Рассказы о природе для детей и взрослых icon

Рассказы о природе для детей и взрослых


3 чел. помогло.

Смотрите также:
Рассказы о природе для детей и взрослых...
Парамонова О. Г. Упражнения на развитие речи для подготовки ребенка к школе...
Формирование математических представлений и развитие интеллекта...
Сказка по пьесе Эвы К. Матиссен. Режиссёр Анатолий Праудин...
Конкурс плакатов о природе "Зеленый патруль"...
Совместная экологическая проектная деятельность взрослых в коррекции речи детей и ознакомлению...
Перед вами, друзья, наш удивительный сборник! Веселые и грустные стихи о природе и людях...
Программа праздника Наш праздник для взрослых и детей...
Положение о «Шпаргалке для взрослых»...
-
Задачи: Образовательная: познакомить с зимующими птицами, учить находить взаимосвязь в природе...
Сказка в стихах для детей и взрослых...



страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   14
вернуться в начало
скачать

ЖУРАВЛИ


В стороне от деревни, где я жил, было большое моховое болото. Это болото называлось Журавлиным.

В самом начале весны, когда вокруг лежал снег, когда он еще только-только начинал мокнуть или, как скажут у нас, киснуть, я не раз видел, как к Журавлиному болоту, оканчивая свой долгий и трудный путь, медленно и устало опускались стаи журавлей.

Как мне хотелось тогда попасть в лес, добраться до болота, чтобы совсем близко посмотреть на вернувшихся домой журавлей.

Но начало апреля для путешествия в тайгу слишком ранний срок, и мой путь к журавлям преграждал кислый тяжелый снег, а следом за снегом напрочь закрыла дорогу глубокая талая вода. Она залила лес, широкими глубокими потоками вышла на болота, и пройти через эту воду мне удалось только в конце мая...

Журавлиное болото оказалось широким зеленым пространством, поросшим по краю низенькими кривыми сосенками. Сосенки расходились в стороны почти правильным полукругом и где-то там, далеко на горизонте, видимо, встречались снова, чтобы строго оградить собой владения осторожных, нелюдимых птиц.

Среди этих сосенок уже в сумерках я отыскал сухое место для ночлега, и дождался утра...

Высокая белая стена тумана загораживала рассвет. Я не мог видеть ни первых светлых полосок-облаков над тайгой, ни розовых ленточек зари, которые развешивает по утрам еще не вставшее солнце. Я видел только туман, угадывал за ним топкое лесное болото, у которого, как мне казалось, не было ни конца, ни края, и прислушивался...

Что я знал о журавлях? Я знал, что эти птицы прилетают к нам ранней весной и улетают осенью, слышал немного о весенних плясках на журавлиных болотах и о журавлиных песнях, которыми они встречают по утрам солнце...

В моем представлении песни журавлей должны были звучать трубным гимном, настоящим гимном солнцу и жизни. Другого, пожалуй, я и не мог ждать от этих птиц, которые умели, как мне казалось, по-настоящему радоваться и грустить.

Шли минуты, десятки минут медленного северного рассвета. Постепенно опускался на землю и становился прозрачнее туман, но журавли пока молчали. Вот туман опустился уже настолько, что я мог разобрать голубые полоски неба, вот небо над головой стало больше, светлей, и тут я услышал далекий и неизвестный мне звук…

Звук походил на глухую барабанную дробь. Первый «барабан» осторожно заговорил справа от меня, поговорил совсем немного и замолк. Но почти тут же из глубины болота ответил ему второй осторожный «барабанщик». Сигнал его принял третий и незамедлительно передал полученную весть дальше в туман.

Я прислушивался к голосам странных «барабанов», и мне казалось, что справа, впереди и слева от меня залегла в тумане цепь неизвестного лесного войска. Это войско ждало сигнала к атаке, а пока внимательно изучало противника и осторожно сообщало о каждой новости с одного фланга на другой короткой и глухой барабанной дробью.

Первое сообщение было благополучно передано, болото затихло, но вот справа от меня снова заговорил тот самый «барабан», который первым нарушил утреннюю тишину. В этот раз он разговаривал дольше - видимо, новость была очень серьезной и передать ее требовалось подробней и точней. «Барабан» умолк, и все повторилось, как в первый раз. Только теперь важное известие было принято и всей затаившейся цепью и тыловыми частями - в этот раз сигнальных «барабанов» звучало больше и они рассыпались по всей глубине обороны...

Третье экстренное сообщение привело хозяев болота в замешательство – «барабаны» звучали один за другим, перебивая и переспрашивая друг друга. Мне хотелось сосчитать все невидимые, «барабаны», но я с трудом добрался только до числа «девять» и запутался.

Болото разговаривало почти без умолку, разговаривало долго, но вдруг все стихло, как перед началом военных действий, и тогда в дальнем краю журавлиных владений раздался первый трубный клич.

Клич прозвучал далеко и не очень ясно, но его поняли, подхватили и передали дальше. Сигнал далекой боевой трубы проделал тот же путь, что и барабанная дробь. И у меня уже не оставалось сомнений - неизвестными «барабанщиками», конечно, были журавли. Видимо, глухая трель была для этих птиц условным сигналом, сигналом проверки: готовы ли все журавли к утренней песне?

Пока я рассуждал о роли «барабанов», справа от меня, в конце болота, снова раздался трубный клич. В этот раз курлыканье звучало отчетливей: будто та птица, которой было положено первой объявить о начале нового дня, еще раз убедилась, что новый день вот он, рядом, и теперь с радостью подтвердила свое первое сообщение.

Новое курлыканье опять обошло болото, его так же бережно поддержали и передали дальше по очереди все остальные птицы, и оно так же потерялось в утреннем тумане.

Пока ничего похожего на слаженную песню я не слышал. Туман уже опустился с еловых вершин, я видел и первые утренние облачка, и розовые полоски солнца над ними, но журавли пока еще никак не желали начать тот самый концерт, который я себе вообразил.

Солнце показалось среди еловых ветвей тайги, туман открыл по краю болота еще мутные стволики кривых сосенок, и только тогда я услышал новый крик журавля.

Курлыканье снова раздалось справа от меня, так же не спеша, обошло болото, но на этот раз не остановилось на левом фланге, не потерялось в тумане, а отправилось по цепочке обратно, туда, где, видимо, и находился главный исполнитель.

Курлыканье уходило вправо, становилось тише, казалось, оно вот-вот снова потеряется, но тут главный исполнитель подхватил замирающую песню, поддержал ее и поднял к появившемуся над тайгой солнцу.

Журавль повторял свою песню несколько раз, повторял раз от разу горячей и ясней, и когда песня подходила к концу, ее встретил и принял другой певец...

Чистое, теплое курлыканье звенело над лесом. Оно не мешало тайге, не будило ее резкими звуками - оно будто помогало лесу медленно и спокойно проснуться, пробудиться ото сна, встать и приветливо улыбнуться новому ясному утру.

На болоте не было хора, не было смешанных голосов - была одна единственная песня, которую птицы передавали друг другу, как передают люди хорошие, добрые слова о большом счастье... Я стоял среди тихих, поблекших полос тумана, слышал эту чудную песню и думал: «Почему ни гуси, ни лебеди, ни другие птицы не привели людей к песням о Родине? Почему именно журавлей называет народ в своих песнях о родной земле? Не потому ли, что осенью, когда низко и печально уходят на юг большие журавлиные стаи, мы слышим не крики отчаяния, не беспокойные переговоры сотен птиц, а песню - песню тоскующего журавля, которую бережно передают друг другу все птицы стаи..."


^ ЗАЙЧАТА НА ОСТРОВЕ


Каждую весну, сразу после того, как с озера уходит последняя льдина, я спускаю на воду свою лодку и плыву к острову.

Это даже не остров, а островок, небольшой участок суши, но на нем среди волн и ветра собрались, как в настоящем лесу, и елки, и сосны, и пушистые березы, и шумные осинки, и все-все кустарники и травы, которым положено расти рядом с этими деревьями.

Берега острова высокие и каменистые, и они всегда спасают островок от весеннего половодья. Весенние буйные воды никогда не поднимаются здесь настолько, чтобы затопить всю сушу, и какая бы ни была весна, сколько бы ни было воды - над разлившимся озером всегда поднимается сухой бугорок, поросший высокими деревьями.

Вот на этот островок я и приплываю каждую весну после половодья, чтобы узнать, остались ли здесь на лето и в этот году маленькие зайчата-робинзоны?

О том, что на острове снова до самой зимы поселились зайчата, я узнавал совсем просто - достаточно было обойти остров и внимательно приглядеться к небольшим песчаным язычкам берега, чтобы там, среди кустиков ивняка, заметить знакомые следы маленьких заячьих лапок.

Иногда здесь же около кустов ивняка или на краю осинника я встречал и самих робинзонов, небольших сереньких голенастых зайчат. Эти зайчата неуклюже ковыляли по острову на своих длинных лапках и, казалось, совсем не пугались меня. Они еще не видели ни одного существа, которое было бы больше их ростом, и наверное, поэтому не обращали на меня внимания.

Была у этих зайчат-робинзонов еще одна странная черта - они вели совсем не заячий образ жизни...

Чтобы не попасться на глаза врагу, каждому порядочному зайцу полагается днем тихо отлеживаться где-нибудь под густой елкой или в заросшей меже на краю поля. И только ночью отправляться в свои заячьи походы...

Но об этом мудром законе зайчата-робинзоны, видимо, не знали - они поступали наоборот: ночью сладко спали, а днем преспокойно разгуливали по островку.

На островке у зайчат не было врагов, и, возможно, поэтому малыши делали тут все, что хотели. Правда, и сюда иногда заглядывали вороны и даже ястреб, но вороны подросшим зайчатам уже были не страшны, а ястреб появлялся так редко и так недолго задерживался здесь, что с ним можно было не очень считаться. Главное, на островке не было лисы.

Конечно, лиса могла заглянуть на островок еще по льду и остаться здесь жить до следующей зимы. Зайчат бы тогда лиса переловила быстро, но что она будет делать потом, когда на островке не останется ни одного зайчонка? Обратно в лес с острова так просто не вернешься - до берега далеко. Пришлось бы ждать, когда озеро замерзнет, и все это время голодать. Вот, наверное, поэтому ни одна лиса и не отважилась до сих пор поселиться на этом маленьком островке.

Зимой, когда лед лежал по всему озеру прочно и широко, лисы нет-нет да и заглядывали сюда. Но в это время на островке не было никаких зайчат.

Зайчата появлялись там только перед самым половодьем. Появлялись на свет, прямо на снегу. Это были крошечные малыши-настовики. И приносила этих зайчат-настовиков старая мудрая зайчиха…

Еще в самом начале зимы, когда озеро укрывалось тонким зеленоватым ледком и на него легко ложились первые редкие крупинки сухого снега, я всегда находил дорожку зайчихи, которая отправлялась на островок.

Эта дорожка начиналась в лесу, где была летняя квартира зайчихи. Миновав кусты ольхи и желтые сухие стебли болотной травы, заячья тропка появлялась на берегу и скатывалась на молодой ледок, чуть прикрытый снегом. Затем неширокими прыжками зайчиха направлялась к островку, оставляя на сухом редком снегу не очень ясные следы-пятна своих пушистых лап.

На островке зайчиха быстро обживалась. И если вскоре ложился настоящий снег, то я всегда находил тут много заячьих следов.

Вначале они тянулись к каждой кочке, к каждому кусту, к каждому камню, торчавшему из-под снега, будто зайчиха намеренно проверяла все уголки своих зимних угодий. Но потом одни места, которые оказывались неинтересными, она забывала или посещала редко, зато к другим прокладывала уже настоящие дорожки, вытоптанные заячьими лапками.

Когда выпадал свежий снег и старые заячьи дорожки исчезали, я знал, что скоро зайчиха снова проложит по островку свои улочки и переулки.

Одни заячьи пути вели к стогам сена, которые стояли на острове, - здесь зайчиха рыла в стогах небольшие ямки, разыскивала лакомые сухие стебельки и с аппетитом их уплетала.

Другие пути проходили по зарослям осинника - здесь хозяйка острова лакомилась осиновой корой и молоденькими осиновыми веточками.

Были у старой зайчихи и тайные тропы. Они вели в обход через заросли кустарников, мимо прошлогодней травы и присыпанных снегом камней и всегда приводили к заячьей спальне.

Спала зайчиха либо под большим угластым камнем, либо около ствола давно упавшей осины. Но иногда ей почему-то вдруг не нравились эти места, и тогда она отправлялась на отдых к высокому пеньку, что торчал посреди острова из снежного сугроба.

Хотя дорога на отдых и шла всегда окольными путями, но здесь, на островке, зайчиха никогда по-настоящему не хитрила - не петляла, не делала разных «сметок» и «вздвоек», которыми другие зайцы обычно запутывают свою дорогу.

Почему же здесь, на островке, зайчиха вдруг забывала о заячьих хитростях? Может, потому, что петляй не петляй - все равно на небольшом участке суши враг легко отыщет то место, где притаился, где залег заяц? А может быть, старая мудрая зайчиха знала, что именно здесь, на островке, враги меньше всего опасны? Да и вправду, соберись подойти к островку лиса, зайчиха сразу отметит, что по льду крадется ее самый опасный враг. А ведь для любого зайца главное - пораньше узнать о том, что приближается опасность. А уж если узнал о близкой беде, то будь спокоен - тебя выручат и унесут от врага быстрые заячьи ноги.

К середине зимы островок, видимо, уже начинал зайчихе надоедать, и она все чаще и чаще заглядывала теперь в лес, где жили другие зайцы и куда совсем скоро должна была вернуться она.

Возвращалась обратно в лес зайчиха по самому последнему льду, по которому человеку уже никак нельзя было пройти. Зайчиха как-то очень точно угадывала этот самый последний срок и всегда успевала вернуться в лес еще до половодья, оставив на островке посреди большого озера своих пушистых зайчат...

... К весне, к середине марта, снег начинал заметно садиться под теплым весенним солнцем. С каждым днем солнце все глубже и глубже прогревало его. А когда ночью вдруг возвращался мороз, то на утро вместо вчерашнего кислого снега поблескивал прочный льдистый наст.

В такие дни я всегда просыпался пораньше и торопился на островок, чтобы узнать: не принесла ли зайчиха своих зайчат - настовиков.

По насту заячьи следы были почти не видны. Но я хорошо знал, где прокладывала зайчиха свои дорожки, и в тех местах на ледяной корочке наста всегда разбирал чуть заметные черточки, оставшиеся от заячьих когтей...

Зайчиха все еще была на островке. Она рылась в прошлогодней траве, бродила по зарослям осины и березы, но теперь дольше задерживалась на одном месте и дольше отыскивала себе корм.

К весне на острове оставалось совсем мало хорошего корма. Стога сена уже увезли, а молоденькие осиновые веточки зайчиха успела за зиму погрызть - и я каждый день приносил на остров охапку душистого сухого клевера.

Клевер зайчиха любила, она охотно посещала мою столовую и оставляла около нее свои следы. Я внимательно наблюдал за этими следами и вот однажды заметил, что зайчиха проложила по островку новые дорожки...

Зайчиха вдруг чаще стала обегать остров, стала заглядывать к таким кустам, которые раньше ее никогда не интересовали. Я осторожно пошел по одной такой новой дорожке и под кустом ивы около клочка прошлогодней травы, которая чуть показалась из-под снега, прямо на снегу увидел маленького пушистого зверька.

Зверек сжался в комочек и не шевелился, как неживой. Я не сразу догадался, кто это, а когда нагнулся поближе, то, конечно, узнал крошечного зайчонка.

Он родился совсем недавно. Наверное, у зайчихи на острове были и еще зайчата. Но я не стал бы больше ходить по островку и беспокоить зайчиху. Теперь я только приносил на островок клевер и тут же возвращался домой.

Я оставлял клевер каждый день на одном и том же месте и торопился домой, пока не растаял наст и можно было легко идти. И только иногда я останавливался и оборачивался, чтобы еще раз посмотреть на небольшой островок посреди озера, который выбрала для своих малышей догадливая зайчиха.

Скоро она покинет этот островок, уйдет до следующей зимы в лес, но здесь, вдали от врагов и опасности, останутся подрастать ее зайчата. К осени, к первому инею, эти зайчата станут уже настоящими зайцами. Тогда они уже не так равнодушно будут встречать меня, у них появится осторожность, и они, пожалуй, с нетерпением будут ждать, когда озеро укроется льдом и когда они смогут сбежать по этому льду со своего островка, что стал для них тесноват, в большой лес.

Подросшие зайчата уйдут по тонкому зеленоватому льду, оставив на редком сухом снегу, который только-только прикрыл этот первый лед, свои широкие заячьи следы-пятна. А навстречу этим следам из леса к островку, что стоит посреди озера, проложит свою новую дорожку старая зайчиха-мать...


^ ВЫДРА – РЫБНАДЗОР


Наша река очень быстрая. Местами она не замерзает даже в самые сильные морозы, и вот около этих широких разводий и промоин всю зиму жили выдры.

Быстрые и ловкие звери-пловцы частенько выбирались на лед, и тогда я видел их странные следы. Точнее, это были не следы, а один след, очень похожий на след широкой и короткой лыжи. И эта «одинокая лыжа» всегда направлялась от одной полыньи к другой.

Выдра, совершив прогулку и оставив на свежем снегу след гладкого брюшка, снова исчезала в воде. Иногда около полыньи, где выдра выходила на лед, я обнаруживал остатки ее завтрака: то ребра небольших рыб, то заднюю лапку лягушки.

Лягушки, чтобы пережить холодную зиму, еще с осени зарывались в тину или ил. Но выдры хорошо знали, где зимуют лягушки, они вытаскивали их, сонных, на лед и уничтожали в большом количестве.

К весне запасы лягушек, наверное, истощались, не такой удачной, пожалуй, становилась и рыбная ловля, и выдры еще до ледохода собирались в дальнюю дорогу. В конце февраля они покидали верховья реки и все чаще и чаще показывались около плотины, которая перегораживала реку.

Когда вода в реке поднималась, а плотину разбирали, чтобы пропустить вниз лед и весеннюю воду, выдры совсем оставляли реку и уплывали в большое лесное озеро, где и проводили все лето. И вот тут-то, прежде чем расстаться с рекой до следующей зимы, наши гости, ловкие рыболовы-выдры, почему-то всегда выбирались на берег у самой плотины и хоть немного, но сидели на небольшом открытом бугорке.

Осторожные звери появлялись около плотины только по вечерам. За шумом и ворчанием весеннего потока я, конечно, никогда не мог разобрать еле слышного плеска воды, который обычно сопровождал появление на берегу искусного пловца, - я замечал выдру уже потом, когда из воды показывались не только гладкая, лоснящаяся от воды голова, но и спина, а то и хвост.

Выдра медленно и спокойно выходила на берег, поворачивалась носом к воде и, как мне казалось, внимательно следила за каждой волной, за каждым крутым водоворотом, которые нет-нет да и появлялись среди мутных и пенных весенних струй.

Из своего укрытия у плотины я, не дыша, следил за редким зверем... Но вот проходило совсем немного времени, оканчивалась короткая остановка, путешественник делал шаг, потом другой и плавно, будто на хороших санках с хорошей горки, тихо, почти незаметно исчезал в воде.

Выдра уплывала вниз по реке. Я оставался в своей засаде, надеясь, что, может быть, увижу и еще выдру, но вечер проходил, а выдры по-прежнему оставались верными своему правилу: если в этот день один путешественник уже покидал реку, уже показывался около плотины, то следующий должен был ждать следующего дня.

Наступал новый день, приближался новый вечер, я снова замирал в своей засаде, терпеливо ждал, и опять за весь вечер на берегу показывался только один зверек. Он так же незаметно появлялся из воды, так же неподвижно сидел, уставившись на воду, и так же неслышно изчезал в реке...

Чем был для выдр этот небольшой бугорок около плотины, где они ненадолго останавливались? Местом отдыха? Возможно. Но мой знакомый, старый и опытный охотник, вместе с которым мы часто и приходили по вечерам к плотине поджидать выдр, уверял меня, что этот бугорок не только место отдыха.

Каждую зиму именно здесь выдры обязательно устраивали свой промой - небольшое отверстие во льду - и зорко следили, чтобы его не затягивал мороз. И вот тут-то, рядом с плотиной, около таинственного бугорка, выдры и собирались порой чуть ли не со всей реки.

Видеть такие сборы ни мне, ни старому охотнику никогда не доводилось. Но то, что именно здесь, около плотины, всегда был небольшой промой во льду, я мог подтвердить.

На том самом бугорке, где только что отдыхала выдра, зимой мне нередко приходилось встречать следы этих зверей. Это были следы короткой и широкой «одинокой лыжи», о которой я уже рассказывал. «Лыжа» забиралась на вершину бугорка и скатывалась оттуда на лед, потом снова забиралась и снова скатывалась.

Иногда, разбирая внимательно следы выдр, я замечал, что этой ночью бугорок посетила не одна, а несколько разных «лыж». Выдры действительно собирались время от времени около плотины. Но зачем? Вот этого я и не знал, а потому, как только наступала весна, и как только начиналось половодье, и выдры отправлялись в дальнюю дорогу, я всегда приходил по вечерам к плотине и с нетерпением ждал встречи с загадочным зверьками.

Путешествие выдр продолжалось несколько дней подряд. Каждый вечер после встречи со зверьком я делал на толстом бревне, что торчало из плотины, небольшую заметку-зарубку, которая должна была означать, что речку покинула еще одна выдра.

К концу наблюдения таких заметок-зарубок собиралось у меня штук шесть. Путешествие выдр на этом оканчивалось. Я покидал свою засаду, шел домой и знал, что в нашей реке к концу зимы обитало ровно шесть выдр. «Нет, не шесть, а семь», - поправлял меня тут же старый охотник. «Как же семь, когда в озеро уплыло только шесть путешественников?» - возражал я. «В озеро-то ушло шесть, да одна опять и на это лето осталась в реке...»

И правда, в реке и на это лето оставалась жить одна выдра. Эта выдра выбирала для гнезда глухой лесной омуток и, видимо, чувствовала себя на всем протяжении реки - от этого омутка до плотины, - настоящей хозяйкой.

Ниже плотины хозяйка реки, кажется, ни разу не спускалась. Иначе бы рыбаки, которые там рыбачили, частенько находили в своих сетях и мережах здоровенные дыры.

Дело в том, что хозяйка реки умела преотлично расправляться с самыми разными снастями. Она рвала их так ловко, что ни один рыбак не отваживался ставить выше плотины даже мережи, связанные из очень прочных ниток.

Мережами в нашей реке ловили щук, язей и лещей... От самого берега к середине реки натягивали высокое и длинное полотнище-сетку, которое называется крылом. Крыло преграждало путь рыбе. Рыба шла вдоль крыла, пока не находила небольшого отверстия. Щуки, язи и лещи устремлялись в это отверстие, надеясь спокойно продолжить свое путешествие. Но не тут-то было, проскользнув в отверстие, в «горло» мережи, рыба оказывалась в ловушке - вокруг нее была прочная сетка, выбраться из которой ни щуки, ни язи, ни лещи никак не могли.

Вот эти самые мережи, хитрые и прочные ловушки, рыбаки и ставили раньше по всему течению реки, пока выше плотины не завелась выдра.

Вероятно, выдра ничего не знала о мережах - она встретилась с этой снастью первый раз, когда беспечно плыла по реке и так же, как щука, наткнулась на крыло мережи, и так же, как незадачливая рыбина, отыскав отверстие - горло, попала в ловушку. Но ждать, когда ее вытащат на берег, выдра не стала: она разорвала сетку ловушки и преспокойно выбралась на волю.

Потом выдре снова попалась мережа, и она снова в нее угодила...

Как умудрился такой умный зверь попасть в ловушку во второй раз - и тут же, после первого плена?

Кое-кто из рыбаков утверждал, что выдра нарочно забралась в снасть, мол, увидела ненавистную мережу и решила ее уничтожить. Не знаю, было ли это именно так, правы ли рыбаки, но зверь разорвал и вторую ловушку, за ней - третью, а к концу дня сокрушил все мережи, стоявшие выше плотины.

Рыбаки, придя к вечеру проверить свою снасть, вынули из воды рваные мережи, поставили на их место новые, но на следующий день опять оказались с порванной снастью.

Воевать дальше с настырной выдрой никто не решился, рыбаки покинули участок реки выше плотины, передав его в полное владение «вредному зверю», а самой выдре дали имя – «рыбнадзор».

Это имя хозяйка реки получила вот почему. Мережи очень добычливая снасть. Поэтому ставить их много, да еще перегораживать ими реку с берега до берега, никак нельзя. Но не все рыбаки выполняли эти законы - порой они перегораживали речку, не оставляя рыбе прохода вверх, к местам нереста. За это у нечестных рыбаков мережи следовало отбирать да еще накладывать штраф. Но вот беда - уж больно далеко находится наша лесная речка, а потому редко заглядывал сюда инспектор рыбнадзора, редко отбирал незаконные снасти и накладывал штрафы на браконьеров. И вот тут-то наша выдра-рыбнадзор и оказалась как раз кстати. Она рвала каждую подвернувшуюся ей на пути мережу, по-своему строго рассчитываясь с нарушителями закона.

Выдра-рыбнадзор живет в речке и сейчас. Рыбы в речке много - ее хватает и выдрам, которые зимуют в наших местах, хватает и рыбакам. И говорят, что за богатые уловы следует благодарить четвероногого рыбнадзора.

Когда около реки появляется человек, вдруг забывший, что существуют рыболовные законы, и не знакомый с нашей выдрой, местные жители наперебой предлагают ему поставить снасть выше плотины. Жадный человек радуется, что ему уступили хорошее место, растягивает от берега до берега сети и мережи и с нетерпением ждет утра, чтобы вытрясти из ловушек много-много рыбы...

Приходит утро, рыбак-браконьер торопится к своей снасти, но скоро невеселый возвращается обратно. А в деревне его встречают с усмешками - местные рыбаки хорошо знают, что все мережи, все сети, поставленные вчера в реке браконьером, выдра-рыбнадзор успела разорвать.


^ СНЕГИРИНОЕ ЦАРСТВО


Недалеко от нашего озера есть высокая гранитная скала, поросшая приземистыми, кряжистыми сосенками. Я очень люблю подниматься на вершину этой скалы и отсюда, сверху, смотреть на наше озеро, на его зеленые острова и глубокую голубую воду. Иногда на вершине скалы попадаются мне небольшие углубления-выбоинки в камне. В этих выбоинках всегда собирается дождевая вода, а потому и называл я эти выбойки, наполненные водой, колодцами, да еще не простыми, а медвежьими.

Да, да, это были самые настоящие медвежьи колодцы. На скале под соснами всегда росло много ягод, и сюда, к ягодам, частенько заглядывали медведи.

Здесь, на скале, медведи собирали ягоды, здесь они иногда отдыхали, устраивая свои лежки-постели прямо на седом мхе. А после отдыха эти большие мохнатые звери всегда отправлялись искать те самые выбоинки-колодцы, где скапливалась дождевая вода.

Когда дожди шли часто и воды в выбоинках-колодцах было много, медведь мог напиться из одного колодца. Если же дождей давно не было, то медведь выпивал всю воду из одного углубления и тут же отправлялся искать другой, точно такой же медвежий колодец.

О таких медвежьих походах мне всегда рассказывали пласты мха, содранные медвежьими когтями, - зверь, поднимаясь по скале, ненароком срывал когтями с камня кусочки седого мха.

Иногда возле таких медвежьих колодцев встречал я и следы зайца, и следы лисы. Заяц и лиса тоже приходили сюда попить воды - ведь другой воды на скале не было.

Здесь встречал я и пятнышки птичьего помета, и оброненные птицами перышки. Выходило, что пернатое население скалы тоже посещало эти колодцы-выбоинки. Птицы здесь пили воду, а то и купались.

Как-то заметил я возле такого медвежьего колодца знакомую и очень любимую мной птичку. Я затаился и хорошо видел из своего укрытия за кустом черную шапочку, сизые крылышки, белые штанишки, и красную грудку снегиря. Да, это был снегирь, который обычно приносит нам с собой зиму, появившись в саду на рябине вместе с первым снегом.

Снегирь и летом был такой же спокойный, неторопливый. Чуть наклонившись к воде, он ухватил клювом малую толику водицы, потом еще и еще раз и только тогда осторожно ступил в воду.

Воды в выбоинке-колодце на этот раз было совсем немного. Снегирь поводил клювом по воде, а затем раз за разом, кивая головкой и трепеща крылышками, смочил перья на груди и на спине.

Выбравшись на край выбоинки, птичка отряхнулась, немного посидела и так же неторопливо полетела к невысокой елке, посвистывая, как и зимой, своей негромкой флейточкой: «фью-фью, фью-фью».

Снегирь скрылся в еловых лапах. Елка росла внизу, а не на самой вершине скалы; ее ветви были прямо передо мной, и я смог хорошо разглядеть среди ветвей птичье гнездо. Выходило по всему, что снегирь здесь жил.

Встретиться летом со снегирем трудно: птица это по летнему времени тайная, осторожная и выбирает для гнезда самые глухие уголки леса. Вот почему и обрадовался я, встретив вдруг на скале свою любимую птичку.

С тех пор вверх, на скалу, стал я ходить чуть ли не каждый день и чуть ли не каждый день встречал у небольших выбоинок-колодцев с дождевой водой и снегирей-самочек в сереньких передничках, и красногрудых красавцев снегирей-самцов.

Здесь, у вершины скалы, среди невысоких кряжистых сосен и хмурых елей, обступивших скалу, и расположилось, считал я, самое настоящее снегириное царство, царство тихое, незаметное в летнее время. И всякий раз, поднимаясь на скалу, я прислушивался и присматривался, ожидая, что и на этот раз откроется для меня еще какая-нибудь тайна негромкого и неторопливого снегириного царства.

Снегири оставались около своей скалы и своих колодцев-выбоинок лишь до первых осенних холодов. Но стоило в преддверии близкой осени загореться по рябинам первым красным ягодам, как скрытные до этого птицы выбирались из своей снегириной глуши и спускались вниз со скалы к рябинам.

Ягод на рябинах в ту осень уродилось не так уж много. Да еще к рябинам нагрянули тут же несметные стаи дроздов-рябинников. И скоро ягод совсем не осталось, и снегири вслед за дроздами покинули наши места.

А затем выпал снег, засыпал узкую тропку среди камней, ведущую к вершине скалы, и до весны забыл я про тайное снегириное царство, так и не открывшее мне прошлым летом всех своих тайн.

Весна уже подходила к нашему лесу. Уже привелось мне услышать и первую песенку-трель крапивника, и первый посвист-призыв синички-московки, заметившей с еловой вершины приближавшуюся весну. Близок был теплый апрель, близки были быстрые ручьи, широкие проталины по полям и первые грачи, вернувшиеся домой. А там за грачами и первые скворцы возле своих прошлогодних скворечников. Прибудут скворцы, отдохнут, подкормятся с дороги день, другой, третий, и услышишь ты, наконец, первую весеннюю песню скворца-путешественника.

Но до песни скворца привелось мне услышать в ранневесеннем лесу еще одну чудесную весеннюю песню. И подарил мне эту песню снегирь, вернувшийся домой из своего зимнего путешествия-кочевки...

«Какая уж там у снегиря особая песня?» - скажет любой, кто держал у себя дома эту доверчивую и даже чуть флегматичную птичку. Да и песни-то настоящей, мелодичной у снегиря нет - состоит эта снегириная песня лишь из тихих скрипучих звуков. «Скри-кри-ри, скри-кри-ри»,- выводит себе под нос снегирь, узнавший о близкой весне. Но разве услышишь такое тихое скрипучее верещание среди неумолчного хора пернатых певцов, явившихся в весенний лес!

Правда, есть у снегиря еще и негромкий посвист-призыв: «фью-фью, фью-фью». Так перекликаются друг с другом эти птички. Посвист-призыв снегиря вроде бы и заметней, слышней, но и его не разобрать ни за что за птичьим хором.

Так и думал я до тех пор, пока в самом конце февраля не навестил ту самую скалу, где летом жило своей тихой скрытной жизнью снегириное царство.

На солнце снег уже подтаивал, оседал. На скале из-под снега кое-где уже показались темные лбы камней, и я отправился в поход.

Забрался я на скалу с трудом, скользил, падал несколько раз. А забрался, перевел дух, осмотрелся вокруг, и стало мне грустно. Кругом, куда ни посмотришь, снег, снег и снег: снег на озере, снег на полях, снег в лесу. Нет, долго еще дожидаться и первых ручьев, и первых луж на дорогах, и первого дыхания оттаявшей после зимнего сна земли.

И только подумал я, как далеко еще до весны, что подвели меня, обнадежили своими ранними песнями и крапивник, и синица-московка, как со стороны, как раз оттуда, где прошлым летом заметил я гнездо снегиря, донеслись ко мне странные для заснеженного леса звуки... И вроде бы и не песня это, не слышалось в этой песне ни трелей, ни пощелкивания, ни громких свисточков - приходило ко мне лишь какое-то странное поскрипывание-посвистывание. Но до того это поскрипывание-посвистывание было веселым, радостным, что пропали все мои грустные думы и замер я, как завороженный, услышав таинственную птичью песню.

Конечно, это пел снегирь. Он сидел на самой вершине елки. Елка росла внизу, на склоне скалы, и снегирь был прямо передо мной. Я видел его черную нарядную шапочку, его сизые, отливающие на солнце крылышки и его яркую малиновую грудку - такие яркие малиновые грудки бывают только у пожилых снегирей, которые уже не раз отправлялись в зимние путешествия и благополучно возвращались обратно в свои родные места.

«Скри-кри-ри, скри-кри-ри», - без конца, но с расчетливым выражением и не очень торопливо повторял красавец снегирь. «Скри-кри-ри, скри-кри-ри», - разносилось над вершиной скалы. «Скри-кри-ри», - рассказывал снегирь о близкой весне всем-всем, кто мог его сейчас слышать...

И если в начале весны посчастливится вам попасть в лес, куда еще не вернулись ни зяблики, ни пеночки, ни дрозды, приглядитесь, прислушайтесь, и очень может быть, в таком тихом, ранневесеннем лесу услышите вы не очень громкую песню снегиря. Звучит тогда эта песня среди лесной тишины слышно, заметно.

А услышите в лесу по весне снегириную песню, знайте, что и на этот год в ваших местах обязательно поселятся красивые и спокойные птицы, обязательно устроят здесь свои гнезда и подарят вашему лесу новых снегирей.





оставить комментарий
страница2/14
Дата12.11.2011
Размер3,36 Mb.
ТипРассказ, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   14
плохо
  3
хорошо
  1
отлично
  3
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Документы

наверх