли вдруг эти птички с моей крыши все разом, и больше не встречал я их возле своих кустиков. Правда, иногда стал встречать я знакомых птиц у речки, на мостках, с которых брал воду. Но теперь, увидев меня, трясогузки тут же срывались с места и улетали куда-то вниз по реке.

Переживал я, конечно, что не удалось мне в эту весну оставить возле себя всех птиц, которых любил. Поселились рядом со мной лишь скворцы в скворечне, да еще нет-нет и встречал я у себя под окнами смешную птичку-каменку, птичку-модницу. Она по-прежнему раскачивалась на своих лапках, так же вызывающее посматривала на меня, а когда я подходил поближе, то всегда встречала громким, воинственным криком. «Чек-чек, чек-чек»,- суетилась и сердилась одновременно моя каменка. Не пугал я ее, не тревожил лишний раз и как-то заметил, что заглядывает она порой в те самые ивовые кустики, что первыми прижились у меня на огороде. Так и узнал я, что не трясогузка, а птичка-каменка первой устроила рядом с моим домом свое гнездо.

«Ну, и хорошо. Ладно, хоть эта птичка не испугалась меня. А там дальше видно будет - может, и другие, какие птицы заглянут ко мне»,- успокоил я себя этой мыслью, занялся огородными делами и забыл про своих трясогузок.

Присел я как-то возле грядки с редиской. Редиску я посеял рано, а тут ударили холода, да еще с инеем, и боялся я, что не выживет мой овощ, не поднимутся теперь из земли нежно-зеленые листики. Но редиска выжила. И любовался я теперь первым настоящим листочком, который только что выбирался из земли. Радовался я этому листочку, радовался, что победил он все холода и рос себе смело и сильно. Посмотрел я затем чуть дальше по грядке, а там еще один такой же смелый листочек, а за ним еще и еще... Поднял я глаза от грядки, довольный, успокоившийся, и тут вдруг что-то быстро мелькнуло перед моими глазами. Не успел я ничего как следует разглядеть, а уже никого нет.

Подумал я: «Может быть, это каменка шмыгнула к себе в кусты?» Пригляделся к кустам - не видно, не слышно птички. И тут из-под моей крыши выскочила и молча перепорхнула через забор трясогузка. Притаился я, жду, что будет дальше. Вижу: трясогузка берегом-берегом пробралась к моим мосткам и давай там охотиться за комарами, что вились над водой. Наловила птичка, видимо, предостаточно комаров и так же незаметно, без писка, без крика, снялась с места и низехонько, над самой землей, полетела куда-то вниз по реке. Показав всем, что улетает она куда-то в сторону, повернула моя трясогузка обратно, подобралась к моему огороду, шмыгнула под забор, как заправский воробей, и сразу ко мне под крышу...

Сижу я на корточках возле грядки с редиской и не верю сам себе. Неужели поселилась у меня под крышей эта трясогузка? Неужели устроила там свое гнездо?

Кошки у меня дома не было, чужих мяукающих разбойников к огороду не допускал мой пес, и птиц под крышей, конечно, никто не беспокоил. Да и сам я не решился посмотреть, правда ли, что ведется у меня трясогузка. Так и осталась эта длиннохвостая птичка жить рядом со мной будто в прежней тайне. И ждал я теперь только тот день, когда появятся, выберутся из-под крыши молоденькие трясогузки-птенцы. Знал я, что будут они сначала все серенькие и не такие нарядные, как их родители. А вот как именно покажутся они мне, как первый раз объявят о себе, я не представлял ...

Ушли от нас последние весенние холода, и тут же вслед за большим, широким теплом объявились несметные отряды комаров. Днем, когда дул по реке ветер, комары где-то таились, будто отсиживались в засаде, а к вечеру, когда ветер стихал, появлялись разом и с гудом и писком толклись в воздухе серыми густыми облачками.

Тут же пронюхали эти комары и дорогу ко мне в дом. Дома у меня было тепло, и окно на ночь я не закрывал. Навеселившись, нарезвившись теплым вечером, к ночи комары, наверное, начинали замерзать и не прочь были где-то погреться. Тут-то на пути и попалось им мое окно. Комары, разумеется, сразу же забрались в дом, разыскали спящего человека и, не раздумывая, набросились на него...

Долго пришлось мне в ту ночь воевать с комарами, выгонять их из дома, ловить. И только к утру удалось одержать победу. А чтобы подобные нашествия больше не повторялись, затянул я окно плотной марлей.

- Теперь, братцы мои, дорога вам в дом закрыта, а я, как и раньше, буду дышать свежим воздухом.

Погасил я вечером свет, лег спать. И уже почти заснул, как вдруг услышал сквозь сон, будто что-то гудит, гудит где-то рядом и так настойчиво, так неприятно, что делается просто не по себе.

Поднялся я с постели, осмотрел все вокруг, еще раз прислушался и только тут догадался, что виноваты во всем опять же те самые комары.

Не забыли настырные насекомые мое окно и снова решили нагрянуть ко мне в гости. Добрались они до окна, но дальше этим разбойным отрядам пройти не удалось: помешала марля.

Задержались тут первые отряды, столпились комары в недоумении, гудят, ищут дорогу в дом, а сзади все прибывают и прибывают новые ненасытные кровососы. Присмотрелся я как следует к окну, да, так и ахнул - вся марля была покрыта снаружи толстым живым слоем гудящих комаров.

Хоть и знал я, что не найти теперь комарам дорогу ко мне, но все равно было мне как-то не по себе от этого настойчивого гуда-писка. А вдруг эти разбойники что-то придумают и все-таки доберутся до меня? Нет, уж лучше не надо. А может, закрыть от случайной беды окно? Но окно закрывать мне не хотелось - душно будет дома. И пришлось мне мириться с этим изводящим гудом и учиться спать под воинственный писк миллионов комаров.

Начинался этот неумолчный гуд-писк каждый раз с вечера и прекращался лишь тогда, когда поднималось солнце, а вслед за солнцем заявлялся и утренний ветер. Вот и выходило, что весь мой сон целиком зависел теперь только от комаров. И даже утром, прежде чем открыть глаза, слышал я через последний предутренний сон своих мучителей. И как раз тут, под самое утро, и стали мне сниться страшные сны, будто за мной кто-то гонится, будто кто-то хочет меня поймать, а я убегаю, но все никак не могу убежать…

Но вот как-то проснулся я и по привычке стал вспоминать, какие страхи приходили ко мне сегодня во сне. И вдруг первый раз с начала комариного нашествия ничего не вспомнил... Что случилось? Что произошло? С опаской я посмотрел на окно. Обычно серая от полчищ комаров марля на этот раз, как и положено быть чистой марле, была не серой, а белой... Правда, комары за окном все же вились, но совсем не в таком числе, а потому и не так громко гудели.

Посмотрел я на часы - времени было еще совсем мало, нет, не пора еще разлетаться комарам. Присмотрелся я к деревцам и кустикам, что росли у меня под окном - нет, не качаются они, не поднялся еще ветер, который мог бы разогнать комаров. Да и солнце еще только-только собиралось вставать из-за леса. Так что все-таки произошло, куда делись мои мучители?

И тут показалось мне, что створка окна, открытого наружу, оставшаяся за марлей, качнулась... Качнулась еще раз, и у самой марли замерла на какое-то мгновение знакомая длиннохвостая птичка. Замерла, трепеща крылышками, тут же вспорхнула вверх, исчезла, а створка окна снова качнулась.

Подошел я потихоньку к окну... На створке открытого окна рядком сидело пять сереньких, молоденьких трясогузок-птенцов, только что выбравшихся из гнезда, а около них, высоко подняв головку и опустив вниз для равновесия длинный, вечно беспокойный хвостик, стояла на тоненьких ножках взрослая птичка, моя знакомая трясогузка. В клюве у нее был мохнатый комочек только что наловленных комаров. И к этому угощению тянули свои головки птенцы.

Но вот угощение кончилось, и моя трясогузка, ловко соскочив со створки окна, метнулась к марле, возле которой бились комары и, застыв в воздухе на какие-то секунды, - раз-раз-раз - быстро набрала в клюв новый мохнатый комочек - комаров.

Так и повелось у нас с тех пор изо дня в день: с утра пораньше приводила трясогузка к моему окну своих птенцов и ловила для них комаров. А чуть попозже и птенцы стали пробовать свои крылышки. Ловить комаров возле моего окна они научились очень скоро, и надоедливые насекомые, что старались забраться ко мне в дом, больше не будили меня, и страшные сны мне больше совсем не снились.

Когда же поднималось солнце и комары где-то прятались до следующего вечера, все мои трясогузки собирались на крыше дома, отдыхали после утренней охоты и готовились, как и по весне, еще к одной охоте - за мухами.

И часто, увидев на крыше дома своих маленьких друзей, я останавливался, приветливо улыбался им и подолгу наблюдал, как молоденькие трясогузочки учатся кувыркаться в воздухе и ловить на лету больших синих мух.





оставить комментарий
страница3/14
Дата12.11.2011
Размер3,36 Mb.
ТипРассказ, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   14
плохо
  3
хорошо
  1
отлично
  3
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Документы

наверх