Рассказы о природе для детей и взрослых icon

Рассказы о природе для детей и взрослых



Смотрите также:
Рассказы о природе для детей и взрослых...
Парамонова О. Г. Упражнения на развитие речи для подготовки ребенка к школе...
Формирование математических представлений и развитие интеллекта...
Сказка по пьесе Эвы К. Матиссен. Режиссёр Анатолий Праудин...
Конкурс плакатов о природе "Зеленый патруль"...
Совместная экологическая проектная деятельность взрослых в коррекции речи детей и ознакомлению...
Перед вами, друзья, наш удивительный сборник! Веселые и грустные стихи о природе и людях...
Программа праздника Наш праздник для взрослых и детей...
Положение о «Шпаргалке для взрослых»...
-
Задачи: Образовательная: познакомить с зимующими птицами, учить находить взаимосвязь в природе...
Сказка в стихах для детей и взрослых...



страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12
вернуться в начало
скачать

Черепок




В то лето жил я на берегу большого и глубо­кого таежного озера и ловил рыбу. Жил я в рыбацкой избушке. У меня были рыбацкие сети и легкая долбленая лодочка-челнок.

Каждое утро я уплывал в своем челноке на озеро. Когда рыба ловилась плохо, я оставлял лодку на берегу под высокой седой елкой и отправлялся путешествовать по тайге. И очень скоро я узнал вокруг все таежные тропки, все таежные поляны и старые вырубки.

Но больше всего я любил навещать одну веселую, светлую поляну. На этой поляне росли белые ромашки и красный, очень душистый клевер. Среди клевера и ромашек я находил кустики лесной земляники и подолгу сидел в траве, собирая вкусные ягоды.

Посреди поляны рядком стояли невысокие, но очень пуши­стые сосны. Под этими соснами жили рыжие и очень сердитые муравьи. Когда я подходил к муравейникам, муравьи тут же забирались ко мне в сапоги и больно кусались.

Чуть в стороне от муравейников я всегда встречал веселые семейки грибов-маслят. Маслят было много. Они прятались под старыми сосновыми иглами и оттуда лукаво посматривали на меня своими желтыми головками-шляпками.

А еще на поляне росли черемуха и рябина. Весной от цветов черемухи вся поляна делалась белой-белой. А осенью, когда поспевала рябина, вокруг загорались красные фонарики ряби­новых ягод.

Осенью к рябинам прилетали большие стаи беспокойных дроздов—и начинался шумный птичий праздник.

Откуда взялось среди глухого елового леса это веселое, светлое место? Откуда взялось и само имя поляны — Черепово? Что-то таинственное и даже страшное было в этом слове...

Но однажды ко мне в гости, в рыбацкую избушку на берегу озера, пришел старый рыбак. От него-то и узнал я, что очень давно на этой веселой лесной поляне стояла небольшая дере­вушка.

Сначала в деревушке жили только охотники да рыбаки. Охотники промышляли зверя, а рыбаки ловили рыбу. Но скоро неподалеку отыскалась хорошая глина, из которой можно было делать и горшки, и плошки, и другую глиняную посуду. Так в деревушке появились и гончары. Свои изделия гончары возили по лесной дороге на базар.

А потом случилась беда — деревушка сгорела. Люди ушли жить в другое место, и теперь только старый, давно заброшен­ный колодец да глиняные черепки на месте бывшей гончарной мастерской напоминали редким гостям поляны, что когда-то здесь стояли светлые, крепкие дома и жили в этих домах стара­тельные, трудолюбивые люди.

Вот по этим глиняным черепкам-осколкам, что то и дело попадались на глаза, охотники и рыбаки, промышлявшие в тайге, и назвали поляну Черепово. Точнее, сначала поляну на­зывали Черепково. а потом название почему-то постепенно изменили, и вместо Черепково стало покороче и пострашней — Черепово...

Я слушал рассказ старого рыбака и вспоминал, что совсем недавно, собирая грибы-маслята, сам нашел глиняный черепок, что сам однажды набрел на глубокую яму, которая показалась мне заброшенным колодцем.

Тайна открылась просто, и с тех пор я еще больше полюбил свою поляну. И мне очень хотелось поселиться здесь, построить себе избушку и долго жить около красивых, пушистых сосен, рядом с клевером и ромашками, рядом с трудолюбивыми муравьями и шумными дроздами-рябинниками. Но скоро узнал я, что эта поляна нравится не только мне одному...


Однажды, собирая на поляне землянику, увидел я след мед­ведя. На следующий день медвежьи следы появились и под соснами, около муравейников. Один муравейник был разрыт. Муравьи беспокойно бегали взад и вперед по своему разрушен­ному дому и, казалось, еще не успели понять, что же произошло.

Медведь возле муравейника был совсем недавно. Он загля­нул и в малинник, оборвал ягоды с крайнего куста и не спеша побрел в чащу.

Теперь, подходя к поляне, я останавливался и внимательно прислушивался: нет ли на поляне медведя? Но всякий раз мед­ведь еще до меня успевал поворошить муравейники, покопаться в земле у дорожки и пособирать малину.

Получалось, что мы оба, я и медведь, живем неподалеку друг от друга и что нам нравятся одни и те же места. Получа­лось, что мы с медведем настоящие соседи, но только пока не встретились и не познакомились друг с другом.

А что, если предложить медведю познакомиться?..

По следам я точно определил, что этот медведь был не слиш­ком маленьким, чтобы сразу испугаться меня, и в то же время не очень большим, чтобы наотрез отказаться от знакомства с человеком. Скорей всего, это был медведь-подросток. Наверное, он еще любил шалить, наверное, его еще никто как следует не пугал, вот поэтому он и бродит по тайге так легко и смело, этот взрослый медвежонок.

Таким добродушным и доверчивым я и представлял себе своего лесного соседа и даже придумал ему смешное имя — Черепок...

А как еще было назвать этого и не медвежонка, и не мед­ведя? Да к тому же мой таежный сосед очень любил веселую, светлую поляну, где теперь, после рассказа старого рыбака, я стал все чаще и чаще находить в траве глиняные черепки-оско­лочки.

И вот для своего Черепка я приготовил первое угощение.

У меня оставалось немного сгущенного молока. Я поставил банку с молоком на печку, молоко загустело, сварилось и пре­вратилось в настоящие вкусные тянучки.

Банку с тянучками я отнес на поляну, оставил на пеньке, который, как нарочно, оказался посреди поляны неподалеку от кустов черемухи, вернулся домой и стал ждать следующего утра...


Утром, как всегда, я проверил свои сети, отвез в избушку пойманную рыбу и тут же поплыл к старой седой елке, откуда и начиналась тропинка к поляне.

В этот раз по тропинке я шел быстро и даже не стал при­слушиваться возле поляны. Вот и сосны, и куст черемухи, вот и пенек, где вчера я оставил банку с тянучками... Около пенька трава была помята медвежьими лапами, а банка с тянучками исчезла.

Теперь я оставил на пеньке вареную рыбу и сухари и прикрыл эти дары сверху тяжелыми сучьями, чтобы их не растащили вороны.

На следующее утро я снова был на поляне. Угощение с пень­ка исчезло, а сучья, которыми я прикрывал рыбу и сухари, валя­лись далеко в стороне.

Трава, смятая большими лапами, уже успела подняться, но была суха — медведь походя стряхнул с листьев и стеблей утреннюю росу, и теперь широкая сухая полоса по росистой поляне выдавала след Черепка. След тянулся от пенька к лесу.

Я радовался: второй день подряд Черепок наведывался к пеньку и, видимо, с удовольствием принимал мои подношения.

Теперь каждый день в одно и то же время я оставлял медведю на поляне завтрак. И скоро медведь запомнил не только пенек, где ждало его угощение, но и час завтрака.

С тех пор Черепок стал появляться около поляны незадолго до моего прихода. Я выкладывал на пенек рыбу, сухари, кусочки сахара и частенько слышал, как медведь, ворча и пофыркивая, бродит по кустам у края поляны.

Я оставлял медведю завтрак, покидал поляну, прятался в кустах и издали наблюдал, как Черепок выбирается из чащи и поводит носом.

Да, это был небольшой медведь, ему еще не хватало настоя­щей медвежьей солидности, и он нетерпеливо косолапил к пень­ку, не оглядываясь, не озираясь по сторонам.

Из своего укрытия я не мог видеть, как Черепок завтрака­ет— его скрывали от меня сосны и кусты черемухи. Но вот зав­трак оканчивался, и медведь снова появлялся на поляне.

Конечно, моих скромных подношений медведю не хватало для настоящего завтрака, и он отправлялся дальше разыски­вать осиные гнезда, ворошить муравейники, собирать малину или выкапывать сочные корни растений.

Черепок уходил. Я покидал свое укрытие, тихо спускался к лодке, брал весло, не спеша плыл домой. И мне очень хотелось прийти однажды на поляну пораньше, сесть возле пенька, дож­даться, когда медведь покажется, подойдет к своему лесному столу, увидит, что там ничего нет, и сам попросит у меня угоще­ние...

И такой день наступил.


На поляну я пришел рано. Солнце только-только стало пока­зываться за ветвями берез. Над клевером и ромашками еще плы­ли, чуть покачиваясь, тонкие пленочки утреннего тумана. Еще не проснулись и не выбрались из муравейника муравьи.

Я не стал подходить к самому пеньку, остановился около че­ремухи, присел на камень и стал ждать.

Ждал я недолго. В лесу раздался чуть слышный, глухой звук-щелчок: чик-чик... Потом еще раз, но на этот раз ближе и гром­че в кустах снова что-то чикнуло и смолкло.

Это шел медведь.

Большой и тяжелый зверь шагает по лесу всегда очень тихо. И только изредка его осторожные шаги может выдать сухой су­чок, подвернувшийся под лапу. Под лапой медведя сучок потре­скивает, и только так, по глухому щелчку — чик-чик,— можно узнать, что где-то совсем рядом бродит хозяин тайги.

Чик-чик — раздалось совсем близко, и на поляне появился Черепок.

Не оглядываясь и не прислушиваясь. Черепок смело напра­вился к пеньку.

Чем меньше оставалось ему до пенька, тем шаги его стано­вились нетерпеливее и тем чаще потягивал он носом воз­дух, стараясь заранее угадать, какое лакомство ждет его сегодня.

Но пенек был пуст. Медведь остановился и так растерянно посмотрел вокруг, будто его очень сильно обидели.

Мне стало жаль медведя. Я хотел шагнуть вперед и протя­нуть ему угощение, но Черепок тут же заметил меня.

Нет, он не испугался и не рассердился. Он просто уставился на меня своими небольшими темными глазами, недовольно по­вел носом, затем повернулся и медленно пошел прочь.

Я очень боялся, что Черепок уйдет совсем,— обидится и ни­когда больше не вернется к этому пеньку. Но медведь все-таки не ушел, он остановился на краю поляны и громко заворчал.

Я тут же подошел к пеньку, положил на него рыбу, сухари, сахар и быстро вернулся к кусту черемухи. И Черепок снова на­правился к своему таежному столу. Он удивленно посмотрел на меня, обошел пенек вокруг и только тогда принялся за завт­рак.

Завтракал медведь удивительно аккуратно. Правой лапой он чуть поворошил мои дары, а потом по частям стал отправлять их в рот. Если рыба или кусок сухаря падали с лапы на землю, Черепок наклонялся, старательно разгребал траву и языком подхватывал из травы упавший кусочек.

И рыба, и сухари, и сахар быстро исчезли с пенька. Черепок осмотрел все вокруг, еще раз старательно поворошил траву, ви­димо, что-то нашел на земле, облизнулся, приподнялся на зад­них лапах и уставился на меня...

Он вытянул нос в мою сторону, склонил набок голову, опу­стил к животу передние лапы и всем своим видом будто говорил мне: «Ну посмотри на меня, пожалуйста. Ну неужели тебе жал­ко для своего друга еще немного сухарей или, на худой случай, две-три рыбешки?»

Рыбы у меня больше не было, но в рюкзаке оставалось не­много сухарей, которые я припас себе на дорогу. Но что не сде­лаешь ради настоящей дружбы! И я протянул Черепку все свои сухари.

Лакомство из рук медведь, конечно, не взял. Он отошел в сторону, терпеливо дождался, когда я положу на пенек угоще­ние, когда отойду от пенька, и только потом вернулся, быстро умял сухари, снова поднялся на задних лапах и снова состроил просящую рожицу.

Голова Черепка наклонялась то влево, то вправо, нос то опу­скался, то поднимался; медведь то поглядывал на меня испод­лобья, то смотрел прямо, просяще и трогательно.

Как ответить моему новому другу, как объяснить ему, что у меня больше ничего нет?.. Наших слов медведь не понимает. И тогда я заговорил с Черепком тоже жестами.

В ответ ему я тоже покачивал головой, разводил руками, будто вместе с ним сожалел, что у меня больше ничего не оста­лось. Поймет ли меня медведь?

И Черепок как будто все понял. Он перестал выпрашивать, опустил нос и, медленно передвигая ноги, поплелся восвояси.


Прошел день. Утром в положенное время я снова пришел на поляну. Но там уже бродил медведь.

Я хотел было подойти к пеньку, но Черепок издали заметил меня и быстро направился в мою сторону.

Я остановился. Медведь подошел совсем близко, уселся на задние лапы и, как вчера, принялся выпрашивать у меня угоще­ние. Я хотел подойти к пеньку и оставить там завтрак. Я сделал было шаг вперед, но Черепок тут же загородил мне дорогу. Он опустился на все четыре лапы, сердито посмотрел на меня и громко заворчал.

Я попытался объяснить медведю жестами, что сейчас вон там, у пенька, я отдам ему все, что принес... Сейчас, сейчас, только пропусти меня вперед. Но Черепок то ли не понял, то ли не хотел меня понимать. Он еще громче заворчал и начал топтаться на месте, будто объяснял мне, что дорога вперед закрыта.

Медведь сердился уже по-настоящему, и мне пришлось от­ступить. Я хотел уйти совсем и про себя ругал несговорчивого Черепка: «Пусть тебе будет хуже — не получишь сегодня ниче­го; вот и все».

Но так просто отпускать меня медведь не желал. Он забе­жал вперед, остановился на тропе, загородил мне дорогу к лод­ке и снова очень сердито заворчал.

Ну что ты хочешь, неразумный зверь? Ты не пустил меня на поляну, теперь не пускаешь обратно. Ну, хорошо, возьми сухари и рыбу и оставь меня в покое.

Я развязал рюкзак, достал сверток—и медведь тут же пе­рестал рычать. Он с любопытством повел носом, отошел в сторо­ну и боком-боком засеменил к пеньку...

Потом он так же, как вчера, мирно и терпеливо ждал, ког­да я разверну сверток, оставлю ему завтрак и отойду в сто­рону. Потом так же аккуратно принялся за еду, но я все еще сердился на него и, не прощаясь, быстро пошел обратно к лодке.

Лодка была уже недалеко, когда сзади я услышал сопение медведя. Я обернулся. На тропе стоял Черепок. Стоял на зад­них лапах, добродушно поводил носом и смешно покачивал головой.

Конечно, он снова выпрашивал у меня лакомство. Но у меня больше ничего не было. Я развел руками, сочувственно покачал головой и назвал его вслух глупым мишкой.

Черепок впервые услышал мой голос и совсем не испугался. Я помахал ему на прощание рукой, и мы добро расстались до следующего утра, как будто сегодня не было между нами ника­кой ссоры.


С тех пор Черепок каждый день провожал меня до самой лод­ки. По тропе он шагал всегда сзади и строго следил, чтобы мы не шли слишком близко. Когда я вдруг останавливался и обора­чивался к нему. Черепок тут же замирал на месте. Если я делал шаг в его сторону, он отступал тоже на один шаг.

Наши расставания у лодки первое время проходили немного грустно. Черепок строил печальные рожицы, и мне казалось, что ему очень не хочется со мной расставаться. Потом мой друг придумал при расставании сердито ворчать. Когда мне каза­лось, что медведь начинает ворчать слишком недовольно, я по­ворачивал лодку обратно и строго объяснял ему, как надо себя вести.

Чуть позже Черепок научился и встречать меня на берегу. И теперь, причаливая лодку, я всегда видел довольную морду своего друга.

Да, мой четвероногий друг умел по-настоящему улыбаться, но улыбался он только носом и глазами. Он морщил нос, чуть прищуривал глаза и казался тогда очень веселым.

Однажды я задержался и приплыл позже. Медведь нетерпе­ливо расхаживал по берегу, ломал кусты, выворачивал с корня­ми сухие елки, глухо рычал и немного успокоился только тогда, когда увидел мою лодку.

Я затащил лодку на берег, взял из лодки рюкзак, шагнул к Черепку, но он не сдвинулся с места.

Я постарался жестами и словами объяснить медведю, что очень недоволен его упрямством. Но Черепок несговорчиво по­мотал головой, фыркнул и отшвырнул далеко в сторону подвер­нувшуюся ему под лапу сухую валежину.

Медведь был рассержен и не желал мириться. Я оттолкнул лодку от берега, кинул в нос лодки рюкзак, взял весло и поплыл обратно.

И Черепок тут же стих. Но я уплывал: я решил, наконец, на­казать своего друга за упрямство и озорство. Я уплывал все дальше и дальше. И тут сзади, на берегу, раздался настоящий плач...

В прошлом году на берегу точно такого же таежного озера убили медведицу и медвежонка. Другому медвежонку удалось убежать. И на следующий день я слышал, как плакал оставший­ся в живых медвежонок-сирота.

В лесу, в диком безлюдном лесу, услышал я плач человека... Я тут же пошел на помощь и увидел следы маленького медве­жонка. Медвежонок не вышел ко мне, не показался. Он ходил по кустам можжевельника, по зарослям елочек, ходил там, где только вчера бродила его мать, и плакал.

Сначала медвежонок просто голосил, повторяя подряд один и тот же тоскливый крик. Потом крик остановился и сразу пере­шел в долгий и безнадежный призыв — лесной сирота звал свою погибшую мать...

И сейчас, на своем озере, я не только услышал, но и увидел, как убивается в горе медведь.

Что-то причитая, Черепок опустил голову к самой земле и прикрыл ее лапой. Он был уже совсем взрослым медведем, в его голосе нет-нет да и проскальзывали басовые ноты, но он все-та­ки плакал, как плакал маленький медвежонок-сирота.

Я быстро повернул к берегу лодку, быстро заработал веслом. Медведь видел, что я плыву обратно, но остановить свое горе долго не мог.

Потом Черепок, посапывая и пошмыгивая носом, понуро по­плелся впереди меня к поляне. Я шел следом, и мне было очень стыдно и неловко.

Я окликнул своего реву. Он, насупившись, подошел ко мне, сел и, глядя куда-то в сторону, послушно ждал, когда я развя­жу рюкзак и положу прямо на тропу все, что принес ему сегодня.

С тех пор пенек на поляне редко дожидался нас. Мы встре­чались на берегу. Медведь завтракал, я разговаривал с ним. Потом мы расходились: он в лес, а я на озеро.

Когда я почему-либо не плыл сразу домой и отправлялся сна­чала побродить по тайге. Черепок нередко сопровождал меня, плелся следом. Но мои походы ему почти всегда быстро надоеда­ли, он отставал и занимался какими-то своими медвежьими де­дами.

Когда я навещал медведя в неположенный для встречи срок, то усаживался на краю поляны и громко и протяжно звал:

— Мишка-а-а, где ты-ы-ы?

И если Черепок был неподалеку и не очень занят, то обя­зательно приходил ко мне, завтракал и провожал меня до лодки.

Уплыв далеко от берега, я оборачивался и видел своего Че­репка. Он все еще стоял на том самом месте, где мы расстались, и смотрел мне вслед, будто очень хотел запомнить всю мою доро­гу, точно узнать, куда это я каждый раз скрываюсь, чтобы как-нибудь потом пожаловать ко мне в гости...


Несколько дней подряд лил густой дождь. От дождя набухла моя долбленая осиновая лодка и промокла крыша в моей рыбацкой избушке. Я сидел все эти дни дома, топил печку, чинил сети, порванные щуками, и на это время забыл о Черепке.

Когда дождь окончился, у меня появились новые заботы. Надо было до нового дождя заготовить сухие дрова, и я пошел в лес, где приметил раньше сухие елки.

С дровами я управился нескоро, а когда вернулся домой, то возле избушки увидел Черепка.

Дверь в избушку я всегда плотно закрывал, когда уходил в лес или уплывал на озеро, а потому не боялся, что Черепок забе­рется в мой лесной домик и учинит там разгром. Я притаился за осиной и стал наблюдать, что же делает здесь мой гость...

Ничего интересного возле избушки для медведя не было. И он просто сидел на лужайке под моим окном и чего-то ждал, опустив голову,—так обычно ждет хозяина у порога дома вер­ный пес.

Я вышел из-за осины на тропу и громко позвал Черепка. Он будто сразу проснулся, вздрогнул, приподнялся, фыркнул и, переваливаясь с лапы на лапу, поспешил ко мне.

— Глупый, дурной ты мой Черепок! — Я ласково разгова­ривал с медведем, спускаясь к избушке. Как всегда, Черепок уступил мне дорогу и семенил сзади.—Сейчас я угощу тебя, обязательно угощу всем, что есть у меня дома...

У дверей избушки Черепок остановился и отошел чуть в сто­рону. Все-таки он был очень деликатным медведем. Он терпе­ливо дождался, когда я выйду из избушки и вынесу ему ла­комства.

Он так же не спеша подошел к обеденному столу, который я устроил ему тут же около избушки на широкой доске, так же ак­куратно все подобрал, облизнулся, попросил у меня еще, затем съел и пшенную кашу, и оладьи. Потом напился воды прямо у моей лодки, почмокал, последний раз облизнулся и направился в лес.

Теперь уже я провожал своего друга. Я стоял внизу, у начала тропки, смотрел ему вслед и думал: «Оглянется или не оглянет­ся он? Попрощается ли со мной, скажет ли мне на своем медве­жьем языке до свидания?»

И Черепок оглянулся и, как мне показалось, посмотрел на меня очень приветливо.


Вечером, засветив в избушке лампу, я долго рассуждал сам с собой:

«Что привело ко мне Черепка? Неужели только рыба, каша, сухари, которые он привык получать, заставили медведя обойти по берегу большое озеро и отыскать мою избушку?

А может быть, Черепок уже настолько привык ко мне, что не может не повидаться со мной? Ведь я тоже очень часто вспо­минаю его, часто ищу своего друга, чтобы просто посмотреть на него.

А что будет, когда я уйду из тайги, оставлю озеро и в моей избушке поселится другой рыбак? Будет ли этот рыбак так же дружить с Черепком? А если моего Черепка подведет довер­чивость и он радушно встретит в лесу не рыбаков, а охот­ников?»

Наверное, я был очень виноват перед Черепком, научив его не бояться людей. Если бы он жил в заповеднике, где медведей охраняют...

Как же быть? Может, мне взять да напугать медведя выст­релом из ружья — и тогда он узнает, что людей надо бо­яться?

Нет, я не мог пугать своего друга из ружья, не мог сам обо­рвать нашу дружбу, а потому очень ждал, когда ко мне в гости придут рыбаки. Тогда я попрошу их взять мое ружье и несколь­ко раз выстрелить кверху.


И скоро ко мне действительно пожаловали гости.

Рыбаки пришли рано утром, и Черепок еще не показывался около избушки. Я все рассказал своим гостям о медведе и по­просил их помочь мне.

Мои гости, конечно, тут же согласились несколько раз вы­стрелить вверх из чужого ружья, когда появится медведь. Но тут же загадочно улыбнулись и предупредили меня, что медведь к избушке не подойдет, пока здесь будут чужие люди.

Весь день я с беспокойством ждал Черепка. Рыбаки уплыли на озеро. Казалось, ничто не мешало медведю прийти ко мне в гости, но его не было.

Не пришел он и на следующий день. Тогда я сам отправил­ся на поляну и позвал Черепка...

Черепок, правда, не очень скоро, но все-таки явился. И мне показалось, что он чем-то встревожен. Он не так спокойно, как раньше, вышел на поляну и все время озирался и прислушивал­ся. Потом быстро подобрал с пенька завтрак и даже не прово­дил меня до лодки.

А вечером, попивая крепкий чай, рыбаки открыли мне свою тайну...

Еще по дороге ко мне перед самой поляной они чуть было не столкнулись нос к носу с медведем. Конечно, это был Чере­пок. Он увидел чужих людей, быстро развернулся и скрылся в лесу.

Я очень радовался в этот вечер: нет, мой Черепок был не только добродушным и покладистым соседом — он был таким же осторожным и недоверчивым, каким положено быть настоя­щему таежному зверю.

И все время, пока рыбаки гостили у меня, медведь ни разу не показался около избушки.

Потом мы снова встречались с ним, снова подолгу разгова­ривали и так же мирно прощались до следующей встречи...


Но однажды я нигде не отыскал своего Черепка. Он не при­шел, как обычно, ко мне в гости, не встретил меня в положенный час около старой седой елки, где я оставлял свою лодку, не дож­дался я его и на поляне. Завтрак, который я ему оставил, раста­щили птицы. Я обошел все вокруг, но нигде не встретил его све­жих следов.

Где он? Кто вмешался в нашу дружбу?

Укладываться в берлогу медведям было еще рано — еще только-только началась осень, а медведи обычно ложатся в бер­логу перед самой зимой.

Потом я все-таки отыскал его следы, долго шел по этим сле­дам и, наконец, понял, что нашу дружбу с Черепком остановила на время старая привычка медведей уходить осенью из леса на поля, где поспевает овес. Овес медведи очень любят.

Оттуда, где поспевал овес, приходили ко мне неутешитель­ные известия: там убили медведя... Неужели это Черепок? Не­ужели дружба с человеком все-таки подвела его?

Нет, мой Черепок был живым и здоровым. Поздней осенью я снова пришел на свою любимую поляну и с радостью разыскал там следы своего старого друга. Черепок после долгого похода «на овсы» вернулся домой. Он обошел всю поляну, подошел к знакомому пеньку, побывал и у старой седой елки, где я всегда оставлял свою лодку.

Заглянул Черепок и к моей избушке. Меня в это время не бы­ло в тайге, избушка стояла пустая, и о моем верном друге мне рассказали только следы под самыми окнами лесного домика...

Потом Черепок снова заглянул к поляне, а оттуда ушел дале­ко-далеко, в глухой еловый лес, подыскивать место для своей берлоги.


Мирный договор


^ ЧУГУНОК И ВОЛЧАТА

Целую неделю я жил в избушке на озере и ло­вил рыбу. Но вот подошли у меня к концу сухари и сахар, и дру­гих продуктов тоже почти не осталось, и я собрался домой.

До дома было не так далеко. Сначала надо было идти по узенькой лесной тропке, потом выйти на дорогу, по дороге под­няться на бугор, и сразу за бугром внизу у воды и стояла наша деревушка.

Деревушка тоже стояла на берегу озера. Было в ней всего восемнадцать домов, но все дома были очень красивые. Когда приходил тихий теплый вечер и дома, бани, амбары задумчиво, засматривались в озеро, будто любовались сами собой, мне всег­да казалось, что наша деревушка не простая, а сказочная, волшебная и что живут здесь добрые сказочники и вол­шебники.

А жили в нашей деревушке самые обыкновенные люди. Хоть и знали они много разных лесных сказок, но никогда не были волшебниками. Они были пастухами, рыбаками, охотниками и подолгу жили в тайге в маленьких таежных избушках, а пото­му около каждого дома всегда крутились собаки, ведь в тайгу без собаки не пойдешь, в тайге собака первый друг и помощник.

И у меня тоже была своя собственная собака. Звали ее Бура­ном. Правда, Буран еще не был настоящей собакой — ему не­давно исполнилось всего шесть месяцев, и он пока назывался только щенком. И как всякий щенок, Буран очень любил играть и заводить разные знакомства.

Когда мы с Бураном уходили надолго в лес, он, наверное, всегда очень переживал — ведь в деревне оставались его луч­шие друзья: Дозор, Шарик, Моряк.

Это были взрослые собаки, и они давно позабыли всякие ще­нячьи игры. Но так уж положено у собак: если к тебе подходит щенок и предлагает поиграть, то ты, хоть ты давно взрослый пес, обязал поиграть с малышом. Вот почему ни Дозор, ни Шарик, ни Моряк никогда не огрызались на моего Бурана и всегда терпеливо сносили все его шалости.

Вот и теперь, возвращаясь из леса, мой Буран, наверное, ду­мает об одном: как бы поскорее разыскать своих друзей и устро­ить с ними возню — ведь целую неделю Буран не видел других собак и, конечно, очень соскучился.

Следом за своим щенком я спустился с бугра и подошел к изгороди, которой была огорожена вся наша деревушка. Дере­вушка огораживалась изгородью, чтобы туда не попало стадо и не потоптало огороды. Я отвел в сторону ворота, что прикрывали вход в деревню, прошел в ворота и только-только собирался за­крыть их обратно, как заметил, что сегодня в деревушке что-то не так, как обычно.

Дело было к вечеру. Обычно в этот час возвращаются домой и пастухи, и охотники, и рыбаки. Но как мне показалось, в край­них домах никого не было. Посреди пустой улицы стоял лишь мой Буран и недоуменно поглядывал на меня. Как же так? Он заглянул во двор к Дозору, а Дозора не оказалось на месте... Ну, ладно — это бывает: собака может куда-нибудь уйти. Но почему не оказалось дома и Шарика, и Моряка?..

Мы шли дальше по опустевшей деревушке, и нас не встрети­ла даже Лапка, ласковая, добродушная собачка, которая обыч­но всегда встречала и Бурана, и меня, ластилась ко мне и жда­ла, чтобы я ее погладил... Что же случилось? Куда делись люди и собаки?

И только в самом конце деревушки увидел я и собак, и лю­дей — все они собрались около дома, в котором жил охотник Чугунок.

Уж за что назвали Чугунка Чугунком, я так и не разобрался до сих пор. Говорили, что Чугунком дразнили за какой-то про­мах еще самого старшего Чугунка — деда. Дразнилка сразу прижилась, и пошло с тех пор по деревне звать всех Чугунков Чугунками.

Тот Чугунок-охотник, возле дома которого собрались вдруг и люди, и собаки, ничем особенным от остальных жителей дерев­ни не отличался. Охотник он был хороший, добывал много пуш­нины, но никому и никогда не выкладывал свои охотничьи тай­ны. А еще был Чугунок не только скрытным, но и немного жад­ным. И однажды эта жадность подвела Чугунка так, что он чуть было не утонул.

Дело было поздней осенью, когда вода в озерах совсем осты­вает. Попади в такую ледяную воду — и не добраться тебе до берега: тут же замерзнешь. Вот в это время и ловил Чугунок ры­бу на лесном озере. И попалось ему рыбы очень много. Остано­виться бы, отвезти на берег часть улова, а потом снова вернуться к сетям. Но нет — жадность взяла свое, и Чугунок, нагрузив лодку рыбой до самых бортов, все продолжал и продолжал вы­нимать из сетей новую добычу.

Лодки в наших местах делают небольшие, долбленые — по­лучаются такие ловкие лодочки-челночки. Хорошо плавать в та­ком челночке одному без большого груза, а с лишним грузом и тяжело, и опасно.

И стал тут жадный Чугунок тонуть вместе с лодкой и рыбой. Догадаться бы глупому человеку хоть здесь, взять бы да выки­нуть за борт часть рыбы. Так нет... Словом, оказался рыбак в ледяной воде. И погибать бы ему в ту пору, если бы случайно неподалеку не оказались люди. Услышали они крики о помощи и вытащили из воды окоченевшего Чугунка...

Что же на этот раз сотворил наш Чугунок? Почему около его дома собралась вся деревня?

Я поздоровался со всеми и вошел в дом. За столом в новой нарядной рубахе сидел сам Чугунок и с наслаждением пил из блюдца чай. На столе стоял большой самовар, рядом с самова­ром стояли чистые чашки и стаканы, но больше никто, кроме самого хозяина, не садился за стол — все остальные стояли поо­даль и молчали. А Чугунок сиял, будто только что одержал очень важную победу...

— Что случилось, Григорий Петрович,— спросил я,— поче­му гостей за стол не зовешь?

— Сами не садятся,—ответил Чугунок,—сердятся на ме­ня. Велят волчат обратно в лес снести. Говорят, мол, если не от­несу, то волки за волчат мстить станут... А я не соглашаюсь.

Мне все сразу стало ясно. Выходит, Чугунок отыскал в лесу волчье логово, вытащил оттуда маленьких волчат и принес их в деревню. Мне очень хотелось посмотреть на этих маленьких зверьков, и я подошел к столу и попросил Чугунка:

— Покажи хоть добычу-то, Григорий Петрович, похвастай­ся...

— Покажу, покажу,—радостно затараторил Чугунок и бы­стро выбрался из-за стола.— Похвастаюсь, похвастаюсь. Толь­ко, чур, не упрашивай отпустить.

— Ладно, не буду,— махнул я рукой и пошел вслед за Чу­гунком к бане...

Бани у нас никогда не запираются, не запираются на замок и дома — зачем, когда все люди в деревне честные, друг у друга без спроса ничего не возьмут? А тут на бане у Чугунка висел ог­ромный старинный замок, который в шутку обычно называют пудовым. Чугунок подскочил к замку, достал из штанин здоро­венный ключ на веревке и, повертев этим ключом несколько раз в замке, распахнул дверь бани.

Но это была еще не последняя дверь—первая дверь вела всего-навсего в предбанник, а там дальше, и тоже под замком, была вторая дверь—уже в самою баню.

Чугунок снял и второй замок и исчез в темноте. Необычно темно в бане было потому, что окошечко, всегда освещавшее баню. предусмотрительный Чугунок плотно забил снаружи и изнутри, чтобы никто не выбил стекла и не влез к вол­чатам.

В темноте бани что-то загремело, а потом показался из тем­ноты Чугунок и вслед за собой вытащил большой и тяжелый ящик. В ящике были волчата.

Яркий солнечный свет ударил маленьким зверькам в глаза. От неожиданного света и от людей, собравшихся вокруг, волча­та испуганно забились в угол ящика. Они не пищали и не скули­ли, как пищат и скулят щенки, потерявшие свою мать,—они только дрожали не то от страха, не то от напряжения.

Волчат было четверо, они сбились в один темный, трясущий­ся комочек и, казалось, ждали нападения. Я протянул было к ним руку, но тут же темный комочек резко вздрогнул и снова замер в своем углу, а на моем пальце выступили крупные капли крови: крошечный волчонок успел ударить меня своими острыми молочными зубками.

Я стряхнул с руки кровь, а Чугунок уже вертелся вокруг ме­ня:

— Вот видишь, вот видишь, какие они зверские! А все гово­рят: жалко, мол, отпусти, отпусти. Нет уж, нет. Я нашел. Я и сдам их. И премия мне за них будет.

Чугунок говорил еще что-то, а я не слышал его и в уме прики­дывал, сколько могут заплатить этому человеку за четырех ма­леньких волчат и сколько у меня дома осталось денег...

— Григорий Петрович, тебе все равно, где деньги получать, продай волчат мне,— обратился я к Чугунку, еще сам не зная, где взять недостающую мне сумму и что делать с волчатами, ес­ли они перейдут ко мне.

Стоявшие вокруг нас люди удивленно и одобрительно загу­дели.

— А сколько дашь? — живо поинтересовался Чугунок.

— У меня сейчас нет всех денег, которые ты можешь полу­чить. Я отдам тебе сейчас половину, а через неделю остальные,— ответил я хозяину волчат.

— Все деньги неси и бери, а так нет,— категорически зая­вил Чугунок и стал поспешно затаскивать ящик с волчатами обратно в баню.

Мы расходились по своим домам молча. Сзади несколько раз щелкнул один замок, потом другой. Потом вслед нам покашлял сам Чугунок, покашлял нарочно громко, будто хотел сказать всем: «Вот так вот—знай наших».

Я шел к себе домой и все время думал о волчатах и взрослых волках, у которых сегодня утром Чугунок стащил малышей и которые сейчас, наверное, беспокойно рыщут по лесу. И взрос­лых волков и волчат мне было очень жалко. И я еще и еще раз ругал себя за то, что недавно потратил почти все свои деньги на какие-то пустяки и поэтому сегодня не смог выкупить у Чугун­ка осиротевших зверьков.

Ночью я никак не мог заснуть и почти до самого рассвета вспоминал все, что слышал в наших местах о волках...

Волков около нашей деревушки никто никогда не видел, хо­тя охотники и встречали неподалеку их следы. Но эти следы всег­да обходили наши луга и поля стороной и никогда не появлялись там, где паслись коровы и овцы. Где жили волки? Где из года в год устраивали свое логово?.. По рассказам охотников я пример­но догадывался, что старая волчица устраивает свое логово всегда за Долгим ручьем. Но ни я, ни другие охотники не ходи­ли в ту сторону и не беспокоили волчицу и ее волчат. Казалось, что между волками и людьми был заключен молчаливый дого­вор, как будто люди обязались не трогать волков, а волки обе­щали не трогать скот и собак.

Конечно, такой договор никто и никогда не заключал, конеч­но, люди и волки не собирались вместе и ни о чем не договарива­лись. Но на деле получалось именно так, как должно было полу­чаться по настоящему договору: люди и волки жили неподалеку друг от друга, и жили мирно, как хорошие соседи.

И вот мир нарушен — бестолковый Чугунок разыскал за Долгим ручьем волчье логово и стащил из логова волчат... Не­ужели теперь волки начнут мстить людям? Неужели были правы старые охотники, когда все вместе упрашивали Чугунка отнести волчат обратно? Что же будет теперь?..

К утру я чуть-чуть забылся. И только забылся, как сквозь сон услышал лай собак и крики человека. Я поднялся с посте­ли, оделся и вышел на улицу. На улице, несмотря на ран­ний час, были люди. Они собрались там, где была баня Чу­гунка,—там и лаяли собаки, там и кричал что-то сам Чу­гунок.

Собаки, испуганно подняв на загривках шерсть, урча кружи­лись около бани и людей, но к самой бане подойти не решались, будто там было что-то очень страшное.

Окно бани было по-прежнему забито досками. И около это­го окна стоял Чугунок. Он размахивал руками, кого-то громко ругал и все время показывал себе под ноги, где во все стороны была разбросана свежая земля и зияла большая дыра — подкоп под стену бани. Потом Чугунок настежь распахнул обе двери и вытащил на улицу ящик, где еще вчера вечером сидели волча­та... Волчат не было ни в ящике, ни в бане.


^ НОЧНОЙ ПОХОД

На охоту волчица уходила каждый день рано утром, задол­го до восхода солнца. Она осторожно, чтобы не потревожить волчат, выбиралась из логова, спускалась к ручью и жадно пи­ла, а потом берегом ручья миновала лесной завал и выходила к широкой поляне. Если здесь, на поляне, ей не попадался тете­ревиный выводок, она шла дальше к болоту, к ягодникам. Тут она останавливалась и принюхивалась, стараясь заранее узнать, есть ли сейчас на болоте глухари...

По лесу волчица бродила недолго и уже с восходом солнца была около логова, где четыре недели тому назад появились на свет четыре маленьких волчонка.

Волчата сразу узнавали, что вернулась мать, и, попискивая и поуркивая, тянулись к ней. Она кормила малышей, а потом по одному вытаскивала их из глубокого и темного гнезда на солнце.

Сначала малыши боялись солнца, норовили тут же сбежать обратно в гнездо, но шли день за днем, и волчата постепенно привыкали к яркому дневному свету. Теперь, неуклюже переби­рая лапками, заплетаясь, путаясь в траве, подолгу возились они около матери. Так продолжалось почти целый день. Здесь, воз­ле логова, наигравшись, волчата сосали теплое материнское молоко, здесь, около матери, они и засыпали, сытые и уставшие от игр.

На ночь волчица забиралась в гнездо, и следом за ней, торо­пясь, опережая друг друга, спешили волчата. А назавтра снова ранним утром, когда холодный ночной туман только-только нач­нет садиться на траву утренней седой росой, волчица осторож­но выберется из логова, спустится к ручью, напьется, а затем проложит по густой траве лесных полян свою новую охотничью тропу.

На ходу волчица будет сбивать с травы утреннюю росу, и то место, где она только что прошла, останется среди седой от росы поляны темной заметной полосой.

Вот такой утренний след волчицы и отыскал на лесной поля­не Чугунок. Он был хорошим охотником и быстро сообра­зил, куда и зачем отправилась волчица, откуда она пришла, где ее логово и где дожидаются свою мать маленькие вол­чата...

Покружив по лесу, волчица повернула обратно, и здесь, око­ло ручья, ее остановил чужой запах — около ручья глубоко от­печатались следы резиновых сапог... Чужой след вел к логову, к волчатам.

Нет, старая, опытная волчица не собиралась принимать бой — она слишком хорошо знала, что люди сильнее любых вол­ков. Она не бросится на человека даже тогда, когда увидит, как он достает из гнезда ее маленьких волчат и прячет их в ме­шок,— что могут сделать клыки волка, когда у человека оружие...

Она не бросится на человека, но будет следить, идти сзади, чтобы узнать, куда идет человек, куда несет ее волчат... И те­перь, встретив вдруг чужие следы, идущие к логову, волчица прежде всего торопилась узнать все-все.

К логову она подошла не с той стороны, где подходила обыч­но. Она обошла сначала то место, где было ее гнездо, вокруг, и, только убедившись, что человек уже побывал здесь и ушел, волчица подошла к логову.

Волчат в гнезде не было. Волчица-мать несколько раз заби­ралась в темную нору, выходила обратно, кружила по кустам, надеясь отыскать хоть кого-то из малышей. А вдруг они разбе­жались в разные стороны, когда заслышали шаги человека, вдруг затаились так, что человек их не отыскал?

Но волчат не было и в кустах. Тогда волчица отправилась следом за человеком. Она шла быстро, хотя все время прислуши­валась и принюхивалась. Вот тропа, по которой недавно уходил от логова человек, выбралась из леса и побежала по большому зеленому лугу. Дальше этого луга волчица раньше никогда не заглядывала — там дальше были владения людей, чужие владе­ния, а чужие владения она всегда уважала.

Уважать чужие владения требовал строгий лесной закон территории. Лес, по которому только что вилась тропа, принад­лежал ей, волчице. Ей принадлежал и Долгий ручей, возле кото­рого было ее логово, ей принадлежали поляны, куда она наведы­валась почти каждое утро, и лесное ягодное болото, где води­лись глухари. И сюда, в ее владения, не имели права загляды­вать без особой нужды даже ее взрослые дети, прошлогодние волчата. Эти волчата уже подросли, жили самостоятельно и то­же владели своей собственной территорией.

Сейчас, когда волчица вышла по тропе к лугу, перед ней ле­жали чужие владения, владения людей. И туда, дальше по тро­пе, через луг, к деревне, человек уносил ее волчат.

Волчица немного постояла, подождала, а потом прямо через луг направилась к редкому березняку. Там она свернула с от­крытого места в кусты. Кусты окончились, и началась сырова­тая низина, где всегда паслось стадо. Стадо хорошо было видно из кустов. Волчица припала к земле и почти ползком добралась до узкого перелеска. Отсюда как на ладони была видна вся де­ревня.

В деревне было тихо. Она постояла, прислушалась, приню­халась, желая уловить хоть какой-то звук, хоть какой-то запах, который рассказал бы ей о волчатах.

Волчица обошла деревню стороной, окружила ее своим сле­дом и больше нигде не встретила запаха человека, который унес ее волчат. Получалось, что этот человек из деревни никуда не уходил, что волчата были здесь, в деревне... Она последний раз постояла, прислушалась и напрямик рысью пошла к логову.

У логова волчица еще раз все обыскала, еще раз убедилась, что волчат здесь нет, и устало легла в стороне на землю.

Так она лежала до вечера. Солнце уже вот-вот должно было коснуться вершин елок, когда волчица поднялась и неслышно исчезла в кустах.

Теперь она шла в ту сторону, где было владение ее прошло­годних волчат, волков-переярков. Вот и лесной ручей, разделяю­щий их владения. Волчица легко перепрыгнула с берега на бе­рег, сделав неглубокую петлю там, где чаще всего встречались следы ее прошлогодних детей, вернулась назад к логову. Теперь она ждала, когда солнце зайдет за лес и на болото опустится гу­стой ночной туман.

В стороне раздался шорох. Волчица подняла голову. К лого­ву подходили волки-переярки. Они быстро отыскали следы вол­чицы в своих владениях — эти следы были сигналом к сбору — и теперь явились сюда.

Два молодых, сильных волка осторожно подошли к волчице. Сюда. к логову, где подрастали новые волчата, с этой весны до­рога волкам-переяркам была закрыта, сюда волчица допускала лишь отца волчат, матерого волка-самца. Но теперь, на случай тревоги, запрет был временно снят.

Волчица поднялась с земли. Молодые волки подошли побли­же. И этой короткой встречи, видимо, хватило волкам для объяс­нение. Теперь оставалось дождаться отца волчат.

Он пришел уже в сумерках, большой, сильный, высокий на ногах. Волк хотел лечь, но волчица подошла к нему, ткнула но­сом в плечо, приглашая следовать за собой, и весь отряд молча выступил в поход...

К деревне волки подошли уже совсем а темноте, залегли в кустах и стали ждать, когда в окнах погаснут последние огни. когда скрипнет последняя запоздавшая дверь и смолкнет самая брехливая собачонка.

Наконец наступила ночная тишина. Волчица встала и как тень исчезла в темноте. Следом за ней поднялись и остальные волки.

Волки шли берегом озера, осторожно ступая среди камней. Впереди у воды показался первый ряд бань, и тут же волчица уловила знакомый запах — запах своих маленьких детей.

Она обошла все углы бани, попробовала лапой землю здесь, там, а потом остановилась у заколоченного окна и принялась рыть землю.

Волчицу сменил волк, отец волчат, следом за волком к под­копу хотели подойти молодые волки, но волчица отогнала их и продолжила работу сама.

Неподалеку в сарае подал голос ночной петух. Волки при­пали к земле. Петух хрипло вскрикнул спросонок еще раз и утихомирился до рассвета.

Когда начало светать, волки были уже далеко. Закончив работу и вызволив из плена волчат, они, почти не таясь, ушли из деревни и, миновав болото, скрылись в лесу.


Когда Чугунок устал кричать и ругать волков, я внимательно осмотрел землю, нарытую около бани, и отыскал следы ночного отряда:

В ночном походе действительно участвовали четыре волка... Вот он, след волка-отца, большой, широкий, тяжелый. Вот след волчицы, которая так искусно провела разведку, собрала отряд и привела его в деревню, — ее след поуже, поменьше, поаккурат­нее. В стороне от подкопа разыскал я и следы двух молодых волков, которые в прошлом году сами еще были маленькими волчатами.

Из деревни волки также уходили берегом озера—и здесь я отыскал их следы. А затем, вместо того чтобы идти к Долгому ручью, где было их логово, волчица и волк, а следом за ними и переярки повернули к болоту и, перейдя болото, ушли в сторо­ну, где на берегу лесного озера стояла моя избушка. Волчица, видимо, решила поискать другое место для своих волчат.

Как ни старался я, но ни около бани, ни на тропе, что про­ложили волки по болоту, ни в лесу не смог отыскать следы маленьких волчат—их следов нигде не было. Скорее всего волки просто унесли попавших в беду малышей.

Дальше за волками я не пошел, не желая беспокоить отваж­ных и находчивых животных. Я вернулся в деревню и тут же встретил злого Чугунка. Хоть и перестал он кричать, но злость на волков у него, видимо, не прошла, и всю эту злость и всю свою обиду он почему-то решил выместить на мне.

— Вот гляди, гляди теперь! — грозил мне пальцем взъеро­шенный Чугунок.—Волки-то в свою сторону пошли, к твоему озеру. Теперь они тебя мучить станут. Гляди, и собаку твою утащат...

Чугунок еще что-то говорил, но я не дослушал его и пошел домой. Следом за мной на крыльцо прибежал и мой Буран. Я по­гладил собаку по голове, потрепал ее по ушам. И тут неожидан­но дошел до меня смысл всего сказанного Чугунком... Ведь действительно, волки ушли как раз туда, где стоит на берегу озера моя избушка, где я всегда ловлю рыбу и где мы с Бураном подолгу жили одни. Что же теперь будет в лесу, когда люди нарушили мирный договор с волками? Неужели вся волчья месть действительно достанется нам с Бураном?


ТРЕВОГА

С тех пор как волки устроили свой ночной поход в деревню и унесли волчат, прошло дней десять. За это время я ни разу не побывал в своей избушке на озере и совсем не знал, как теперь там, в лесу. Правда, другие рыбаки и охотники в лес уже заглядывали и все до одного говорили, что в лесу по-прежнему все тихо и что волчьих следов никто из них не встречал.

Тихо было и около нашей деревушки. Наши овцы и коровы по-прежнему с утра до вечера паслись на лугу, и, как раньше, их никто не пугал.

У нашего стада не было постоянного пастуха, овец и коров жители деревни пасли по очереди: сначала один, потом другой, за ним третий... Вечером, когда стадо возвращалось в деревуш­ку, пастух, пасший овец и коров сегодня, передавал свой кнут другому пастуху, который станет пасти завтра.

В этот раз наступила очередь принять пастуший кнут тому самому Чугунку, который принес в деревню волчат. Чугунок принял из рук в руки кнут и собрался было идти домой, чтобы как следует выспаться завтрашнего утра. Но тут кто-то из озорных мальчишек вспомнил, как старые охотники уговари­вали Чугунка отнести волчат обратно в лес: мол, если не отнести волчат в лес, то волки начнут мстить людям и станут нападать на овец и коров.

Вспомнили это мальчишки и давай дразнить Чугунка:

— Дядя Гриша, дядя Гриша, смотри, завтра у тебя волк овцу утащит...

Старшие, кто был поближе, тут же одернули озорников, но Чугунок эти слова услышал, вздрогнул и молча ушел к себе домой.

А на следующий день стадо раньше обычного вернулось в деревню. И следом за стадом пришел перепуганный Чугунок. Он добрался до первого дома в деревне, тяжело опустился на нижнюю ступеньку крыльца и, сняв с головы старый картуз, произнес только одно слово:

— Волки...

Перепуганному пастуху сразу не поверили. Да и как по­верить, когда до Чугунка столько людей пасло стадо, никто из них ничего не слыхал о волках, а тут на тебе: пошел к стаду Чугунок — и сразу появились волки. Не поверили сразу еще и потому, что многие слышали вчера, как дразнили Чугунка озор­ные мальчишки. Разве может такое быть? Волков и в помине не было, а тут придумали ребятишки глупость, а волки будто бы их услышали и явились сразу. Нет, что-то здесь не сов­сем так...

— Нет, я правду говорю, есть волки.— сказал Чугунок так убедительно, что все сразу насторожились и беспокойно при­готовились слушать дальше.— Совсем близко к стаду под­ходили,— продолжал Чугунок.— Хорошо, мой пес учуял и за­выл, а то бы унесли овцу, да еще, может, и не одну. Двое было волков: волк и волчица. Те самые , у которых я волчат тогда брал.

Весть о том что около деревушки появились волки, тут же обошла все дома, и к крыльцу, где все еще сидел перепуганный Чугунок, скоро собрались все наши охотники. Вместе со всеми пришел и я. Следом за охотниками прибыли и наши собаки. Собаки улеглись в стороне, будто дожидались, чем окончится это собрание.

— Надо опять волков искать, но не брать волчат, а под­караулить там старых волков,— высказал свое мнение охотник помоложе.

— Мясо надо положить в лесу с ядом. Волки быстро его отыщут и отравятся,— посоветовал второй.— Надо ехать в город за ядом.

— Петли можно на тропах поставить—волки разом по­падутся,—сказал третий охотник.

Скоро все высказали свое мнение, кроме Чугунка и самого старого нашего охотника, которого все в деревушке попросту, но очень уважительно звали «дедка Степанушко»...

Чугунок молчал потому, что ему нечего было сказать... Это он навлек на деревню беду: он утащил волчат из гнезда и вы­нудил волков нарушить чужую границу и совершить ночной по­ход в деревню. Ночной поход прошел успешно: волки узнали и запомнили, что такой поход в чужие владения не очень страш­ный. Узнали и запомнили звери дорогу в деревушку и теперь могли в любой момент нагрянуть сюда... Вот почему Чугу­нок молчал и первый раз в жизни ругал сам себя за про­машку.

А дедка Степанушко молчал потому, что знал, как обойтись с волками, но сначала хотел, чтобы высказались все остальные. И когда все высказались, он немного покашлял, чтобы обра­тить на себя внимание, и стал говорить:

— А теперь, молодцы, послушайте, что я вам скажу. Сколь­ко мы здесь живем, а ни разу волки не трогали ни скотину, ни собак...

— Правильно, правильно,—раздались голоса.

— Выходит, беда не в том, что звери живут неподалеку,— продолжал дедка Степанушко.— Испортили мы зверей, тронули ихнее гнездо, вот они и узнали, как к нам ходить...

— Чугунок во всем виноват,—загудели охотники.

— Кто виноват, кто не виноват, сейчас не время судить. Сейчас надо думать, как усмирить волков.—Дедка Степанушко еще раз негромко покашлял.

— Так объясни нам, Степан Тимофеевич, как быть. Ты ведь вот лет семьдесят, поди, по лесу бродишь — все в лесу знаешь.

— Все никто не знает,— ответил дедка.— Я знаю лишь то, что сам видел, и помню, что старики говорили. А старики гово­рили вот что... Наши места для волков очень подходящие, и здесь волков нам не перевести. Выследим одних, другие на их место придут. Наш лес для волков—самый лучший дом, а хороший дом никогда пустым не бывает. Волк—зверь очень умный, сообразительный, память у него хорошая. Его по­пугаешь, объяснишь, где ждет его наказание, он без нужды в это место уже и не сунется. И такой ученый волк будет у вас как хороший сторож: сам к вам не заглянет и чужих волков сюда не пустит, у них, у волков, это очень строго — они свои границы никому нарушить не дадут... Вот и посудите сами, что теперь делать. Если выследить этих зверей, придут новые, при­несут с собой новые беды. Так и будем все время за овец да коров бояться. А не лучше ли взять да и поучить волков, кото­рые рядом с нами давно живут? Поучим раз, другой—они и уберутся восвояси и сюда уже не подойдут...

Наш разговор-беседа закончился поздно вечером. По озеру уже ползли длинные и широкие полосы ночного тумана. Небо на горизонте совсем погасло и стало серым, как пепел в догорев­шем костре. В такое время к лесной деревушке было просто подойти любому зверю.

— Ну, Григорий Петрович, ты у нас зверей привел, тебе и первому их уму-разуму учить. Неси-ка сюда свое ружье,— обра­тился дедка Степанушке к Чугунку.

Чугунок все это время сидел молча, но, как только услышал слова старого охотника, обращенные к нему, сразу встал со ступенек крыльца и скоро вернулся с двустволкой в руках. Дед­ка подержал ружье, по привычке погладил стволы и ложе ружья и отдал его обратно Чугунку с такими словами:

— Ну, пальни разок— пусть серые слышат, что мы их стережем...

Чугунок заложил в ружье два патрона, взвел курки и под­нял вверх стволы. Ружье грохнуло раз, потом, почти тут же,— другой.

Как только раздался первый выстрел, все наши собаки разом вскочили с места, готовые броситься по команде в лес. Но охотники ни в какой лес не пошли, остались на месте возле крыльца, и собаки по одной улеглись обратно на землю.

На следующий день новый пастух отправился пасти стадо, но на этот раз пастух взял с собой не только кнут — на плече у него висело охотничье ружье. И там, на краю луга, у самого леса, где вчера показывались волки, пастух два раза выстрелил в небо точно так же, как вчера вечером стрелял Чугунок. Гром выстрелов тут же подхватило лесное эхо и несколько раз прокатило его взад и вперед над вершинами елей, чтобы все-все волки в округе знали, что люди будут строго наказывать их за грабежи...

Теперь каждый день мы ходили в лес и искали свежие следы волков, но после выстрелов, которые стали греметь около нашей деревушки, волчьих следов нигде мы не находили. Волки больше не заглядывали к стаду и не пугали овец и коров. Дедка Степанушко и на этот раз оказался прав. И тревога, поднятая Чугун­ком, постепенно улеглась.


^ МИРНЫЙ ДОГОВОР

Когда тревога в нашей деревушке улеглась и о волках все стали забывать, я собрал рюкзак, позвал Бурана, и мы отпра­вились в нашу таежную избушку.

До избушки мы добрались благополучно, истопили печь, приготовили ужин и улеглись спать, чтобы завтра с утра по­раньше отправиться ловить рыбу.

Утром я открыл дверь, выпустил на улицу Бурана и только-только собрался спуститься к воде, чтобы умыться и почистить зубы, как на тропе возле самой избушки заметил следы, очень похожие на следы большой собаки.

Я присел на корточки и стал внимательно изучать эти следы. По всему выходило, что та большая собака, которая оставила здесь, на тропе, свои следы, была около нашего домика вчера вечером, она была здесь уже после того, как мы улеглись спать.

Но откуда здесь, в тайге, могла быть собака? Собака одна так далеко в лес не зайдет. А если вместе с собакой здесь был человек, то он непременно заглянул бы ко мне в гости.

Несколько раз я прошел взад и вперед по тропе около избуш­ки, но следов человека нигде не обнаружил. И тут я догадался: ведь это не собака, нет. Я еще раз внимательно пригляделся к следам... Так и есть: след оказался уже и длинней, чем след большой собаки. Да, это не собака, а волчица... Неужели та самая волчица, которая не так давно привела в нашу деревню волков и выручила своих волчат?

На следующий день точно такие же следы снова появились на тропе около избушки. Волчица на этот раз шла следом за мной и Бураном, проводила нас почти до самого домика и только тогда свернула с тропы и исчезла в лесу.

Наступил новый день, и снова свежие следы непрошеного гостя обнаружил я на нашей тропке.

Чего хотела от нас эта волчица? Почему она всякий раз кралась за нами по пятам? А может быть, волчица придумала охотиться за моим Бураном—ведь волки часто нападают на собак и утаскивают их?

С тех пор я не оставлял Бурана дома одного и все время внимательно прислушивался к лесным шорохам, чтобы заранее услышать шаги волчицы.

Но пока наш тайный преследователь вел себя мирно—он даже не пытался пугать моего Бурана. Это меня очень озадачи­вало, и я вдруг сам себе задал такой вопрос: «А может быть, эта волчица и не собирается ловить моего Бурана? Может быть, здесь, в тайге, неподалеку от моего лесного домика, находятся ее волчата — ведь после того ночного похода волки ушли именно в эту сторону, я сам видел их следы, да и Чугунок предупреждал меня, что теперь волки поселились возле моего озера... Может быть, мы беспокоим волчат и волчицу и теперь растревоженная мать опасливо крутится около нас, желая узнать, кто мы и с чем пожаловали в ее владения: с миром или с бедой?»

От нашей избушки к озеру спускалась пробитая моими сапо­гами глубокая торфяная дорожка. Каждое утро я открывал дверь избушки, прислушивался, нет ли поблизости волков, затем выпускал на прогулку Бурана, а сам брал полотенце и спускался вниз к озеру.

В этот раз, как и всегда, я спускался к озеру медленно, не прислушивался к птичьим голосам. До воды оставалось всего несколько метров. Тут я поднял глаза и неожиданно увидел перед собой волчицу...

Она стояла совсем близко и смотрела на меня вниматель­ными, глубокими глазами, какие бывают только у умных собак. Глаза волчицы мне показались очень добрыми — в них совсем не было того хищного огонька, о котором часто рассказывают в страшных сказках про волков. Она пристально посмотрела на меня, потом чуть наклонила голову, будто еще раз желала разобраться, что за существо поселилось в тех местах, где по всему положено было жить только ей.

Мы расстались спокойно. Волчица отступила на полшага, повернулась и, не прячась, не таясь, открыто и независимо ушла от лодки берегом озера. Потом она перепрыгнула через ручей, потом еще раз видел я ее серую спину, мелькнувшую на про­тивоположном берегу...

Не знаю, разобралась ли волчица, что мы не желали ни ей, ни ее волчатам ничего плохого, только обратно она уходила спокойно, и уходила как раз туда, где, по моим предположе­ниям, было ее новое логово.

После этой встречи у нас началась в лесу мирная спокойная жизнь. С тех пор никто не крался за нами по пятам, и я перестал бояться за свою собаку. Все походило на то, что нам удалось заключить с волчицей мирный договор. И ничего стран­ного в этом не было. Где-то неподалеку от нашей избушки были маленькие волчата, волчица больше всего беспокоилась за них, а потому портить отношения со своими соседями не соби­ралась— а вдруг эти соседи возьмут да и обидят ее ма­лышей?..


^ ОСЕННИЙ СБОР СЕРЫХ ОХОТНИКОВ

Лето подходило к концу, волчата подрастали и совсем скоро вместе с матерью, отцом и старшими братьями, волками-пере­ярками, должны были отправиться в зимнюю дорогу.

Зимой, когда глубокий снег заметал тайгу, волкам в лесу было трудно. Глубокий снег мешал охотиться, волки вязли в сугробах, а потому еще перед глубоким снегом волчья стая вы­биралась из тайги и по накатанным зимним дорогам шла от деревни к деревне, подстерегая зазевавшихся собак и выслежи­вая по полям зайцев.

Зимой поближе к полям и перелескам выходили из глухой тайги и лоси. И волки устраивали охоту и за этими большими и сильными животными.

Конечно, одному волку справиться с лосем не под силу, одному волку порой не поймать даже зайца. Вот почему уже с осени волки собирались вместе и до самой весны бродили одной стаей...

Этого времени, когда волки объявляли осенний сбор, ждал я с особым беспокойством. Сохранится ли наш мирный договор и тогда? Как поведет себя волчица, когда ее волчата подрастут и их не надо будет так внимательно оберегать? Как поведут себя другие волки, с которыми никакого мирного договора мы пока не заключали?

На березах появились первые желтые листья. По утрам все гуще и гуще плыл над озером холодный туман. Осень была уже совсем рядом, и теперь каждый вечер я внимательно прислуши­вался, не раздастся ли за озером первый волчий вой.

И вот, наконец, за озером первый раз в этом году подала голос волчица. Она выла протяжно и призывно, объявляя окре­стным местам о первом осеннем сборе волчьей стаи. И почти тут же ответил ей взрослый волк...

Утром на том месте, где выла волчица, я отыскал следы вол­ков. По следам я точно установил, что рядом с волчицей были четыре подросших теперь волчонка. Это были те самые волчата, которых принес в деревню Чугунок. А чуть в стороне отыскал я и следы большого волка-самца.

Итак, вся волчья семья собралась вместе. Правда, еще не хватало прошлогодних волчат, волков-переярков, которые летом вместе с матерью и отцом выручили из беды волчат-малышей.

После первого ночного воя волчицы я не стал оставлять Бурана без присмотра ни на минуту. Кто знает этих волков— может быть, именно сейчас они возьмут и забудут все наши мирные отношений...

Прошел один день, другой, а волки пока не подавали о себе никаких известий. Я нигде больше не встречал их свежих следов — после первого ночного воя они как будто исчезли из нашего леса. Так прошла неделя, и только тут услышал я снова голос волчицы.

Волчица, как и прошлый раз, выла в самом конце озера. И почти тут же с другой стороны озера ответили ей ее прошло­годние волчата. Вся стая собралась теперь вместе.

Осень в этом году тянулась долго, долго стояли теплые ясные дни, и волки пока не собирались уходить из тайги. Они нередко появлялись в своих летних владениях, но всякий раз обходили мою избушку далеко стороной.

Казалось, что тот мир, который я и мой Буран по-своему заключили с волками, никогда не будет нарушен, и я уже на­чинал верить, что волки всегда могут быть вполне мирными соседями, которых даже не надо попугивать выстрелами из ружей.

Но волки все-таки оставались волками, настойчивыми и опасными животными...

Ночью меня разбудило злое ворчание собаки. Дверь в из­бушку у нас никогда не запиралась, и я осторожно подошел к окну, чтобы узнать, кто это придумал среди ночи нарушить наш покой.

За окном никого не было, но собака зарычала еще громче и с хрипом двинулась к двери. Я привязал собаку к ножке стола, взял ружье и открыл дверь.

Рядом с избушкой сидели волки, те самые волки, которые не так давно были моими мирными соседями.

Вокруг тайга, ночная осенняя тайга... А если бы я не при­вязал собаку? Остановили бы тогда волков какие-нибудь мир­ные договоры?

В волков я мог стрелять, у меня было много патронов, но я вспомнил, как выстрелами в небо предупреждали мы серых охотников, что за разбой их будет ждать горькая расплата... Я поднял вверх ружье и два раза выстрелил по вершинам деревьев.

Волки тут же исчезли. Нет, они не ушли из тайги. Они еще часто показывались около озера, но нашу избушку теперь об­ходили далеко стороной, как обходили нашу деревню и наше стадо.

Хорошая ясная осень окончилась сразу после крепкого утреннего мороза и свирепого северного ветра. Ветер раскидал в стороны с осин и берез последние листья, переломал на озере весь тростник и прижал к земле высокую сухую траву по лесным полянам.

За ветром и морозом пошел густой, слепой снег. Снег быстро засыпал все лесные дороги и тропы. И почти тут же из тайги ушла в зимний поход вся волчья стая.

Всю зиму волки будут бродить в поисках корма, будут далеко обходить опасные места и заглядывать туда, где их меньше всего ждут. А весной, с первым весенним солнцем, они снова вернутся в свою тайгу, снова проложат свои тайные волчьи тропы и, может быть, снова та же самая волчица будет долго ходить за мной по лесу, чтобы узнать, кто и зачем пришел в ее лес. И может быть, с этой волчицей мы снова подпишем мирный лесной договор...






оставить комментарий
страница3/12
Дата30.10.2011
Размер3,11 Mb.
ТипРассказ, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12
отлично
  3
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Документы

наверх