И. А. Альтман (отв составитель), М. В. Воронов icon

И. А. Альтман (отв составитель), М. В. Воронов



Смотрите также:
И. А. Альтман (отв составитель), М. В. Воронов...
Программа дисциплины «Практикум по социальной психологии» для направления/специальности...
Программа студенческой научно-практической конференции улан-Удэ 2008...
Современная геополитическая ситуация на северном кавказе: проблемы региональной геостратегии...
-
А. М. Асхабов (отв редактор), А. И. Таскаев (зам отв редактора), Н. В. Ладанова (отв секретарь)...
Э. П. Кругляков отв редактор...
-
Л. С. Ржаницына Макроэкономические проблемы в ракурсе...
-
Посвящается Вирджинии Альтман и Доменику Клери...
9. Актуальные вопросы политической науки / Отв. Фомин О. Н...



страницы: 1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   21
вернуться в начало
скачать
^

Реакция общества и власти на стихотворение Евтушенко




Реакция на стихотворение Евтушенко была очень мощной и в стране и в мире. Как считают известные культурологи Александр Генис и Петр Вайль, несмотря на то, что за год до этого поэт объездил множество стран, читал стихи в США, Франции, Англии, Африке, именно после 19 сентября 1961 года Евтушенко стал по-настоящему известен. И действительно, «Бабий Яр» с восторгом был принят западным миром, тут же переведен на множество языков, а сообщения о его публикации дали все крупнейшие газеты мира49.

В стране стихотворение также получило большой резонанс. По признанию Евтушенко, он получил около 20 тысяч писем и лишь тридцать-сорок из них были написаны в агрессивном тоне, причем эти письма с негативной реакцией были написаны анонимно, левой рукой50. Тем не менее некоторое время у Евтушенко была даже охрана. Вот что он вспоминает: «Однажды утром ко мне пришли два молодых человека, роста примерно 1.90 м. со значками «мастер спорта» на пиджаках. Они объяснили мне, что их прислала меня охранять комсомольская организация их института. Охранять? От кого? – удивился я. Молодые люди смущенно пояснили мне, что, конечно, народ очень хорошо принял мое стихотворение, но у нас еще не коммунизм, и сволочи тоже попадаются. Так они сопровождали меня, как тени, несколько дней. Я потом побольше познакомился с ними и выяснилось, что они сами вовсе не являются большими знатоками поэзии. Комсомольская организация выделила их по принципу физической51 силы - один из них был боксером, второй – борцом. Это было немножко смешно, но в общем необыкновенно трогательно»52.

Нападки на Евтушенко все же были, их источником были некоторые члены литературного сообщества.

Спустя пять дней после публикации «Бабьего Яра», 24 сентября, в газете «Литература и жизнь» появилось стихотворение Алексея Маркова «Мой ответ». В этом стихотворении Евтушенко обвинялся в необоснованном выделении еврейской трагедии в Великой Отечественной войне, вновь вытаскивалась тема космополитизма…

На это стихотворение последовала довольно жесткая, хотя и неофициальная, общественная реакция.

На стихотворение Маркова был написан ряд ответов. Кроме ответа самого Евтушенко («Я прочитал, светлея понемногу…»), был написан ряд стихотворений, принадлежавших или приписываемых известным поэтам: «Мой ответ» Самуила Маршака («Был в царское время известный герой…») и стихотворение «Передо мною два стихотворенья…», которое приписывалось Константину Симонову, но, как считает его сын – совершенно безосновательно. Все три ответа Маркову опубликованы в книге «Бабий Яр», которая вышла в 1981 году в Иерусалиме53.

Общественное давление на Маркова было столь велико, что Марков вынужден был отказаться от всех своих публичных выступлений, в том числе и из-за угроз54.

Однако, критика Евтушенко не прекратилась. Через три дня в той же газете «Литература и жизнь» Д. Стариков в своей статье «Об одном стихотворении» развернул целую цепь рассуждений, напрямую обвиняя Евтушенко в разжигании вражды между народами и оскорблении ленинской национальной политики.

Стариков вопрошал: «Зачем сейчас, в 1961 году Евгений Евтушенко вернулся к этой теме? Может быть, он вспомнил о Бабьем Яре, чтобы предостеречь мир от фашизма? Может быть, он не мог молчать, услышав истеричные вопли западногерманских реваншистских ублюдков? А может быть, он хочет напомнить некоторым своим сверстникам и сверстницам о доблестях, о подвиге, о славе и о великих жертвах отцов?.. Ничего подобного. Стоя над крутым обрывом Бабьего Яра, молодой советский литератор нашел здесь лишь тему для стихов об антисемитизме! И думая сегодня о погибших людях – «расстрелянный старик», «расстрелянный ребенок» - он думал лишь о том, что они – евреи. Это для него оказалось самым важным, самым главным, самым животрепещущим!..».

«Союз Михаила Архангела»… Но при чем здесь русский народ? – восклицал защитник национальной политики Д. Стариков. Статья заканчивается прямыми обвинениями в адрес поэта: «Сейчас дружба наших народов крепка и монолитна как никогда. Почему же сейчас редколлегия всесоюзной писательской газеты позволяет Евтушенко оскорблять торжество ленинской национальной политики такими сопоставлениями и «напоминаниями», которые иначе как провокационные расценить невозможно? Во имя чего надрывается сейчас Евтушенко, силясь перекричать победный гул нашей трудовой жизни?.. «Бабий Яр» - очевидное отступление от коммунистической идеологии на позиции идеологии буржуазного толка».

В своей статье Стариков противопоставлял стихотворению Евтушенко стихотворение Эренбурга «Бабий Яр». Для Старикова этот пример был хорош тем, что в стихотворении Эренбурга не упоминался антисемитизм и непосредственно евреи55.

Эренбург публично возразил против использования своего стихотворения в травле поэта. 14 октября 1961 года в «Литературной газете» было опубликовано письмо Эренбурга.

«Находясь за границей я с некоторым опозданием получил номер газеты «Литература и жизнь» от 27 сентября, в котором напечатана статья Д. Старикова «Об одном стихотворении». Считаю необходимым заявить, что Д. Стариков произвольно приводит цитаты из моих статей и стихов, обрывая их так, чтобы они соответствовали его мыслям и противоречили моим. С уважением И. Эренбург. 3 октября 1961 г.»56.

Статья Старикова, как это ни странно, очень хороший материал для исследователя, в ней великолепно раскрыта позиция советской власти применительно к национальному вопросу, «еврейскому» вопросу, и связанной с ним, в том числе, политикой «памяти» по отношению к истории Холокоста на территории СССР.

Еще одним актом, направленным против стихотворения Евтушенко, стал отказ Арона Вергелиса, главного редактора газеты «Советиш Геймланд», поместить в газете «Бабий Яр» в переводе на идиш57.

Вскоре к критике поэта присоединились и партийные деятели, причем самого высокого уровня.

В середине декабря 1962 года состоялась встреча деятелей культуры с главой Идеологической комиссии при ЦК КПСС Л.Ф. Ильичевым. 17 декабря на второй встрече, в которой участвовал Н.С. Хрущев, Ильичевым было сказано: «Антисемитизм – отвратительное явление. Партия с ним боролась и борется. Но время ли поднимать эту тему? Что случилось? И на музыку кладут! Бабий Яр – не только евреи, но и славяне. Зачем выделять эту тему?».

Евтушенко пытался защищаться: «Будем писать правду? Не может быть, чтобы наше правительство решило – не надо…», ссылался на пример Кубы и услышал от Хрущева: «Дадим паспорт, пусть едет в Гавану» 58.

На второй встрече с интеллигенцией, 9 марта 1963 года, Хрущев вновь критиковал Евтушенко. «В декабре на нашей встрече мы уже касались этого вопроса в связи со стихотворением Евтушенко «Бабий Яр». Обстоятельства требуют, чтобы мы вернулись к этому вопросу. За что критикуется это стихотворение? За то, что его автор не сумел правдиво показать и осудить фашистских, именно фашистских преступников за совершенные ими массовые убийства в «Бабьем Яру». В стихотворении дело изображено так, что жертвами фашистских злодеяний было только еврейское население, в то время как от рук гитлеровских палачей там погибло немало русских, украинцев и советских людей других национальностей. Из этого стихотворения видно, что автор его не проявил политическую зрелость и обнаружил незнание исторических фактов.

Кому и зачем потребовалось представлять дело таким образом, что будто бы население еврейской национальности в нашей стране кем-то ущемляется. Это неправда. Со дня Октябрьской революции в нашей стране евреи во всех отношениях находятся в равном положении со всеми другими народами СССР. У нас не существует еврейского вопроса, а те, кто выдумывают его, поют с чужого голоса»59.

Хрущев сказал и об автобиографии Евтушенко, которая была опубликована на Западе в 1962 году, и в которой подробно описывает историю публикации «Бабьего Яра» и реакции общества на него. «Поэт странно информировал своих слушателей об отношении у нас в стране к его стихотворению «Бабий Яр», сообщив им, что его стихотворение принято народом, а критиковали его догматики. Но ведь широко знают, что стихотворение товарища Евтушенко критиковали коммунисты. Как же можно забывать об этом, и не делать для себя выводов?»60.

^
Судьба стихотворения



Стихотворение «Бабий Яр» было включено в трехтомник Евтушенко 1983 года и в трехтомник 1987 года. Интересно сравнить примечания к «Бабьему Яру» в этих двух изданиях, так как в них четко отражена позиция власти к теме Холокоста на территории СССР и ее изменения .

В сборнике 1983 года читаем: «Бабий Яр – овраг в окрестностях Киева, где гитлеровцы уничтожили несколько десятков тысяч советских людей, и среди них евреев, украинцев, русских и других жителей Киева. В момент написания стихотворения в Бабьем Яре еще не было памятника. Теперь этот памятник жертвам фашизма установлен.

Фашизм применял по отношению к еврейскому народу политику геноцида. Сейчас трагический парадокс истории заключается в том, что израильское правительство прибегло к политике геноцида по отношению к палестинцам, насильственно лишенным своей земли. (Примеч. автора)» 61.

В издании 1987 года присутствует первый абзац примечания, причем он повторяется слово в слово, и отсутствует второй – про сионизм!62

Скорей всего второй абзац примечания был написан не автором, и на появление которого автор вынужден был пойти, чтобы стихотворение (и сам том в целом) было напечатано. Кроме того, обращает на себя внимание специально оговоренное авторство такого откровенно антисемитского примечания, чтобы подчеркнуть, что это не антисемитизм на государственном уровне и не вмешательство идеологической цензуры, а мнение самого Евтушенко. Также весьма любопытен пассаж о том, что «теперь этот памятник жертвам фашизма установлен», примечание такого рода встречалось и в других местах, например, в некоторых исследованиях о Шостаковиче советского периода. Иногда оно формулировалось в виде критики самой строчки «Над Бабьим Яром памятников нет…». Тогда основным аргументов было то, что «само это место подобно памятнику, траурному обелиску». Причиной этих оговорок является желание либо доказать, что советская власть права и памятник вообще не нужен, либо, что не надо критиковать советскую власть в отношении памятника, так как он уже поставлен, и, следовательно, первая строка стихотворения Евтушенко неверна.

В 1960-е годы было опубликовано еще одно произведение, которое оказало большое впечатление на читателей. В 1966 году в журнале «Юность» (№8-10) была опубликована документальная повесть Анатолия Кузнецова «Бабий Яр». Кузнецов назвал свое произведение – «роман-документ». Как пишет Кузнецов: «Я пишу эту книгу, не думая больше ни о каких методах, ни о каких властях, границах, цензурах или национальных предрассудках. Я пишу так, словно даю под присягой юридическое показание на самом высоком честном суде – и отвечаю за каждое свое слово. В этой книге рассказана только правда – ТАК, КАК ЭТО БЫЛО».

Кузнецов начал писать свою книгу, можно сказать, в 14 лет. Первый вариант представлял собой тетрадь, которая называлась «Бабий Яр». Кузнецов во вступительной главе пишет: «В толстую самодельную тетрадь я, в те времена голодный, судорожный мальчишка, по горячим следам записал все, что видел, слышал и знал о Бабьем Яре. Понятия не имел, зачем это делаю, но мне казалось, что так нужно. Чтобы ничего не забыть»63.

Первоначальная рукопись своей книги Кузнецов принес в журнал «Юность» в 1965 году. Кузнецову ее немедленно вернули и посоветовали никому не показывать, пока не уберу «антисоветчину», которую поотмечали в тексте.

Кузнецов убрал важные куски из глав о Крещатике, о взрыве Лавры, о катастрофе 1961 года и другие – и официально представил смягченный вариант, в котором смысл книги был затушеван, но все же угадывался.

Но смягченный вариант «Бабьего Яра» опять озадачил редакторов. Рукопись была нарасхват, все читали, восторженно отзывались в личном разговоре, а официально выдвигали убийственную критику, и редакция не отваживалась на публикацию без специального позволения.

Рукопись пошла по инстанциям – вплоть до ЦК КПСС, где ее прочел (но без ряда глав), как сказали Кузнецову, Суслов, и он, в общем, разрешил. Решающим для партийного руководства оказался ловкий аргумент редакции, что книга Кузнецова якобы опровергает стихотворение Евтушенко «Бабий Яр».

Конечно, Кузнецов не опровергал стихотворение Евтушенко. Более того, Евтушенко, с которым Кузнецов дружил и учился в одном институте, задумал свое стихотворение когда он вместе Кузнецовым пошел посмотреть на Бабий Яр! Кузнецов вспоминает: «Мы стояли над крутым обрывом, я рассказывал, откуда и как гнали людей, как потом ручей вымывал кости, как шла борьба за памятник, которого так и нет64. «Над Бабьим Яром памятника нет…» - задумчиво сказал Евтушенко, и потом я узнал эту первую строчку в его стихотворении».

Кузнецов не противопоставлял свое произведение стихотворению Евтушенко. Просто размер романа позволял Кузнецову рассказать о Бабьем Яре куда больше и во всех аспектах. В некоторых зарубежных изданиях к роману Кузнецова вместо предисловия ставили стихотворение Евтушенко, что лучше всего говорит само за себя.

Так или иначе публикация была разрешена, но поскольку в ЦК читали без ряда глав, следовало в первую очередь эти главы убрать. Затем главный редактор «Юности» Борис Полевой, ответственный секретарь Леопольд Железнов и еще много других людей сделали столько купюр, изменений, пометок, что порой за их разноцветными исправлениями Кузнецову не видно было текста. С огромным трудом удалось сохранить название, его категорически требовали изменить, так как оно напоминало о стихотворении Евтушенко65.

Когда Кузнецов увидел, что из его произведения выбрасывается четверть особо важного текста, а смысл романа из-за этого переворачивается с ног на голову, он заявил, что в таком случае отказывается печататься и потребовал рукопись обратно. Однако, рукопись ему не отдавали. Потом Кузнецову объяснили, что это не было самодурством или случайностью. В случае Кузнецова, рукопись получила «добро» из самого ЦК, и теперь ее уже и не публиковать было нельзя. А осуди ее ЦК, опять-таки она нужна – для рассмотрения «в другом месте».

Позже Кузнецову позвонили из редакции и сообщили, что вся правка уже проделана, новый текст заново перепечатан, а Кузнецову лучше не смотреть, чтобы не портить нервы. Идя навстречу, Б. Полевой согласен проставить на первой странице: «Роман печатается в сокращении». На это Кузнецов послал письмо, что подаст в суд, но потом отказался от этой идеи66.

Переделанная без Кузнецова рукопись пошла в набор, Кузнецову прислали гранки, начал их читать, и у него потемнело в глазах. Потом из гранок продолжали вырезать да переверстывать, что Кузнецов обнаружил, лишь уже когда купил в киоске журнал. И внизу была едва заметная, ничего не говорящая сноска «Журнальный вариант» вместо обещанной Кузнецову «Печатается в сокращении»…

К этому времени у Кузнецова был договор на издание романа отдельной книгой – с издательством «Молодая гвардия». Оставалась еще надежда что-нибудь восстановить: должна же «полная» книга чем-то отличаться от журнального варианта.

Сразу выяснилось, что издательство и слышать не хочет о добавлениях, наоборот, требует еще новых сокращений. Тем временем журнал «Юность» поступил за границу. И сразу во многих странах роман принялись переводить. Кузнецову посыпались недоуменные письма переводчиков, которые не понимали многих мест.

Но, главное, переводчики запрашивали полный текст в отличие от журнального варианта, наивно принимая сноску «Юности» в прямом смысле и всерьез. Они посылали запросы официально через «Международную книгу». Ни автор, ни «Международная книга» не знали, что им ответить.

Наконец, где-то на верхах было решено снова обратиться к рукописи. С трудом удалось отобрать страниц 30 машинописного текста67, который вне контекста выглядел безобидно, и после великих трудностей, с поддержкой Иностранной комиссии Союза писателей, «Международная книга» исхлопотала штампы цензуры на каждой из страниц – исключительно для доказательства иностранцам, что полный текст есть.

Но пока эти страницы кочевали по инстанциям, заграничные переводы повыходили, и страницы со штампами цензуры опоздали. Кузнецов отнес эти страницы со штампами цензуры в издательство «Молодая гвардия», где в конце концов их решили вставить, но при условии, что Кузнецов смягчит некоторые места и допишет идейно выдержанные абзацы68.

Ситуация в СССР изменилась как раз во время выхода «Бабьего Яра» отдельной книгой. Кузнецову говорили, что ему повезло с книгой, еще месяц-другой, и она бы не вышла. Книга вдруг вызвала гнев в ЦК ВЛКСМ, затем в ЦК КПСС, публикация «Бабьего Яра» вообще была признана ошибкой, переиздание запрещено, в библиотеках книгу перестали выдавать.

Летом 1969 года Кузнецов бежал из СССР, взяв с собой полный текст «Бабьего Яра». Книга была издана в 1970 году в Лондоне, причем курсивом были выделены места, вычеркнутые цензурой69.

В СССР книга Анатолия Кузнецова была опубликована лишь в 1991 году. Было два издания – в издательстве «РИМП София», подписанное 12 сентября 1991, напечатанное по журнальному варианту и в издательстве «Радянськый пысьмэннык», подписанное 23 сентября 1991. Второе издание представляет больший интерес, чем первое, так как оно было напечатано по лондонскому изданию 1970 года, где курсивом были выделены места, изъятые цензурой.

^

Тринадцатая симфония Шостаковича

Создание



Стихи Евтушенко послужили основой для написания Шостаковичем своего 113 опуса – Тринадцатой симфонии, создание и исполнение которой стало культурным фактом, если не большим, то уж точно равным по значению созданию самого стихотворения.

Шостакович побывал в Киеве, в Бабьем Яру, в 1955 году. Он поехал туда один, никого не предупредив70. Толчком к возвращению в творчестве к еврейской тематике стала публикация стихотворения Евтушенко «Бабий Яр». Шостакович решил познакомиться с поэтом, который судя по стихотворению, был талантлив и обладал четкой гражданской позицией.

Вот как он описывает свое знакомство в беседе с другом В.Я. Шебалиным: «При ближайшем знакомстве с этим поэтом мне стало ясно, что это большой и, главное, мыслящий талант. Всякого рода определения, идущие по его адресу из литературных кругов, вроде «бездарный поэт», «стиляга» и т.п. вызваны в лучшем случае слабоумием. А на самом деле, думается мне, завистью. Я с ним познакомился. Он мне очень понравился». И делает вывод: «Это очень приятно, что у нас появляются такие молодые люди»71. Шостакович решает взяться за сочинение музыки к «Бабьему Яру».

Сочинение пошло быстро. Крайне редко употреблявший высокое слово «вдохновение», предпочитавший в разговорах о музыке выражения будничные, рабочие, он на этот раз в письме Шебалину написал: «Этот опус «вдохновил» меня». Как и стихотворение Евтушенко, музыка Шостаковичем была обдумана, выношена, сложилась в воображении. Полное боли, гнева, страстное, публицистически емкое слово поэта не могло его не волновать: оно было близко его мыслям о нравственных проблемах жизни, о драмах совести, об ответственности перед будущими поколениями, которым следовало передать страшную правду недавнего прошлого, сохранявшую актуальность и для настоящего. Стихотворение ставило всегда актуальную для Шостаковича проблему добра и зла, многоликости злодейства, живущего благодаря слабостям и компромиссам человеческого общества. Всем сердцем разделял он беспощадность поэта72.

Мариэтте Шагинян композитор пояснял: «Общественное поведение человека-гражданина – вот что всегда привлекало меня, над этим я думал. В Тринадцатой симфонии я поставил проблему гражданской, именно гражданской нравственности»73.

Уверенности в том, что созданное произведение можно будет считать симфонией, у Шостаковича поначалу не было. Даже 1 июля, когда все планы, последовательность музыки были совершенные ясны, он писал Шебалину: «Вернее, это, пожалуй, будет вокально-симфоническая сюита»74.

По воспоминаниям Шостаковича он сначала написал «нечто вроде вокально-симфонической поэмы на стихи Евгения Евтушенко «Бабий Яр»75.

Летом 1962 года Шостакович попадает в подмосковную Кунцевскую больницу. Там, на прикроватном столике Шостаковича появился сборник стихов Евтушенко «Взмах руки», который дал Шостаковичу материал для продолжения Тринадцатой симфонии. Примечательно, что отбор стихов напоминал отбор для цикла «Из еврейской народной поэзии». И там и тут композитора оставили равнодушными пейзажи, воспоминания, зарубежные зарисовки. Цель была иная: заостренность гражданской интонации, конкретные, даже наглядные картины послевоенного бытия народа76.

Шостакович пишет: «Для второй части я взял стихи «Юмор», для третьей - стихи «В магазине». Стихотворение «Страхи», положенное в основу четвертой части. Евтушенко написал специально, имея в виду мою симфонию. А для финала я выбрал стихи «Карьера». Никакой сюжетной связи между этими стихотворениями нет. Они опубликованы в разное время и посвящены различным темам. Но я хотел объединить их музыкально. Я писал симфонию, а не ряд отдельных музыкальных картин. Те, кому я показывал эту вещь, говорят, что мне удалось достигнуть цели»77.

«В Бабьем Яре» и двух следующих частях коррективы Шостакович в стихи не вносил. В «Бабьем Яре» есть лишь две крохотные поправки: безличное «Но надо, чтоб друг в друга мы смотрели» было заменено на «Мне надо…», и строчка «Не бойся. Это гулы самой весны» в редакции Шостаковича стала звучать - «Не бойся. Это гул самой весны».

А вот над текстом стихотворения «Страхи» поэту пришлось поработать немало, что было для него несвойственно. Причем это стихотворение было написано и с участием самого композитора. Сохранился экземпляр стихотворения «Страхи» со вписанными рукой Шостаковича строками: «я хочу, чтоб людьми овладели», «страх кого-то судить без суда», «страх неправдой возвысить себя» и рядом других78.

По автографам видно, что запись клавира предшествовала партитуре,- случай для Шостаковича исключительный: обычно он писал партитурную «схему» - главное в мелодизме и оркестровке и затем без перерывов партитуру почти начисто79. На клавире «Бабьего Яра» стоит дата завершения – 27 марта 1962 года, на партитуре – 21 апреля80.

В автографах партитуры содержатся и точные даты касательно других стихотворений Евтушенко: 5 июля – завершение партитуры «Юмора», 9 июля – «В магазине», 16 июля – «Страхи», 20 июля – «Карьера». В некоторые дни больной Шостакович ослабевшей рукой писал по двадцать-двадцать пять страниц партитуры.

По воспоминаниям Евтушенко, на все сочинение ушел месяц: поэт исчислял время от того дня, когда телефонным звонком Шостакович попросил разрешения написать на его стихи «одну штуку». Надо полагать, что разрешения он просил, уже имея многое написанным и в согласии не сомневался. В общей сложности работа над симфонией длительностью в шестьдесят минут заняла примерно два месяца - срок рекордный81.

В выборе исполнительного состава колебаний у Шостаковича не было: басовой хор, симфонический оркестр и солист-бас82. Жанр Шостакович тоже определил сразу – вокально-симфоническая поэма «Бабий Яр»83.

Первым слушателем симфонии стал Евтушенко. Поэт, далекий от музыки, понимал, однако, что судьба подарила ему сотрудничество с гением, музыка которого останется в веках. И все же, ожидая исполнения, он «несмотря на свое счастье… все-таки очень сомневался, тревожился, даже дергался.

Впрочем,- вспоминает Евтушенко,- дергался и Шостакович… Меня потрясло то, как он нервничает, как он заранее оправдывается передо мной и за больную руку, и за плохой голос. Шостакович поставил на пюпитр клавир, на котором было написано: «Тринадцатая симфония», и стал играть и петь. К сожалению, это не было никем84 записано, а он пел тоже гениально – голос у него был низкий, с каким-то странным дребезжанием, как будто что-то было сломано внутри голоса, но зато исполненный неповторимой, не то что внутренней, а почти потусторонней силы.

Шостакович кончил играть, не спрашивая ничего, быстро повел меня к накрытому столу, судорожно опрокинул одну за другой две рюмки водки и только потом спросил: «Ну как?».

Последовали еще несколько показов коллегам-композиторам, друзьям, ученикам. Шостакович привез партитуру в Ленинград, сыграл и спел ее у сестры Марии, в ее квартире на улице Софьи Перовской; присутствовавший там композитор Вениамин Ефимович Баснер, ничего не говоря Шостаковичу, включил за роялем магнитофон: запись получилась неясной, но все же некоторое представление об уникальном авторском исполнении он дает. В Москве симфонию слушали на домашней премьере А.И. Хачатурян, М.С. Вайнберг, Р.С. Бунин, и Хачатурян, расцеловав Шостаковича, сказал: «Спасибо, Митя. Ты написал гениальное сочинение»85. Позднее он вспоминал: «Музыка прожигала, Смелость потрясала»86.

Сведения о симфонии быстро распространились. Всех занимал вопрос, что получилось из музыкального воплощения стихов поэта, слава которого становилась все более шумной, дерзкой. После прослушивания 6 ноября дома у Шостаковича, Хачатурян опубликовал в «Советской культуре» краткую заметку: «Как можно умолчать о том, что Тринадцатая симфония даже в рамках камерного исполнения производит небывало могучее впечатление. Здесь нет ни тени преувеличения: это поистине великое произведение великого художника». И патетически восклицал: «Да, великого, потому что Дмитрию Шостаковичу, «первому среди первых» наших композиторов, как никому, дано особое, обостренное, я бы сказал, «концепционное» чувство времени. В нем художник выступает как истинный гражданин-патриот.

Тринадцатая симфония – самый действенный и непосредственный художественный отклик сердца на нашу советскую действительность. Мне кажется, что музыкальные образы ее посвящены кодексу нравственности советских людей, утверждают их высокие морально-этические нормы. И всем нам остается позавидовать Д. Шостаковичу…».

По установленному порядку, при котором законченные летом симфонии обычно впервые звучали уже осенью, Шостакович рассчитывал, что и премьера Тринадцатой симфонии не задержится87. Свое очередное детище он как-то особенно торопился услышать в концертном звучании.

Шостакович всегда сразу же передавал сочиненное исполнителям, был нетерпелив с премьерами. Однако, на этот раз он лишь через два месяца после завершения партитуры «Бабьего Яра», 19 июня, обратился с просьбой об исполнении сольной партии к певцу Борису Романовичу Гмыре. Он был тогда лучшим, самым популярным певцом-басом в стране88.

Просьба об исполнении «Бабьего Яра» полна смирения и пояснений, касающихся, главным образом, стихов. Шостакович предвидел особую остроту темы в Киеве, на Украине и пытается убедить Гмырю в интернационализме поэта и самого стихотворения. В своем письме Шостакович пишет: «Я написал симфоническую поэму для баса и хора, состоящего из басов, на слова поэта Евтушенко «Бабий Яр». Как мне кажется, мне до некоторой степени удался этот опус. Есть, правда, люди, которые считают «Бабий Яр» неудачей Евтушенко. С ними я не могу согласиться. Никак не могу. Его высокий патриотизм, его горячая любовь к русскому народу, его подлинный интернационализм захватили меня целиком, и я «воплотил», или, как говорят сейчас, «пытался воплотить» все эти чувства в музыкальном сочинении. Поэтому мне очень хочется, чтобы «Бабий Яр» прозвучал и чтобы прозвучал в самом лучшем исполнении. Поэтому я обращаюсь к Вам. Если Вы согласны хотя бы ознакомиться с этими сочинениями, я Вам вышлю клавир, а еще лучше, приеду к Вам и сам Вам поиграю… Я бы приехал в Киев и потревожил бы Вас ровно 20 минут (15 минут длится «Бабий Яр» и пять минут вполне хватит на переговоры)»89.

Однако, вместо этой поездки Шостакович попадает в подмосковную Кунцевскую больницу. В больнице Шостакович продолжает вести переговоры с Гмырей. Он пишет: «По выходе из больницы я Вам телеграфирую. И, если у Вас будет возможность встретиться со мной, то я к Вам приеду…».

Записывая последние страницы финала, Шостакович послал Гмыре на дачу телеграмму: «Симфонию закончил. Собираемся приехать 22. Пожалуйста, телеграфируйте, удобно ли это для Вас». Гмыря выслал ответ. 20 июля Шостакович выписался из больницы и уже вечером отправился в Киев. Несмотря на дружескую обстановку, Шостакович чувствовал, что Гмыря к симфонии энтузиазма не испытывает. Шостакович играл ее, пытался пояснить и, всегда чуткий к отклику на музыку, не мог не заметить вежливой настороженности, критического отношения к стихотворению «Бабий Яр», к темам других стихов. Беспокойство Гмыря высказал Шостаковичу откровенно. Все же они попытались начать общую работу: что-то Гмыря предлагал, что-то Шостакович подправлял90.

На роль дирижера Шостакович хотел пригласить традиционного исполнителя своих симфоний – Мравинского.

Шостакович пишет Гмыре: «Я показывал Евгению Александровичу Мравинскому Тринадцатую симфонию и рассказал о беседе с Вами. Его заинтересовала симфония, и он думает над ней поработать и исполнить ее».

Подкрепленный согласием Мравинского, Шостакович пытается уговорить Гмырю: «Что касается до Вашего беспокойства о возможном «нападении» за исполнение Тринадцатой симфонии, то, как показывает мой очень богатый опыт, все шишки валятся на автора. Мне кажется, что Вас эти обстоятельства не должны смущать». Письмо заканчивал смиренно: «Если же симфония будет «противна» Вашим художественным убеждениям, то тогда, конечно, Вы должны будете мне об этом сообщить, и я это приму от Вас как должное, и как всегда останусь Вашим горячим почитателем.

Сегодня мы едем в Москву. Там я отдам четвертую и пятую части в переписку и сразу на почтовое отделение вышлю Вам. Вы в свободное время поглядывайте на это сочинение и принимайте решение, которое я буду нетерпеливо от Вас ждать».

Надеясь, что Гмыря согласен и симфония «пристроена», Шостакович с женой в конце июля уехали под Рязань, в Солотчу, где он с нетерпением ожидал писем от Гмыри.

В это время Гмыря метался не зная, как быть, что предпринять. Значительность симфонии Гмыря понимал, но взяться за ее исполнение не решался91.

Вопрос о Тринадцатой симфонии Гмыря не осмеливался решить самостоятельно. Он отправился к партийному начальству. К кому именно, ныне неизвестно, однако начальство было высоким. Начальство без колебаний заявило, что исполнения «Бабьего Яра» на Украине не потерпит. Беседа с начальством состоялась 16 августа. В тот же день Гмыря отправил Шостаковичу короткое письмо-отказ: «У меня состоялась консультация с руководством УССР по поводу Вашей 13-й симфонии. Мне ответили, что руководство Украины категорически возражает против исполнения стихотворения Евтушенко «Бабий Яр». При такой ситуации, естественно принять к исполнению симфонию я не могу. О чем с сожалением Вам и сообщаю».

Последовало еще одно унижение – отказ Мравинского. Он не ссылался на содержание симфонии, а говорил, что тяготеет к «чистой» симфонической форме, однако, раньше, он дирижировал и не симфонические произведения Шостаковича, поэтому причина отказа была не более чем формальностью.

За дело взялся Кирилл Кондрашин, известный дирижер, который находился в расцвете сил и которому Шостакович доверял, и отношение которого к официальному руководству ухудшалось, и который уже не боялся лишиться каких-то привилегий, хорошего расположения партийного начальства92.

Премьеру стали готовить в Москве. Найти певца-солиста не удавалось. Отказы следовали один за другим. В поисках певца для Тринадцатой симфонии Шостаковичу помогали Кондрашин и Галина Вишневская, тогда солистка Большого театра. Она сделала безуспешную попытку уговорить баса А.Ф. Ведерникова. Другие певцы тоже шарахались в сторону от симфонии, из-за которой можно было лишиться благоволения начальства. Наконец, сольную партию выучил В.Т. Нечипайло, дублером определили В.М. Громадского – мало известного тогда солиста Московской филармонии. Хор басов предоставил А.А. Юрлов из состава Республиканской русской хоровой капеллы, которой управлял93.

Репетиции шли всю первую половину декабря. За день до генеральной репетиции, 17 декабря, была проведена репетиция в Большом зале Московской консерватории. В этот же день состоялась встреча партийного руководства с творческой интеллигенцией, на которой, в частности, ругали Евтушенко за «Бабий Яр» и не одобрили факт написания музыки на это стихотворение. Власти попытались сорвать премьеру Тринадцатой симфонии, которая уже стала культурным событием. Власть предприняла попытку провести генеральную репетицию 18 декабря в закрытом режиме, однако эта попытка не увенчалась успехом. Тогда власти предприняли следующий шаг: перед «генеральным» проигрыванием выяснилось, что Нечипайло петь Тринадцатую не сможет. Таким образом генеральная репетиция и сама премьера срывалась.

Кондрашин послал нарочного за дублером Громадским: тот жил в районе новостроек, телефона не имел и не было известно, хорошо ли он знал сольную партию. К счастью, Громадский был достаточно хорошо подготовлен. Репетицию начали при переполненном зале, в котором находились и руководящие чиновники, в их числе, например, П.И. Апостолов – инструктор ЦК КПСС94.

В перерыве репетиции Шостаковича вызвали в ЦК КПСС. Вызов ничего хорошего не предвещал, однако, Шостакович был твердо намерен провести премьеру несмотря ни на что. Возвратившись, Шостакович ничего рассказывать не стал и довел репетицию до конца.

18 декабря в Большом зале Московской консерватории премьера состоялась. Ее не транслировали, не записывали и не снимали для кино. Тринадцатую симфонию не передавали по телевидению, как это делалось для многих серых и «правильных» произведений. Билеты спрашивали за три квартала. Наряд милиции был усилен. Зал, несмотря на декабрьскую стужу, казался раскаленным. Впечатление после исполнения было ошеломляющим, композитора и поэта не отпускали со сцены.

Исследователь поэзии Евтушенко литературовед Евгений Сидоров впоследствии вспоминал: «Я сидел в Большом зале Московской консерватории, захваченный музыкой, которой стихи помогали вернее достигнуть души слушателей. Интонация – главное, что объединяет стихи и музыку (а не ритм и мелодия, как чаще всего полагают), и именно в музыкальных интонациях Шостаковича, то острых и саркастических, то трагически-напряженных, то трогательно-наивных, стихи поэта зазвучали как заново рожденные для другой, уже неотделимой от музыки жизни»95.

Сам Евтушенко свое отношение к симфонии выразил в статье «Гений выше жанра». Он писал: «В 13-й симфонии меня ошеломило прежде всего то, что если бы я (полный музыкальный невежда, пострадавший когда-то от неизвестного мне медведя) вдруг прозрел слухом, то написал бы абсолютно такую же музыку. Более того, прочтение Шостаковичем моих стихов было настолько интонационно и смыслово точным, что казалось, он невидимый был внутри меня, когда я писал эти стихи, и сочинял музыку одновременно с рождением строк. Меня ошеломило и то, что он соединил в этой симфонии стихи, казалось бы, совершенно несоединимые: реквиемость «Бабьего Яра» с публицистическим выходом в конце и щемящую простенькую интонацию стихов о женщинах, стоящих в очереди, ретроспекцию всем памятных страхов с залихватскими интонациями «Юмора» и «Карьеры».

Когда была премьера симфонии, на протяжении пятидесяти минут со слушателями происходило нечто очень редкое: они и плакали, и смеялись, и улыбались, и задумывались. Ничтоже сумняшеся, я все-таки сделал одно замечание Шостаковичу: конец симфонии мне показался слишком нейтральным, слишком выходящим за пределы текста. Дурак тогда я был и понял только впоследствии, как нужен был такой конец именно потому, что этого-то и недоставало в стихах – выхода к океанской, поднявшейся над суетой и треволнениями преходящего, вечной гармонии жизни»96.

Исполнение Тринадцатой симфонии было триумфом. Музыка смогла выразить большее, чем заключали в себе слова. Сказалась и несоразмерность талантов поэта и композитора: сила музыки нередко лишь подчеркивала слабые стороны текста. Но все понимали: новое сочинение Шостаковича громко взывало к справедливости, к чести, к правде. Понимали это и власти97.

Газеты стали перед трудной дилеммой. Замолчать событие было невозможно. Хвалить не рекомендовалось.

Краткие отклики на премьеру Тринадцатой симфонии появились в газетах «Правда», «Известия», «Московская правда», «Ленинское знамя». Более подробная оценка содержалась в газете «Советская культура» и не была положительной. «Под флагом борьбы против культа личности некоторые творческие мастера стали рыться в мусорных ямах на наших задворках и не желают видеть того, что происходит на главных линиях в развитии нашей жизни… Тем более оскорбительно, когда это совершается в произведениях крупных по форме и замыслу, созданных весьма талантливыми мастерами, голос которых является очень авторитетным в их профессиональной среде и творения которых давно любимы широкой аудиторией… То, что представляется индивидуальной особенностью в произведениях незначительных, приобретает черты типичного обобщения в крупных многочастных музыкальных произведениях. Если, например, композитор написал симфонию о нашей действительности и в основу ее положил образы мрака, воплощения зла, саркастической пародии или слезливого пессимизма, то, хочет ли того автор или нет, результатом этого является очернение нашей жизни, ее неправильное, искаженное изображением».

К Шостаковичу приходили письма с ругательствами, оскорблениями. Распространяли слух, что Шостакович – еврей98.

Но, пожалуй, самым большим ударом для Шостаковича было то, что, уже после премьеры, текст «Бабьего Яра» был изменен. Под давлением Л. Ильичева Евтушенко пришлось заменить некоторые строки. Новые строки ничего принципиально не меняли (по мнению Евтушенко), но балансировали содержание. Евтушенко согласился на это, потому что была опасность, что иначе симфония будет вообще запрещена и на долгие годы украдена и у народа, и у человечества. Главной причиной дамоклова меча – возможного запрещения – был замаскированный, но продолжавший существовать государственный антисемитизм. Этот антисемитизм не хотели признавать, но сама борьба против Тринадцатой симфонии была его явным доказательством.

Однако симфония была настолько гигантской по гражданскому и музыкальному масштабу, что ее было невозможно спрятать, по выражению Евтушенко: «как гневно трубящего мамонта – в мышеловку»99.

Переделки композитору не понравились. Музыку менять он не собирался. Шостакович вообще отвергал переработку уже готовых вещей, говорил, что заметив недостатки, предпочитает исправлять их в следующих сочинениях. С Тринадцатой симфонией, однако, вопрос, что же предпримет в создавшейся ситуации Шостакович, приобретал большое значение для общества. Как сообщал Шостакович Мариэтте Шагинян, «вопрос стоял так»: или новые стихи или без них», иными словами, со старым текстом не будет места симфонии. Шостакович бросился к Евтушенко в надежде, что общими усилиями найдется приемлемый компромисс. Но поэта не оказалось в Москве, и Шагинян, интересовавшейся ходом дела, Шостакович не без раздражения сообщил: «Новые стихи Евтушенко мне не нравятся. Однако, вопрос стоял так: или новые стихи, или без них. Я, видно, смалодушничал. А Евтушенко прислал мне эти стихи и уехал на два месяца заграницу» 100.

В новой редакции «Бабьего Яра», который был недели через две после премьеры Тринадцатой симфонии опубликован в «Литературной газете»101 вместо памятной второй строфы («Мне кажется сейчас – я иудей») появилось идейно-выраженное, с расположенным по ранжиру упоминанием главенствующих наций, к которым были милостиво допущены и евреи:

«Я тут стою как будто у криницы,

Дающей веру в наше братство мне.

Здесь русские лежат и украинцы,

Лежат с евреями в одной земле».


Такова была первая текстовая замена. Вторая – уже не замена, а настоящий подлог. И сделан он на кульминации, на эмоциональной вершине стихотворения:

«Все молча здесь кричит! И, шапку сняв,

Я чувствую, как медленно седею.


И сам я, как сплошной, беззвучный крик

Над тысячами тысяч погребенных.

Я – каждый здесь расстрелянный старик.

Я – каждый здесь расстрелянный ребенок.


Ничто во мне про это не забудет…»102


И вот, разрывая смысловую связь («кричит» - «я – крик» - «тысячи погребенных» - «ничто во мне про это не забудет»), выбрасывается строфа и вместо нее подкладываются газетные, с «душевным патриотизмом» вирши:

«Я думаю о подвиге России,

Фашизму преградившей путь собой,

До самой наикрохотной росинки

Мне близкой всею сутью и судьбой».


Кощунственно звучит после этого следующая строка: как бы предав «тысячи тысяч погребенных» и забыв о них, поэт-певец провозглашает теперь, что «не забудет» уже не о них, а то ли о «подвиге России», то ли о «росинке».

Однако, как видно из автографа, в музыке изменения оказались минимальным. Форма, движение музыкального сюжета, кульминации остались неизменными. Таким образом, самобичевание Шостаковича– «Я, видно, смалодушничал» было не совсем оправданным. К тому же в партитуре композитора остался первоначальный стихотворный текст103.

С исправлениями текста симфония прозвучала 10 и 11 февраля и, таким образом, как бы получила право на существование104. К тому же именно в таком варианте она была, спустя много лет, записана на пластинки: подлог был увековечен105.

Тем временем симфония начала свое трудное шествие по стране. Минский дирижер Виталий Витальевич Катаев за ночь переписал комплект оркестровых партий, увез их и подготовил премьеру в Минске. Сольную партию пел А. Беседин, до того знакомый с творчеством Шостаковича только по его песням. Хор собрали потихоньку из церковных певцов и репетировали хоровую партию на частной квартире. Наметили четыре концерта. Шостакович приехал и первым вопросом было: - Вы поете старый текст?

  • Да, старый.

После минской премьеры в Доме офицеров Шостаковича и Катаева

вызвал секретарь Центрального комитета компартии Белоруссии по идеологической работе В.Ф. Шауро (вскоре он был переведен в Москву и возглавил отдел культуры ЦК КПСС). В Минске к Шауро пошел только Шостакович, решив, что сможет защитить Катаева106. Возвратившись минут через двадцать, разговор передавать не стал, смолчал. Удалось провести три концерта. Четвертый отменили. В центральной республиканской газете появились статья, содержавшая резкие упреки в том, что «… идейный смысл Тринадцатой симфонии содержит существенные изъяны… Д. Шостаковичу изменило присущее ему всегда чувство времени, чувство высокой ответственности… Д. Шостакович не понял, что нужно обществу». Особенно досталось первой части. В статье вопрошалось: «О гражданском мужестве или о потере чувства гражданского такта свидетельствует первая часть симфонии – «Бабий Яр»? Нет, гражданское мужество здесь не при чем. Эта часть симфонии искусственно пытается воскресить так называемый еврейский вопрос, поднять проблемы, порожденные старым классовым обществом и давно отмершие своей естественной смертью в советском обществе… Если композитору нужен был материал, вскрывающий зверства фашизма во второй мировой войне, то разве его следовало искать только здесь?»107

Вновь, как и в 1948 году, публично защитить Шостаковича и его произведение никто не решился, да и в печати это было невозможно. На концертах втихомолку делали записи, втихомолку переписывали партитуру.

В 1964 году симфония нигде не исполнялась. Значение имела перемена руководства страны, смещение Хрущева и последовавшие перестановки в аппарате, ведавшем культурой. Филармоническое начальство, да и сами дирижеры, предпочитали выжидать, не ввязываться в рискованные концертные программы108.

В 1965 году симфония была снова исполнена в Москве. 19 сентября 1965 года репетиция 13-ой симфонии прошла в Консерватории109. 20 октября она была исполнена с огромным успехом110.

Ленинградская премьера состоялась в июне того же года, на фестивале «Белые ночи», посвященном шестидесятилетию Шостаковича. Дирижировать приехал К.П. Кондрашин, солировал Артур Эйзен, а басов из хоровых коллективов Академической капеллы имени М.И. Глинки, Ленинградской консерватории имени Н.А. Римского-Корсакова и Дворца культуры имени Первой пятилетки набрал и подготовил В. Минин. Присутствовать на исполнении Шостакович не мог, он находился в больнице после инфаркта. 26 июня Кондрашин навестил его, рассказал об исполнении: трансляцию, как и в Москве, не проводили. Газетные статьи были благожелательно осторожными, хор «Бабий Яр» не выделялся, писали обтекаемо о теме борьбы «человека с мрачными силами зла, насилия. И, как всегда, несмотря на жертвы и потери, неминуемые в борьбе, побеждает человек, побеждают добро и справедливость111»112.

Негласный запрет на исполнение симфонии нарушил Горький – город, выходивший в авангард музыкальной пропаганды. В конце 1965 года симфонию подготовил оркестр Горьковской филармонии под управлением И. Гусмана, поддерживавшего с Шостаковичем творческие контакты. Пригласили В. Громадского и хор А. Юрлова. Не только два концерта – 24 и 25 декабря, но и репетиции прошли в присутствии Шостаковича и Евтушенко. Возвратившись в Москву, Шостакович письменно изложил свои замечания – подробно, потактно, главным образом о темпах, балансе звучности. Шостакович имел в виду целесообразность замечаний и для Гусмана и для других дирижеров113.

В Горьком решились симфонию публично хвалить, но трактуя ее программность со своеобразной односторонностью. Так, о «Бабьем Яре» было сказано: «Перед нами предстают скорбные образы жертв фашизма, насилия, жестокости. Но здесь же утверждается величие человеческого духа, чистота и честность, свойственные русскому характеру». И все: об обличении антисемитизма – ни слова.

В январе 1966 года Шостакович поехал на исполнение Тринадцатой симфонии в Новосибирск. Инициатива подготовки симфонии в Сибири принадлежала дирижеру Арнольду Кацу, сумевшему создать в Новосибирске сильный симфонической оркестр. Поддержали дирижера ректор Новосибирской консерватории А. Котляревский, талантливый композитор А. Муров. Чтобы подготовить публику, Котляревский предварительно опубликовал в местной прессе статью, в которой рассказывалось о симфонии.

Три дня провел Шостакович на репетициях, помогал дирижеру и оркестру активно. Исполнение, как и всюду, успех имело огромный. Когда отзвучали последние такты, зал встал, приветствуя композитора.

Со стороны местной последовали выводы в виде разносов Котляревскому и Кацу. Дирижера вызвали в Областной комитет партии «на ковер» и между ним и партийным начальством состоялся примерно такой разговор:

  • Почему вы включили в концерт Шостаковича?

  • Потому, что это – Шостакович,- отвечал дирижер.

  • Почему нужно было включать именно Тринадцатую симфонию?

  • Потому, что это – Шостакович.

  • Мало того, что вы включили в программу эту симфонию, но концерт

еще транслировался по Новосибирскому телевидению и вы настояли на трансляции.

  • Это Шостакович,- настаивал дирижер.- Его музыку должны знать

все…

В мае 1966 года Тринадцатая симфония прозвучала в Волгограде, на фестивале музыки Шостаковича, который организовывал его ученик Моисей Аронович Кацнельсон114.

Шостакович очень огорчался, если ему не удавалось приезжать на премьеры или исполнения своего творения. Так, в марте 1968 года он писал дирижеру И. Гусману в Горький, где симфонию играли шестой раз: «Боюсь, что состояние моего здоровья не позволит мне выехать в Горький. Об этом я очень жалею. Тринадцатая симфония в Вашем исполнении производит на меня сильное впечатление… Мне очень грустно…»115.

За рубежом первой информацию о симфонии опубликовала английская коммунистическая газета «Дейли уоркер» в статье Петера Зинкина «Мрачные образы новой симфонии», вышедшей через неделю после московской премьеры. Заполучить партитуру зарубежным дирижерам не удавалось. Шостакович посылать ее неофициальными путями не решался, а лица, ведавшие зарубежными связями в Союзе композиторов, получали указание: не давать. В 1964 году поляки тщетно хлопотали о нотах для исполнения в концертах «Варшавской осени», где представлялись композиторские новинки со всего мира. Вперед вырвалась Чехословакия: там премьера состоялась в феврале 1970 года, транслировалась по радио. Шостакович откликнулся на нее сердечным благодарственным письмом. В концертах пражского симфонического оркестра «Фок» симфония заняла постоянное место116.

Публикация партитуры сделала ее доступной зарубежным дирижерам и оркестрам. Особенно среди зарубежных дирижеров выделялась интерпретация Даниэля Барейнбойма: он осуществил первое исполнение Тринадцатой симфонии во Франции117.

В 1970-е годы борьба вокруг Тринадцатой симфонии продолжалась, хотя и не так бурно, как в шестидесятые годы. Помогало в борьбе и то, что советские музыковеды не могли не анализировать такое крупное сочинение выдающегося композитора. Если в 1966 году Г.А. Орлов еще ограничился в книге «Русский советский симфонизм» лишь тремя упоминаниями симфонии, то уже в следующем году Г.Ш. Орджоникидзе посвятил ей статью с истолкованием всех частей. В 1976 году М.Д. Сабинина в своей книги «Шостакович – симфонист» уделила Тринадцатой симфонии специальную главу, где форма, язык Тринадцатой симфонии разбирались в соотношении с предыдущими симфониями и другими произведениями Шостаковича.

Симфония продолжала звучать, но довольно редко. На каждое исполнение испрашивали разрешение, которое давали с трудом118.

Однако, музыку арестовать было невозможно. И запретить ее не решались. Ее сохраняли в своем репертуаре Горьковский, Новосибирский симфонический оркестры, и, конечно, Московский филармонический, до того, как Кондрашин эмигрировал.

Постепенно расширялся круг исполнителей симфонии. В их число вошел ленинградский дирижер Юрий Темирканов, выявлению таланта которого во многом способствовал Кондрашин. Возглавив художественное руководство Кировским театром в Ленинграде, Темирканов осуществил исполнение с оркестром и певцами прославленного театра. Солировал недавний лауреат Московского международного конкурса имени П.И. Чайковского бас Николай Охотников119.

Также в Ленинграде симфония была исполнена оркестром Ленинградской филармонии, хором басов из Академической капеллы имени М.И. Глинки под руководством Владислава Чернушенко (художественный руководитель капеллы).

В восьмидесятые годы, из периферийных советских оркестров, помимо Горьковского и Новосибирского, Тринадцатую симфонию стали играть оркестры Ярославской, Кисловодской, Воронежской филармоний120.

В 1988 году симфонию включил в свой репертуар Национальный симфонический оркестр США. На исполнении Тринадцатой симфонии дирижировал Мстислав Ростропович, который признался после концерта, что сбылась его мечта.

В Киеве Тринадцатая симфония была исполнена лишь в марте 1988 года!121. Симфония была исполнена Государственным заслуженным симфоническим оркестром под управлением Владимира Кожухаря. Пели капелла «Думка» и Анатолий Сафиулин122.

В Харькове, одном из самых проблемных с точки зрения отношения к евреям, городов Украины, Тринадцатая симфония Шостаковича была исполнена впервые лишь 10 октября 1989 года в Харьковском оперном театре123.

Во время перестройки симфония начала активно исполняться. В Ростове в октябре 1988 года с этим произведением впервые выступили симфонический оркестр местной филармонии и Государственный академический русский хор Союза ССР, а в зале, как сообщала донская пресса, «люди сидели и стояли в проходах, толпой стояли у входа»124. В Минске симфонию включили в осенний музыкальный фестиваль 1989 года и газета «Советская Белоруссия» уже писала о «голосе совести, обращенном к народу». И заголовок статьи был многозначительным – «Всепобеждающая музыка» 125.

На Украине, провозгласившей в 1991 году свою государственную независимость, память о Бабьем Яре стала символом протеста против коммунистических установок, а преодоление антисемитизма – символом освобождения от тоталитарного режима. Пятидесятилетие трагедии в Бабьем Яре отмечалось в Киеве траурным митингом-реквиемом, еврейской поминальной молитвой, а в продолжение «Бабьего Яра» Шостаковича был сочинен композитором Евгением Федеровичем Станковичем украинский реквием «Бабий Яр» как знак того, что украинский народ «склоняет головы над еврейским народом, ушедшим в безмолвные рвы126»127.

Шостакович всю жизнь очень трепетно относился к Тринадцатой симфонии. Когда только можно было, Шостакович приезжал на премьеры, сообщал дирижерам свои исполнительские соображения128.

Всю жизнь Шостакович сохранял к Тринадцатой симфонии особую привязанность. Ежегодно он отмечал две творческие даты, два своих достижения: 12 мая – премьеру Первой симфонии, 20 июля – окончание Тринадцатой129.

^

Конкурс на памятник в Бабьем Яру



После настойчивых обращений евреев в партийные и советские организации Министерство культуры Украины вынуждено было в 1965 году организовать конкурс на проект памятника в Бабьем Яру130. Вернее был объявлен конкурс на два памятника – памятник в Бабьем Яру и памятник «советским военнопленным, погибшим от руки фашистских палачей» на месте лагеря военнопленных в Дарнице131. Значительный вклад в нажим на партийные органы внес писатель Виктор Некрасов, он занимался этим упорно, был связан с художниками и архитекторами, знакомился со всеми проектами132.

Официальная формулировка того, как должны выглядеть памятники звучала следующим образом: «Монументы должны художественным образом отображать героизм и непреклонную волю нашего народа в борьбе за победу великой идеи коммунизма, за честь и свободу Родины, мужество и бесстрашие советских граждан перед лицом смерти от рук немецких палачей, должен показать зверское лицо гитлеровских захватчиков. Монументы должны также выражать всенародную скорбь народа о тысячах незаметных героев, отдавших свою жизнь в годы немецко-фашистской оккупации»133.

Проекты (всего их было 8134) были выставлены в Доме архитектора в декабре 1965. О конкурсе нигде сообщено не было, только на двери Дома архитекторов висело объявление135, однако на другой уже день приехали из разных мест множество людей, потерявших родных и близких в Бабьем Яру. Неожиданная активность вокруг конкурса, заставила власти в объявлении об открытии выставки проектов название «Бабий Яр» заменить на «Шевченковский район». У стендов с проектами шли дискуссии, среди выступающих были и Виктор Некрасов. Известно, что на выставку прислали свой проект польские евреи, написав, что полностью оплатят сооружение памятника. Этот проект даже не был показан. Обсуждение проектов прошло весьма бурно. Однако, все наиболее интересные проекты были «зарублены» ЦК КПУ за отсутствие «оптимизма». Власти посчитали, что ни один проект не отвечает поставленной задаче: много трагедии, мало борьбы советского народа против оккупантов136.

Проекты были довольно разными. Скульпторы Ада Рыбачук и Владимир Мельниченко представили проект, который назывался «Каменный венец мучений». Вот как его описывает искусствовед и философ Карл Кантор: «…когда два молодых тогда живописца, скульптора и архитектора Ада Рыбачук и Владимир Мельниченко представили на конкурс в 1965 году свой проект памятника «Бабьему Яру», я сказал себе – такой нужен. И, возможно, только такой. И только для Бабьего Яра. <…> Воздвигая высокую стену из могучих каменных блоков, окружающую, обнимающую, охраняющую место погребения расстрелянных, скульпторы как бы возрождают замытый овраг. Вот он снова перед на нами – исчезнувший было Бабий Яр. Спускаясь по широким ступеням к Урне с «прахом» убитых, ты не просто созерцаешь со стороны некий монумент, но как бы сам повторяешь путь тех, кто некогда был сброшен на дно оврага. А камни-блоки стены, вдоль которой идешь, вдруг словно бы оживают. Это ведь та самая череда покорно идущих на гибель евреев. И ты идешь вместе с ними. <… > Камни, из которых составлена стена, движутся сначала в мерном ритме; потом шаг сбивается, ритм рвется; камни начинают раскалываться, крошиться, оседать. Это падают расстрелянные, подкошенные пулями люди. Камни давят на душу; почти физически ощущаешь впившиеся в тело, в голову острые углы камней. Вспоминаешь терновый венец Христа, ибо эта стена – подобие каменному венцу вокруг чела избранного на страдания народа. Еще не видя тогда надгробных камней еврейских кладбищ, Ада и Владимир «угадали» их в своем проекте. Моему ощущению мешают лишь несколько элементов фигуративности в стене. Воображение не нуждается в подсказках»137.

Проект А. Рыбачук и В. Мельниченко был признан общественной экспертизой (а в комиссию входили известные деятели культуры, в том числе режиссер Сергей Параджанов138) лучшим. Описание их проекта памятника было опубликовано в 12 номере журнала «Декоративное искусство СССР» за 1966 год, в материалах к статье Виктора Некрасова «Новые памятники».

По инициативе Януша Качмарского, председателя Варшавского отделения Союза художников Польши, этот проект экспонировался в Варшаве, в Доме художника, в декабре-январе 1967-1968 годов. На открытии выставки известный польский актер Войцех Семен прочел стихотворение Евтушенко «Бабий Яр»139.

Был проект памятника в виде бетонной дороги, в которую вдавлены следы от колючей проволоки, в конце дорога вздымается вверх как от взрыва – символ страшного пути, ведущего в никуда140.

Некрасов, присутствовавший на выставке верил, что скоро поставят памятник – пусть плохой – но поставят. Лазарь Лазарев в своих мемуарах приводит свой разговор с Некрасовым на этой выставке: «А как ты думаешь, какой памятник поставят?» Я указал на какой-то маловыразительный, вполне традиционный памятник – из тех, что как две капли воды похожи на многие другие, уже установленные: «Наверное, что-нибудь в таком роде. Привычно».- «Наивняк,- воскликнул Некрасов, - какой наивняк! Это было бы ничего. Поставят самый бездарный – из тех, кто даже не попали на эту выставку, не пропустила конкурсная комиссия»141. Самому Некрасову больше всего понравился проект под названием «Черный треугольник» - две исполинские призмы, одна из которых чуть наклонена к другой142.

Одним из самых обсуждаемых был проект скульптора Евгения Жовнеровского и архитектора Иосифа Юльевича Каракиса. Основной мыслью их проекта было осознание того, что Бабий Яр - это огромная братская могила, по которой нельзя ходить. Следовательно, к скульптуре, которая представлялась авторам высотой в 15-20 метров, должна вести навесная дорога (пандус), причем так, чтобы на всем пути приближения скульптура читалась на фоне неба, открывавшегося просторно и вниз – к Куреневке.

Приближаясь, авторы издали видели облик скорбящей Матери. Чем ближе, тем явственней проступали в камне статуи рельефы: сцены расстрела на дне Яра. Пандус уходил вниз, под уровень Яра. Небольшие по высоте, широкие ступени словно бы сами по себе замедляли шаг. Человек как бы уходил в Яр. Это создавало, по замыслу авторов, то траурное состояние, в котором находится каждый в этом страшном месте143.

Проект Жовнеровского и Каракиса имел успех, планировка была признана одной из лучших, однако Жовнеровскому и Каракису предложили улучшить проект и сделать второй вариант. Второй вариант также не соответствовал «требованиям»144.

Затем памятник был заказан другому художнику. При этом было нарушено элементарное правило проведения подобных конкурсов: тот, кто в нем не участвовал, но все проекты видел, не имеет права делать памятник. За основу была взята планировка Жовнеровского и Каракиса, но она была изуродована до неузнаваемости.

И все же под давлением общественности в 1966 году вблизи Бабьего Яра был установлен гранитный обелиск145. Надпись на обелиске была сделана по-украински: «Тут буде споруджено памятник громадянам Киева, загинувшим вид рук немецько-фашистских загорбникив»146 и на русском языке: «Здесь будет сооружен памятник «Жертвам фашизма в Шевченковском районе г. Киева»147. Обелиск был установлен через две недели после митинга памяти148.

В 1972 году началось строительство памятника149.

В 1974 году 86 евреев из разных городов подписывают письмо в ЦК КПСС по поводу памятника жертвам Бабьего Яра150. В этом письме они критикуют политику властей в отношении Бабьего Яра как места трагедии и предлагают создать фонд строительства памятника в Бабьем Яру.

И вот, через десять лет, обелиск был заменен помпезной композицией, нисколько не отвечающей духу происшедшей здесь трагедии. В надписи на монументе нет даже намека на то, что большинство расстрелянных здесь «советских граждан» были евреями. Характерно и то, что в путеводителях и справочниках этот мемориал фигурирует как «памятник в Сырецком массиве»151.

Памятник был открыт 2 июля 1976 года152. Перед открытием памятника произошел казус: кто-то написал в министерство, что памятник расположен возле шестиконечной звезды. Работы приостановили. Были высланы самолеты для фотосъемки, однако никакой крамольной звезды не оказалось…

Открытие происходило при огромном стечении народа. Это было насквозь официальное мероприятие. Выступали официальные лица и отобранные «представители народа». Говорили о борьбе и победе над фашизмом. И ни слова о гибели тысяч евреев Киева153.

Место установки памятника и сам памятник сразу же вызвали возмущение и протесты евреев. Памятник был заказан Управлением культуры Киевского горисполкома скульптору Лысенко. Он был поставлен вдалеке от места расстрелов (в Яру намывали песок для строительства стадиона, а потом сделали там парк отдыха). Памятник представляет собой многофигурную композицию, высотой в 14 метров, состоящую из «активной» и «пассивной» части. В «активной части» солдат и моряк защищают женщину со связанными руками, кормящую грудью ребенка, «пассивная» часть – фигуры, падающие в Яр. На памятнике надпись на украинском языке: «Здесь похоронены граждане города Киева и военнопленные, расстрелянные немецко-фашистскими захватчиками в 1941-1943 гг.»154 Ни слова не говорится о евреях, хотя их было 90% и только они были убиты, потому что они евреи. Иосиф Бегун в своих воспоминаниях приводит слухи, согласно которым, первоначальные варианты скульптур с узнаваемыми еврейскими лицами были переделаны в «интернациональные»155.

Известно, что сам скульптор негативно относился к собственному творению. Позже, в разговоре, он сказал, что понимает, что в Бабьем Яре лежат прежде всего евреи, и что он поставил такой памятник какой мог, и попросил у евреев прощения за памятник, где не упомянуто слово «еврей».


^
Демонстрация 1966 года


В двадцать пятую годовщину Бабьего Яра произошло, можно сказать, пробуждение, пробуждение как евреев, так и всей общественности. На кирпичной стене Лукьяновского кладбища возник плакат. Он был написан на русском и идиш и напоминал о кровавых событиях, которые произошли в Бабьем Яру156.

28 сентября 1966 года вечером Виктор Некрасов, критик Иван Дзюба, режиссеры Рафа Нахманович, Гелий Снегирев, хирург Амосов, авиаконструктор Олег Антонов, скульптор Валентином Селибером, всего около двадцати человек, поехали к Бабьему Яру и провели там пикет памяти. Это снималось на камеру.

С восходом солнца 29 сентября по улицам Киева по одиночке и группами потянулись люди. К девяти утра на пустыре, где сейчас строения телецентра и спорткомплекса, собралось около тысячи человек157.

Вспоминает Иван Дзюба. «Был сентябрь 1996 года. В 20-х числах Виктор Платонович передал мне через общих знакомых записку, в которой просил зайти к нему 29-го к часу дня. Я догадался, что это означает. Ведь 29 сентября было особенным днем в жизни многих киевлян. … В обусловленное время я был у Виктора Платоновича. Застал у него его друзей из Киевской киностудии научно-популярном фильмов. Руководимые Рафаилом Нахмановичем и Гелием Снегиревым, они готовились что-то заснять. Но когда мы приехали в Бабий Яр, то были совершенны поражены увиденным. Все окрестные холмики и взгорья облепили многочисленные и поначалу разрозненные толпы людей. Но эта неуправляемая стихия была как бы одно живое существо. На лицах людей застыло страдание, а глаза были нездешние: они смотрели в глубь времени. Тень давнего ужаса и какой-то человеческой потерянности витала над Бабий Яр, и тысячи безмолвных в своей потрясенности людей были как бы воплощенным немым воплем целого народа. Люди молчали. Но это было вопрошающее безмолвие. Люди хотели слушать, слышать. И когда пронесся слух, что «приехали писатели», к нам бросились, нас растащили в стороны, каждого окружили плотной толпой и требовали: «Скажите, скажите хоть что-нибудь!..»158. Прочувственную речь произнес Иван Дзюба. Он сказал, что: «Бабий Яр – это трагедия всего человечества», «Бабий Яр – это наша общая трагедия, трагедия прежде всего еврейского и украинского народов» 159. В своей речи Дзюба говорил, что евреи и украинцы должны объединяться и вместе бороться против антисемитизма и украинофобии: «Мы, украинцы, должны в своей среде бороться с любыми проявлениями антисемитизма или неуважения к еврею, непониманию еврейской проблемы. Вы, евреи, должны в своей среде бороться с теми, кто не уважает украинского человека, украинской культуры, украинского языка, кто несправедливо видит в каждом украинце скрытого антисемита»160. Речь Ивана Дзюбы является, пожалуй, самой известной и распространяемой в самиздате речью из произнесенных на митингах памяти.

Уже около половины десятого среди собравшихся пробежал по волнам шепот: «Уже здесь!.. Много… Записывают номера машин… Составляют списки…». Возле документалистов возник человек – «Кто старший?» - «Я!» - ответил режиссер Нахманович. «Удостоверение?» - «А Ваше?». Полковник раскрыл книжечку и оператор Эдуард Тимлин закрыл объектив. На счетчике было едва 80 метров… Пленку позднее найти не удалось, хотя специально этим занимались161.

Позже лента была изъята из сейфа Киевской студии хроникально-документальных фильмов162. Директора студии уволили, а Гелий Снегирев стал простым режиссером.

На 25-летие трагедии в Киев приехал ряд представителей московской интеллигенции – В. Войнович, П.И. Якир и другие. Люди плакали, везде было много цветов. Потом появилась милиция и всех, но весьма вежливо, разогнали163.

Некрасову не простили такого активного участия в организации митинга памяти. С 29 сентября началось новое персональное дело Некрасова. Теперь его обвиняли в том, что он «организовал массовое сионистское сборище». Процесс «выживания» Некрасова из жизни пошел особенно активно именно после этих событий. Его разбирали на партийных собраниях, травили, следили за ним… Состояние его резко и окончательно переломилось, он оказался в тупике после того, как в его киевской квартире произошел возмутительный обыск. Обыск длился сорок два часа… Потом шесть дней с утра и до вечера он сидел у следователя на допросах. Ему было сказано, что он из «окопов Сталинграда» перебрался в окопы врагов. Преследовали, изгоняли из жизни, оскорбляя честь и достоинство замечательного писателя164. Бабий Яр стал трагедией и подвигом Виктора Некрасова.
На съезде СП Украины 8-9 апреля 1969 года Некрасов был подвергнут разгрому165. Было заведено второе партийное дело. Причина – выступление в Бабьем Яру в 1966 году и письмо в защиту опального Черновола. Дело было закрыто166. 29 декабря 1971 года Некрасова исключили из СП СССР и Литфонда167. В 1972 было заведено третье партийное дело с такими же обвинениями168 и 19 сентября 1972 решением парткома СП Украины с формулировкой: «В связи с тем, что Некрасов позволил себе иметь собственное мнение, которое противоречит генеральной линии партии, предлагаю его из партии исключить» Некрасов был исключен169.

17 января 1974 года у Некрасова был обыск. У него унесли работу о Бабьем Яре и альбом с фотографиями на всех этапах замывания. Некрасов хотел восстановить рукопись, но, по-видимому, ему это не удалось170.

^

Демонстрации после 1966 года



Каждый год, начиная с 1966 года, в Бабьем Яре проходила два митинга – официальный, Молотовского райкома со свитой милиционеров и работников КГБ, и неофициальный митинг евреев171.

Бабий Яр был важен для евреев, как символ, который объединял их, как память о том, кто они. Некоторые участники демонстраций пишут, что изучение иврита для них началось с первых надписей на траурных венках, а Кадиш они слышали и запоминали именно там172. Бабий Яр стал для евреев местом национального самосознания.

Неофициальная демонстрация выглядела так: «Толпа двигалась, переглядывалась, шушукалась, собиралась в кучки. Пять-шесть сексотов, выделенных, очевидно, для исполнения роли организаторов и трибунов, стремились протолкнуться в центр какой-либо группы людей и начинали говорить о героической роли русского народа, спасшего евреев от уничтожения, о заботе партии об увековечивании памяти погибших и о том, что Бабий Яр ни в коем случае не является символом страданий одного лишь еврейского народа»173.

Если удавалось, то к памятнику клали Могендовид (пронося его, как два треугольника, и соединяя их уже в непосредственной близи от памятника). Люди зажигали свечи, милиционеры на это реагировали нервно, людям приказывали потушить свечи, угрожая арестом. После демонстрации к Бабьему Яру подъезжал автобус с несколькими десятками милиционеров, которые задерживали наиболее активных демонстрантов174.

20 сентября 1969 года официальный митинг начался в 16.00 (о нем не объявляли заранее, день был рабочим). На официальном митинге присутствовали лишь назначенные лица. После официальной церемонии рядом с памятником остался стоять милицейский кордон. Этот кордон оттеснял от памятника тех, кто в 19.00 пришел на неофициальный митинг. Тем не менее, трое молодых людей сумели выложить на плитах магендовид из живых цветов. Потом все они порознь были тихо уведены в милицию. На митинге пытался выступить известный писатель Виктор Некрасов, однако, милиционеры усадили его в машину.

С помощью самиздатского документа «Три дня»: Заметки очевидца», рецензия на который дается в 16 номере «Хроники текущих событий»175 можно проследить тенденцию митингов 1968-1970 годов. От митинга к митингу число участников росло (1968 – 60-70 человек, 1969 – 300-400, 1970 – 700-800 человек).

Митингу 29 сентября 1971 года власти пытались помешать еще 28 числа. 28 сентября во всех похоронных бюро Киева для приобретения венков требовали предъявления свидетельства о смерти. В конце концов, венки удалось приобрести, но за домом, в котором были собраны все венки, велось постоянное наблюдение. Также власти предпринимали попытки помешать приезду евреев из других городов. В Одессе КГБ попыталось снять евреев с поезда, а когда это не удалось, то сотрудник КГБ сопровождал их до Киева. В Харькове же КГБ удалось снять евреев с поезда и представители Харькова на митинге не присутствовали. Официальный митинг начался в 17.30, на нем выступили представители власти, а также состоялось официальное возложение венков. И в выступлениях и в надписях на венках речь шла не о евреях, а о «советских гражданах – жертвах фашизма». Место возложения венков было окружено кольцом милиции и специальных оперативных отрядов176. Евреев, пришедших почтить память погибших, было много. По данным «Хроники текущих событий» евреев пришло около 1000, по данным «ЮПИ», 29.09.71 и «Бюллетеня о советском еврействе», №202 - около 2500 человек177. С 17.00 началось возложение венков от представителей евреев СССР. На митинге присутствовали представители из Москвы, Риги, Вильнюсса, Свердловска, Грузии, Минска, Ленинграда, Одессы178. Всего их было около 50 человек179. Подходивших с венками останавливали представители власти (сотрудники КГБ, милиционеры, члены Совета Киевской синагоги180), мимо которых можно было пройти только после проверки ими надписей на лентах. Надписи на идише и иврите, содержащие указание на национальность жертв, венки с бело-голубыми лентами (цвета флага Израиля) безжалостно срывались. Также срывались кипы и нарукавные траурные повязки181. Руководил этими действиями депутат Киевского горсовета Андрущенко. Венки от евреев разрешали возлагать только с задней стороны камня182. Всего евреи возложили возле камня около 40 венков с надписями, среди которых можно было прочитать «Мы никогда не простим!», «Детям, которым не дали вырасти!»183. К 21.30 неофициальный митинг закончился184.

В 1971 году печальная дата совпала с Йом-Кипуром, и сотни людей провели этот день в Бабьем Яру в посте и молитвах185.

В 1972 году в годовщину восстания евреев Варшавского гетто в горсовет г. Киева были вызваны евреи – Красный Б., Родомысльский М., Ременник С., Мендель И. В беседе с ними секретарь горсовета В. Зернецкий заявил, что в Бабьем Яре митинг проводить запрещается, потому что там похоронены не только евреи. Евреям разрешалось только возложить цветы и венки. Официальный митинг начался позже обычного, в 18 часов. Оратор акцентировал внимание на израильской агрессии против арабов. Далее говорилось о многонациональном советском государстве и о том, что во время трагедии погибло много советских людей различных национальностей186. В 19 часов в Бабьем Яре собралось около 300 человек. В 19.30 подъехали два автобуса с милицией, которая разогнала собравшихся187 (по данным «Хроники текущих событий» разгонять начали в 19 часов и в 20 часов уже было пусто188).

При подготовке к демонстрациям памяти евреям приходилось соблюдать конспирацию и предпринимать меры предосторожности. Так, в 1973 году за несколько дней до 29 сентября еврейские активисты заказали венки, без лент, без надписей. На белых лентах, накануне, были синей краской нанесены надписи синей краской на иврите и русском, в которых говорилось о том, что евреи чтят память погибших. Венки были отнесены в ближайший с Бабьим Яром двор, забрали их оттуда в последний момент: мужчины построились парами, несли венки, за ними шли женщины с цветами. По дороге присоединялось множество людей, а также сопровождение из переодетых милиционеров и работников КГБ. Когда люди подошли к камню, это уже было похоже на демонстрацию. Милиция не могла помешать людям, так как венки были без лент. Только за пять шагов до камня евреи вынули ленты из карманов и быстро накинули их на венки. Милиционеров это застало врасплох. Тем временем, пока они приходили в себя, люди успели возложить венки и зажечь двадцать свечей из тридцати двух. Потом, конечно, милиционеры набросились на евреев, стали срывать ленты с венков, топтать цветы и свечи189.

В 1974 году еще за несколько дней до годовщины начались преследования евреев. А после митинга сопровождавшие евреев лица начали провоцировать инциденты в общественных местах (в транспорте, на Главпочтамте, по дороге домой). Три человека получили ранения камнями, в том числе две женщины190.

Демонстрацию 1976 года описывает Иосиф Бегун191, он пишет, что группу в несколько десятков евреев из разных городов, которые собрались с венками идти в Бабий Яр, при выходе из дома окружила милиция, поместила в автобус, их привезли в отделении милиции, где держали до позднего вечера, не дав тем самым присутствовать на официальной церемонии открытия памятника. Эту группу евреев отпустили лишь в 9 часов вечера, но было уже темно и все в Бабьем Яре уже разошлись, поэтому они привезли венок, который хотели возложить, в Москву и продемонстрировали иностранным корреспондентам, чтобы мировая общественность узнала о том, что происходит 29 сентября каждого года в Бабьем Яру. Также была задержана группа из 7 евреев из Москвы и Кишинева, были и задержания на вокзалах еврейских активистов, которые хотели приехать в Киев, так, например, в Москве на вокзале был задержан Анатолий Щаранский192.

В 1976 году еврейские активисты из разных городов Советского Союза не были допущены к траурному митингу в Бабьем Яре. Среди них Иосиф Аш и Иосиф Бейлин из Москвы, Яков Ариев из Риги, Александр и Людмила Мизрохины, Владимир Кислик, Марк и Наташа Луцкие из Киева. Анатолий Щаранский был снят с поезда по дороге в Киев, Михаил Магер, из Винницы, получил предупреждение, что если он выедет, то будет арестован. Однако двадцати активистам из разных других городов удалось прорваться и они прибыли на траурный митинг. По некоторым сообщениям, которые были переданы на Запад, около 300 евреев присутствовало на траурном митинге и они возложили венки возле памятника193.

26 сентября 1977 года работники Киевского Горсовета Дегтярь и Изаменко И.С. официально заверили, что 29 сентября у памятника в Бабьем Яру евреям запрещается проводить траурную церемонию, возлагать венки с надписью «еврей», а также читать поминальные молитвы. Все это сообщили трем представителям большой группы евреев, присутствовавшей в Приемной194. Согласно другому самиздатскому тексту секретарем Киевского горисполкома Зернецким было дано устное «разрешение» на возложение евреями траурных венков.

29 сентября сотрудниками КГБ и милиции Киева с 15 до 16 часов задержали около 15 человек из различных городов, направлявшихся к Бабьему Яру. Одну группу евреев задержали вместе с траурными венками и доставили в Дарницкое отделение милиции, где они были задержаны до конца дня. Московские евреи так и не смогли возложить свои венки195.

Перед 40-й годовщиной расстрела евреев в Бабьем Яре власти предприняли ряд различных предупреждающих мер по отношению к еврейским активистам. Так, 24 сентября сотрудники КГБ потребовали от москвича Олега Попова воздержаться от поездки в Киев, угрожая отказом в выезде из СССР и отправкой в «другие, холодные края» 196. 27 сентября в Киеве была задержана группа еврейских активистов. Киевляне Светлана Ефанова и Владимир Терещенко, москвичи Алексей Лоренцсон и Валерий Каневский были осуждены на 15 суток административного ареста по обвинению в «хулиганстве», а ленинградцы Михаил Эльман и Павел Астрахан были осуждены на 10 суток. Москвич Владимир Магарик был в Москве сняты с поезда, а прибывших в Киев москвичей Е. Нартову и Е. Равича отправили обратно в Москву. Тем не менее 4 человека из Одессы сумели пробраться в Киев, возложить венок в Бабьем Яре, прочесть Кадиш и покинуть Киев не будучи задержанным197.

^ Митинги в Бабьем Яре непосвященные трагедии


Так как Бабий Яр для евреев Киева был во многом самым близким, самым еврейским местом, то время от времени там проводились демонстрации в связи с какими-то событиями или проблемами, которые связаны с евреями. Известно, по крайней мере, о двух таких демонстрациях в 1971 и 1972 годах.

В 1971 году 1 августа в день изгнания еврейского народа со своей Родины и поминовения жертв 11 человек пришли в Бабий Яр, чтобы голодовкой протестовать против ущемления их права на выезд в Израиль. Согласно еврейскому обычаю они сидели в головных уборах на плитах недалеко от памятного камня. В 13 часов сотрудники милиции Шевченковского района насильно посадили их в автобус и отвезли в Дарницкое отделение милиции, где держали до 22 часов. При этом им не было позволено связаться с родными, так 66-летняя Лейченко-Веледницкая, больная глаукомой, не смогла позвонить дочери, чтобы та принесла ей глазные капли. В 23 часа задержанных отдельными группами перевезли в нарсуд Шевченковского района. Судья Сенатырова вызвала в качестве свидетелей лишь милиционеров. Не голодавшая Лейченко-Веледницкая оштрафована на 10 рублей, а голодавшие осуждены на 15 суток лишения свободы. В жалобе, которая была направлена в ряд организаций, осужденные подробно описывали грубое обращение с ними198.

7 сентября 1972 года группа киевских евреев попыталась возложить венок и цветы к надгробному камню в Бабьем Яре в память об 11 израильских спортсменах, убитых в Мюнхене 5 сентября. Кроме машин милиции и КГБ было несколько обкомовских машин. Задерживали тех, кто подходил с цветами или отказывался «разойтись». Всего было задержано 27 человек, из них 5 оштрафованы на 25 рублей каждый, а 11 осуждено на 15 суток административного ареста по ложным свидетельским показаниям, причем для каждого были придуманы различные «составы преступлений». Всех арестованных выпускали в разное время и в разных местах, чтобы не дать им возможности встретиться199.

^ Судебные процессы над участниками митингов памяти


Автору известны три судебных процесса, которые непосредственно связаны с неофициальными митингами памяти в Бабьем Яре.

29 сентября 1968 года на митинге памяти в Бабьем Яре Борис Львович Кочубиевский сказал, что здесь лежат евреи, убитые только за то, что они евреи. Он назвал Бабий Яр символом еврейской трагедии. В связи с этим высказыванием его вызывали в КГБ. 30 сентября он послал властям официальный отказ от советского гражданства и требование о предоставлении ему и его жене права на выезд в Израиль. 30 ноября 1968 года Борис Кочубиевский был арестован200.

Суд проходил 13-16 мая 1969 года в Киеве в Областном суде. Основным пунктом обвинения была речь Кочубиевского на митинге памяти. Его слова были расценены судом как буржуазно-националистическая сионистская пропаганда. Кроме того, Кочубиевскому вменяли другие его высказывания. Основными свидетелями обвинения были секретари партийных организаций тех учреждений, где работал Кочубиевский, а также работники ОВИРа и дожностные лица МВД УССР.

16 мая 1969 года Борис Кочубиевский был признан виновным по статье 187, часть 1 УК УССР (соответствует статье 190-1 УК РСФСР) и осужден на 3 года заключения в исправительно-трудовых лагерях201.

15-16 июня 1971 года в Свердловске состоялся судебный процесс над Валерием Кукуем. Ему было предъявлено обвинение в распространении статьи «Бабий Яр», которая описывает события на митинге памяти 29 сентября 1969 года202. Подробные сведения об этом процессе даются в 20 выпуске «Хроники текущих событий»203, но там не упомянута эта статья. Единственным свидетелем обвинения был его брат Анатолий Кукуй, с которым у него был имущественный спор. В итоге Валерий Кукуй приговорен к 3 годам лагеря общего режима.

12-14 октября 1983 года во Владимире проходил суд над Иосифом Зиселевичем Бегуном. В суд было вызвано 16 свидетелей. Обвинение было предъявлено по статье 70 ч. 1 УК РСФСР. Одним из пунктов обвинения была статья «Кто кощунствует?», написанная в ответ на статью «Кощунство», помещенную в «Литературную газету» в 1976 году, вскоре после митинга памяти, и в которой давался отпор инсинуациям западной прессы204. Приговор – 7 лишения свободы в лагерях строгого режима и 5 лет ссылки205.


Перестройка


Некоторые аспекты памяти о трагедии в перестроечную эпоху были уже рассмотрены, и остается лишь добавить, что в октябре 1988 года было создано Киевское общество еврейской культуры и первой его структурой стал Фонд «Память Бабьего Яра»206. В настоящее время он активно занимается научной и просветительской деятельностью.

Заключение


Что же двигало государством в его стремлении замолчать факт Холокоста на территории СССР? Евтушенко считает, что психологической основой замалчивания стало «Нежелание вызвать сочувствие к жертвам еврейской национальности, само существование которой так помогло отводить от властей накипавшую в народе злость»207.

А как общество относилось к тому, что советская власть замалчивала преступления фашизма по отношению к евреям? Как мы видим, в основном негативно. Как сами евреи, так и интеллигенция считали факт замалчивания преступлением. В этой связи не могу не привести слова Евтушенко: «Бабий Яр был преступлением фашизма. Но наше многолетнее замалчивание чужого преступления стало преступлением собственным. Замалчивание – это тоже убийство, убийство памяти»208.


ПОЛОЖЕНИЕ

о IV Международном конкурсе работ школьников, студентов и преподавателей "Память о Холокосте – путь к толерантности"
^

Цели конкурса:


  • усвоение уроков Холокоста для воспитания толерантного сознания в современном мире;

  • формирование навыков независимого мышления, критического осмысления и выработки мировоззренческих суждений, основанных на моральных ценностях гражданского общества;

  • привлечение педагогов, студентов и школьников к изучению и преподаванию истории Холокоста; выявление и анализ современных методик преподавания темы;

  • расширение контактов и обмена опытом российских учащихся и педагогов со своими зарубежными сверстниками и коллегами.

Задачи конкурса:

  • формирование толерантного сознания, исторического мышления и сочувствия к жертвам геноцидов; воспитание у учащихся понимания опасности ксенофобии, шовинизма, неонацизма, антисемитизма; формирование у учащихся и педагогов интереса к малоизученным страницам истории Второй мировой и Великой Отечественной войн; стимулирование и активизация поисковой, научно-исследовательской и творческой деятельности школьников и студентов по теме; создание и апробация новых методик и технологий преподавания; повышение квалификации педагогов.
^

Участники конкурса


Участниками конкурса могут быть граждане России, СНГ, других государств:

  1. школьники (8 – 11 класс) и учащиеся средних специальных учебных заведений;

  2. студенты колледжей и вузов;

  3. преподаватели высшей и средней школы; аспиранты.







оставить комментарий
страница19/21
М.В.Воронов
Дата05.11.2011
Размер4,57 Mb.
ТипКнига, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   21
отлично
  1
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Документы

наверх