М. А. Булгаков Мастер и Маргарита icon

М. А. Булгаков Мастер и Маргарита



Смотрите также:
М. А. Булгаков «Мастер и Маргарита» Всё, что пережил М. А. Булгаков на своём веку и счастливого...
М. А. Булгаков "Мастер и Маргарита"...
На партах у каждого ученика опорный конспект урока, текст романа «Мастер и Маргарита»...
М. А, Булгаков «Мастер и Маргарита»...
Урок по теме "Булгаков"...
Булгаков М.    Мастер и Маргарита / М. Булгаков...
«Мастер и Маргарита»...
Календарно-тематическое планирование Предмет литература Класс...
Михаил Булгаков. Мастер и Маргарита...
Литература на лето: И. А. Бунин. Рассказ «Господин из Сан-Франциско»...
Роман «Мастер и Маргарита», над которым Булгаков работал с конца 20-х годов до самой смерти...
«Мастер и Маргарита»...



страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   19
вернуться в начало
скачать
Глава 13


явление героя


итак, неизвестный погрозил ивану пальцем и прошептал:

"Тсс!"

Иван опустил ноги с постели и всмотрелся. С балкона осто-

рожно заглядывал в комнату бритый, темноволосый, с острым но-

сом, встревоженными глазами и со свешивающимся на лоб клоком

волос человек примерно лет тридцати восьми.

Убедившись в том, что иван один, и прислушавшись, таинст-

венный посетитель осмелел и вошел в комнату. Тут увидел иван,

что пришедший одет в больничное. На нем было белье, туфли на

босу ногу, на плечи наброшен бурый халат.

Пришедший подмигнул ивану, спрятал в карман связку ключей,

шепотом осведомился: "Можно присесть?" - И, получив утвер-

дительный кивок, поместился в кресле.


- Как же вы сюда попали?- Повинуясь сухому грозящему паль-

цу, шепотом спросил иван, - ведь балконные-то решетки на за-

мках?

- Решетки-то на замках, - подтвердил гость, - но прасковья

федоровна - милейший, но, увы, рассеяный человек. Я стащил у

нее месяц тому назад связку ключей и, таким образом, получил

возможность выходить на общий балкон, а он тянется вокруг всего

этажа, и, таким образом, иногда навестить соседа.

- Раз вы можете выходить на балкон, то вы можете удрать.

Или высоко?- Заинтересовался иван.

- Нет, - твердо ответил гость, - я не могу удрать отсюда не

потому, что высоко, а потому, что мне удирать некуда.- И после

паузы он добавил:- итак, сидим?

- Сидим, - ответил иван, вглядываясь в карие и очень бес-

покойные глаза пришельца.

- Да...- Тут гость вдруг встревожился, - но вы, надеюсь, не

буйный? А то я, знаете ли, не выношу шума, возни, насилий и

всяких вещей в этом роде. В особенности ненавистен мне людской

крик, будь то крик страдания, ярости или иной какой-нибудь

крик. Успокойте меня, скажите, вы не буйный?

- Вчера в ресторане я одному типу по морде засветил, - му-

жественно признался преображенный поэт.

- Основание?- Строго спросил гость.

- Да, признаться, без основания, - сконфузившись, ответил

иван.

- Безобразие, - осудил гость ивана и добавил:- а кроме то-

го, что вы так выражаетесь: по морде засветил? Ведь неизвестно,

что именно имеется у человека, морда или лицо. И, пожалуй, ведь

так лицо. Так что, знаете ли, кулаками... Нет, уж это вы

оставьте и навсегда.

Отчитав таким образом ивана, гость осведомился:

- профессия?

- Поэт, - почему-то неохотно признался иван.

Пришедший огорчился.

- Ох, как мне не везет!- Воскликнул он, но тут же спохва-

тился, извинился и спросил:- а как ваша фамилия?

- Бездомный.

- Эх, эх...- Сказал гость, морщась.

- А вам что же, мои стихи не нравятся?- С любопытством

спросил иван.

- Ужасно не нравятся.

- А вы какие читали?

- Никаких я ваших стихов не читал!- Громко воскликнул по-

сетитель.

- А как же вы говорите?

- Ну, что ж тут такого, - ответил гость, - как будто я дру-

гих не читал? Впрочем... Разве что чудо? Хорошо, я готов при-

нять на веру. Хороши ваши стихи, скажите сами?

- Чудовищны!- Вдруг смело и откровенно произнес иван.

- Не пишите больше!- Попросил пришедший умоляюще.

- Обещаю и клянусь!- Торжественно произнес иван

клятву скрепили рукопожатием, и тут из коридора донеслись

мягкие шаги и голоса.

- Тсс, - шепнул гость и, выскочив на балкон, закрыл за со-

бою решетку.

Заглянула прасковья федоровна, и спросила как иван себя

чувствует и желает ли он спать в темноте или со светом. Иван

попросил свет оставить, и прасковья федоровна удалилась, по-

желав больному спокойной ночи. И когда все стихло, вновь вер-

нулся гость.

Он шепотом сообщил ивану, что в 119-ю комнату привезли но-

венького, какого-то толстяка с багровой физиономией, все время

бормочущего что-то про какую-то валюту в вентиляции и клянуще-

гося, что у них на садовой поселилась нечистая сила.

- Пушкина ругает на чем свет стоит и все время кричит:

"Куролесов, бис, бис!"- Говорил гость, тревожно дергаясь. Успо-

коившись, он сел, сказал:- а впрочем, бог с ним, - и продолжил

беседу с иваном:- так из-за чего же вы попали сюда?

- Из-за понтия пилата, - хмуро глянув в пол, ответил иван.

- Как?- Забыв осторожность, крикнул гость и сам себе зажал

рот рукой, - потрясающее совпадение!Умоляю, умоляю, расскажите!

Почему-то испытывая доверие к неизвестному, иван, пер-

воначально запинаясь и робея, а потом осмелев, начал рас-

сказывать вчерашнюю историю на патриарших прудах. Да, благодар-

ного слушателя получил иван николаевич в лице таинственного

похитителя ключей! Гость не рядил ивана в сумасшедшие, проявил

величайший интерес к рассказываемому и по мере развития этого

рассказа, наконец, пришел в восторг. Он то и дело прерывал ива-

на восклицаниями:

- ну, ну! Дальше, дальше, умоляю вас. Но только, ради всего

святого, не пропускайте ничего!

Иван ничего не пропускал, ему самому было так легче рас-

сказывать, и постепенно добрался до того момента, как понтий

пилат в белой мантии с кровавым подбоем вышел на балкон.

Тогда гость молитвенно сложил руки и прошептал:

- о, как я угадал! О, как я все угадал!

Описание ужасной смерти берлиоза слушающий сопроводил за-

гадочным замечанием, причем глаза его вспыхнули злобой:

- об одном жалею, что на месте этого берлиоза не было кри-

тика латунского или литератора мстислава лавровича, - и ис-

ступленно, но беззвучно вскричал:- дальше!

Кот, плативший кондукторше, чрезвычайно развеселил гостя, и

он давился от тихого смеха, глядя, как взволнованный успехом

своего повествования иван тихо прыгал на корточках, изображая

кота с гривенником возле усов.

- И вот, - рассказав про происшествие в грибоедове, загру-

стив и затуманившись, иван закончил:- я оказался здесь.

Гость сочувственно положил руку на плечо бедного поэта и

сказал так:

- несчастный поэт! Но вы сами, голубчик, во всем виноваты.

Нельзя было держать себя с ним столь развязно и даже нагловато.

Вот вы и поплатились. И надо еще сказать "Спасибо", что все это

обошлось вам сравнительно дешево.

- Да кто же он, наконец, такой?- В возбуждении потрясая

кулаками, спросил иван.

Гость вгляделся в ивана и ответил вопросом:

- а вы не впадете в беспокойство? Мы все здесь люди нена-

дежные... Вызова врача, уколов и прочей возни не будет?

- Нет, нет!- Воскликнул иван, - скажите, кто он такой?

- Ну хорошо, - ответил гость и веско и раздельно сказал:-

вчера на патриарших прудах вы встретились с сатаной.

Иван не впал в беспокойство, как и обещал, но был все-таки

сильнейшим образом ошарашен.

- Не может этого быть! Его не существует.

- Помилуйте! Уж кому-кому, но не вам это говорить. Вы были

одним, по-видимому, из первых, кто от него пострадал. Сидите,

как сами понимаете, в психиатрической лечебнице, а все толкуете

о том, что его нет. Право, это странно!

- Лишь только вы начали его описывать, - продолжал гость, -

я уже стал догадываться, с кем вы вчера имели удовольствие бе-

седовать. И, право, я удивляюсь берлиозу! Ну вы, конечно, чело-

век девственный, - тут гость опять извинился, - но тот, сколько

я о нем слышал, все-таки хоть что-то читал! Первые же речи это-

го профессора рассеяли всякие мои сомнения. Его нельзя не

узнать мой друг! Впрочем, вы... Вы меня опять-таки извините,

ведь, я не ошибаюсь, вы человек невежественный?

- Бесспорно, - согласился неузнаваемый иван.

- Ну вот... Ведь даже лицо, которое вы описывали... Разные

глаза, брови! Простите, может быть, впрочем, вы даже оперы

"Фауст" не слыхали?

Иван почему-то страшнейшим образом сконфузился и с пылающим

лицом что-то начал бормотать про какую-то поездку в санаторий в

ялту...

- Ну вот, ну вот... Неудивительно! А берлиоз, повторяю,

меня поражает. Он человек не только начитанный, но и очень

хитрый. Хотя в защиту его я должен сказать, что, конечно, во-

ланд может запорошить глаза и человеку похитрее.

- Как ?! - В свою очередь, крикнул иван.

- Тише !

Иван с размаху шлепнул себя ладонью по лбу и засипел:

- понимаю, понимаю. У него буква "В" была на визитной кар-

точке. Ай-яй-яй, вот так штука!- Он помолчал некоторое время в

смятении, всматриваясь в луну, плывущую за решеткой, и загово-

рил:- так он, стало быть, действительно мог быть у понтия пила-

та? Бедь он уж тогда родился? А меня сумасшедшим называют!-

Прибавил иван, в возмущении указывая на дверь.

Горькая складка обозначилась у губ гостя.

- Будем глядеть правде в глаза, - и гость повернул свое

лицо в сторону бегущего сквозь облако ночного светила.- И вы и

я - сумасшедшие, что отпираться! Видите ли, он вас потряс - и

вы свихнулись, так как у вас, очевидно, подходящая для этого

почва. Но то, что вы рассказываете, бесспорно было в дейст-

вительности. Но это так необыкновенно, что даже стравинский,

гениальный психиатр, вам, конечно не поверил. Он смотрел вас?

(Иван кивнул.) Ваш собеседник был и у пилата, и на завтраке у

канта, а теперь он навестил москву.

- Да ведь он тут черт знает чего натворит! Как-нибудь его

надо изловить? - Не совсем уверенно, но все же поднял голову в

новом иване прежний, еще не окончательно добитый иван.

- Вы уже пробовали, и будет с вас, - иронически отозвался

гость, - и другим тоже пробовать не советую. А что натворит,

это уж будьте благонадежны. Ах, ах! Но до чего мне досадно, что

встретились с ним вы, а не я! Хоть все и перегорело и угли за-

тянулись пеплом, все же, клянусь, что за эту встречу я отдал бы

связку ключей прасковьи федоровны, ибо мне больше нечего от-

давать. Я нищий!

- А зачем он вам понадобился?

Гость долго грустил и дергался, но наконец заговорил:

- видите ли, какая странная история, я здесь сижу из-за

того же, что и вы, именно из-за понтия пилата, - тут гость пу-

гливо оглянулся и сказал:- дело в том, что год тому назад я

написал о пилате роман.

- Вы - писатель ? - С интересом спросил поэт.

Гость потемнел лицом и погрозил ивану кулаком, потом ска-

зал:

- я - мастер, - он сделался суров и вынул из кармана халата

совершенно засаленную черную шапочку с вышитой на ней черным

шелком буквой "М". Он надел эту шапочку и показался ивану в

профиль и в фас, чтобы доказать, что он - мастер.- Она своими

руками сшила ее мне, - таинственно добавил он.

- А как ваша фамилия?

- У меня нет больше фамилии, - с мрачным презрением ответил

странный гость, - я отказался от нее, как и вообще от всего в

жизни. Забудем о ней.

- Так вы хоть про роман скажите, - деликатно попросил иван.

- Извольте-с. История моя, действительно, не совсем обыкно-

венная, - начал гость.

...Историк по образованию, он еще два года тому назад рабо-

тал в одном из московских музеев, а кроме того, занимался пере-

водами.

- С какого языка?- С интересом спросил иван.

- Я знаю пять языков, кроме родного, - ответил гость, -

английский, французский, немецкий, латинский и греческий. Ну,

немножко еще читаю по-итальянски.

- Ишь ты!- Завистливо шепнул иван.

Жил историк одиноко, не имея нигде родных и почти не имея

знакомых в москве. И, представьте, однажды выиграл сто тысяч

рублей.

- Вообразите мое изумление, - шептал гость в черной шапоч-

ке, - когда я сунул руку в корзину с грязным бельем и смотрю:

на ней тот же номер, что и в газете! Облигацию, - пояснил он, -

мне в музее дали.

Выиграв сто тысяч, загадочный гость ивана поступил так:

купил книг, бросил свою комнату на мясницкой...

- Уу, проклятая дыра!- Прорычал гость.

...И нанял у застройщика в переулке близ арбата...

- Вы знаете, что такое- застройщики?- Спросил гость у ивана

и тут же пояснил: - это немногочисленная группа жуликов, кото-

рая каким-то образом уцелела в москве...

Нанял у застройщика две комнаты в подвале маленького домика

в садике. Службу в музее бросил и начал сочинять роман о понтии

пилате.

- Ах, это был золотой век, - блестя глазами, шептал рас-

сказчик, - совершенно отдельная квартирка, и еще передняя, и в

ней раковина с водой, - почему-то особенно горделиво подчеркнул

он, - маленькие оконца над самым тротуарчиком, ведущим от ка-

литки. Напротив, в четырех шагах, под забором, сирень, липа и

клен. Ах, ах, ах! Зимою я очень редко видел в оконце чьи-нибудь

черные ноги и слышал хруст снега под ними. И в печке у меня

вечно пылал огонь ! Но внезапно наступила весна, и сквозь мут-

ные стекла увидел я сперва голые, а затем одевающиеся в зелень

кусты сирени. И вот тогда-то, прошлою весной, случилось нечто

гораздо более восхитительное, чем получение ста тысяч рублей. А

это, согласитесь, громадная сумма денег!

- Это верно, - признался внимательно слушающий иван.

- Я открыл оконца и сидел во второй, совсем малюсенькой

комнате, - гость стал отмеривать руками, - так... Вот диван, а

напротив другой диван, а между ними столик, и на нем прекрасная

ночная лампа, а к окошку ближе книги, тут маленький письменный

столик, а в первой комнате- громадная комната, четырнадцать

метров, - книги, книги и печка. Ах, какая у меня была обстанов-

ка!

Необыкновенно пахнет сирень! И голова моя становилась лег-

кой от утомления, и пилат летел к концу.

- Белая мантия, красный подбой! Понимаю!- Восклицал иван.

- Именно так! Пилат летел к концу, к концу, и я уже знал,

что последними словами романа будут:"...Пятый прокуратор иудеи,

всадник понтий пилат". Ну, натурально, я выходил гулять. Сто

тысяч - громадная сумма, и у меня был прекрасный серый костюм.

Или отправлялся обедать в какой-нибудь дешевый ресторан. На

арбате был чудесный ресторан, не знаю, существует ли он теперь.

Тут глаза гостя широко открылись, и он продолжал шептать,

глядя на луну:

- она несла в руках отвратительные, тревожные желтые цветы.

Черт их знает, как их зовут, но они первые почему-то появляются

в москве. И эти цветы очень отчетливо выделялись на черном ее

весеннем пальто. Она несла желтые цветы! Нехороший цвет. Она

повернула с тверской в переулок и тут обернулась. Ну, тверскую

вы знаете? По тверской шли тысячи людей, но я вам ручаюсь, что

увидела она меня одного и поглядела не то что тревожно, а даже

как будто болезненно. И меня поразила не столько ее красота,

сколько необыкновенное, никем не виданное одиночество в глазах!

Повинуясь этому желтому знаку, я тоже свернул в переулок и

пошел по ее следам. Мы шли по кривому, скучному переулку без-

молвно, я по одной стороне, а она по другой. И не было, во-

образите, в переулке ни души. Я мучился, потому что с нею не-

обходимо говорить, и тревожился, что я не вымолвлю ни одного

слова, а она уйдет, и я никогда ее более не увижу...

И, вообразите, внезапно заговорила она:

- нравятся ли вам мои цветы?

Я отчетливо помню, как прозвучал ее голос, низкий довольно-

таки, но со срывами, и, как это ни глупо, показалось, что эхо

ударило в переулке и отразилось от желтой грязной стены. Я бы-

стро перешел на ее сторону и, подходя к ней, ответил:

- нет.

Она поглядела на меня удивленно, а я вдруг, и совершенно

неожиданно, понял, что я всю жизнь любил именно эту женщину!

Вот так штука, а? Вы, конечно, скажете, сумасшедший?

- Ничего я не говорю, - воскликнул иван и добавил:- умоляю,

дальше!

И гость продолжал:

- да, она поглядела на меня удивленно, а затем, поглядев,

спросила так:

- вы вообще не любите цветов?

В голосе ее была, как мне показалось, враждебность. Я шел с

нею рядом, стараясь идти в ногу, и, к удивлению моему, совер-

шенно не чувствовал себя стесненным.

- Нет, я люблю цветы, только не такие, - сказал я.

- А какие?

- Я розы люблю.

Тут я пожалел о том что сказал, потому что она виновато

улыбнулась и бросила свои цветы в канаву. Растерявшись немного,

я все-таки поднял их и подал ей, но она, усмехнувшись, оттол-

кнула цветы, и я понес их в руках.

Так шли молча некоторое время, пока она не вынула у меня из

рук цветы, не бросила их на мостовую, затем продела свою руку в

черной перчатке с раструбом в мою, и мы пошли рядом.


80


- Дальше, - сказал иван, - и не пропускайте, пожалуйста,

ничего.

- Дальше?- Переспросил гость, - что же, дальше вы могли бы

и сами угадать.- Он вдруг вытер неожиданную слезу правым рука-

вом и продолжал:- любобь выскочила перед нами, как из-под земли

выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих!

Так поражает молния, так поражает финский нож!

Она-то, впрочем, утверждала впоследствии, что это не так,

что любили мы, конечно, друг друга давным-давно, не зная друг

друга, никогда не видя, и что она жила с другим человеком, и я

там тогда... С этой, как ее...

- С кем?- Спросил бездомный.

- С этой... Ну... Этой, ну... Ответил гость и защелкал

пальцами.

- Вы были женаты?

- Ну да, вот же я и щелкаю... На этой... Вареньке, манеч-

ке... Нет, вареньке... Еще платье полосатое... Музей... Впро-

чем, я не помню.

Так вот она говорила, что с желтыми цветами в руках она

вышла в тот день, чтобы я наконец ее нашел, и что если бы этого

не произошло, она отравилась бы, потому что жизнь ее пуста.

Да, любовь поразила нас мгновенно. Я это знал в тот же день

уже, через час, когда мы оказались, не замечая города, у крем-

левской стены на набережной.

Мы разговаривали так, как будто расстались вчера, как будто


знали друг друга много лет. На другой день мы сговорились

встретиться там же, на москве-реке, и встретились. Майское со-

лнце светило нам. И скоро, скоро стала эта женщина моею тайною

женой.

Она приходила ко мне каждый день, а ждать ее я начинал с

утра. Ожидание это выражалось в том, что я переставлял на столе

предметы. За десять минут я садился к оконцу и начинал прислу-

шиваться, не стукнет ли ветхая калитка. И как курьезно: до

встречи моей с нею в наш дворик мало кто приходил, просто ска-

зать, никто не приходил, а теперь мне казалось, что весь город

устремился в него. Стукнет калитка, стукнет сердце, и, во-

образите, на уровне моего лица за окном обязательно чьи-нибудь

грязные сапоги. Точильщик. Ну, кому нужен точильщик в нашем

доме? Что точить? Какие ножи?

Она входила в калитку один раз, а биений сердца до этого я

испытывал не менее десяти. Я не лгу. А потом, когда приходил ее

час и стрелка показывала полдень, оно даже и не переставало

стучать до тех пор, пока без стука, почти совсем бесшумно, не

равнялись с окном туфли с черными замшевыми накладками-бантами,

стянутыми стальными пряжками.

Иногда она шалила и, задержавшись у второго оконца, посту-

кивала носком в стекло. Я в ту же секунду оказывался у этого

окна, но исчезала туфля, черный шелк, заслоняющий свет, ис-

чезал, - я шел ей открывать.

Никто не знал о нашей связи, за это я вам ручаюсь, хотя так

никогда и не бывает. Не знал ее муж, не знали знакомые. В ста-

реньком особнячке, где мне принадлежал этот подвал, знали, ко-

нечно, видели, что приходит ко мне какая-то женщина, но имени

ее не знали.

- А кто она такая?- Спросил иван, в высшей степени заин-

тересованный любовной историей.

Гость сделал жест, означавший, что он никогда и никому не

скажет, и продолжал свой рассказ.

Ивану стало известным, что мастер и незнакомка полюбили

друг друга так крепко, что стали совершенно неразлучны. Иван

представлял себе ясно уже и две комнаты в подвале особнячка, в

которых были всегда сумерки из-за сирени и забора. Красную по-


81


тертую мебель, бюро, на нем часы, звеневшие каждые плчаса, и

книги, книги от крашеного пола до закопченого потолка, и печку.

Иван узнал, что гость его и тайная жена уже в первые дни

своей связи пришли к заключению, что столкнула их на углу твер-

ской и переулка сама судьба и что созданы они друг для друга

навек.

Иван узнал из рассказа гостя, как проводили день возлюблен-

ные. Она приходила, и первым долгом надевала фартук, и в узкой

передней, где находилась та самая раковина, которой гордился

почему-то бедный больной, на деревянном столе зажигала керосин-

ку, и готовила завтрак, и накрывала его в первой комнате на

овальном столе. Когда шли майские грозы и мимо подслеповатых

окон шумно катилась в подворотню вода, угрожая залить последний

приют, влюбленные растапливали печку и пекли в ней картофель.

От картофеля валил пар, черная картофельная шелуха пачкала

пальцы. В подвальчике слышался смех, деревья в саду сбрасывали

с себя после дождя обломанные веточки, белые кисти. Когда кон-

чились грозы и пришло душное лето, в вазе появились долгождан-

ные и обоими любимые розы.

Тот, кто называл себя мастером, работал, а она, запустив в

волосы тонкие с остро отточенными ногтями пальцы, перечитывала

написанное, а перечитав, шила вот эту самую шапочку. Иногда она

сидела на корточках у нижних полок или стояла на стуле у верх-

них и тряпкой вытирала сотни пыльных корешков. Она сулила сла-

ву, она подгоняла его и вот тут-то стала называть мастером. Она

дождалась этих обещаных уже последних слов о пятом прокураторе

иудеи, нараспев и громко повторяла отдельные фразы, которые ей

нравились, и говорила, что в этом романе ее жизнь.

Он был дописан в августе месяце, был отдан какой-то безве-

стной машинистке, и та перепечатала его в пяти экземплярах. И,

наконец, настал час, когда пришлось покинуть тайный приют и

выйти в жизнь.

- И я вышел в жизнь, держа его в руках, и тогда моя жизнь

кончилась, - прошептал мастер и поник головой, и долго качалась

печальная черная шапочка с желтой буквой"М". Он повел дальше

свой рассказ, но тот стал несколько бессвязен. Можно было по-

нять только одно, что тогда с гостем ивана случилась какая-то

катастрофа.

- Я впервые попал в мир литературы, но теперь, когда уже


все кончилось и гибель моя налицо, вспоминаю о нем с ужасом!-

Торжественно прошептал мастер и поднял руку.- Да, он чрезвычай-

но поразил меня, ах, как поразил!

- Кто?- Чуть слышно шепнул иван, опасаясь перебивать взвол-

нованного рассказчика.

- Да редактор, я же говорю, редактор. Да, так он прочитал.

Он смотрел на меня так, как будто у меня щека была раздута флю-

сом, как-то косился в угол и даже сконфуженно хихикнул. Он без

нужды мял манускрипт и крякал. Вопросы, которые он мне задавал,

показались мне сумасшедшими. Не говоря ничего по существу рома-

на, он спрашивал меня о том, кто я таков и откуда я взялся,

давно ли пишу и почему обо мне ничего не было слышно раньше, и

даже задал, с моей точки зрения, совсем идиотский вопрос: кто

это меня надоумил сочинить роман на такую странную тему?

Наконец, он мне надоел, и я спросил его напрямик, будет ли

он печатать роман или не будет.

Тут он засуетился, начал что-то мямлить и заявил, что само-

лично решить вопрос он не может, что с моим произведением до-

лжны ознакомиться другие члены редакционной коллегии, именно

критики латунский и ариман и литератор мстислав лаврович. Он

просил меня прийти через две недели.

Я пришел через две недели и был принят какой-то девицей со

скошенными к носу от постоянного вранья глазами.


82


- Это лапшенникова, секретарь редакции, - усмехнувшись,

сказал иван, хорошо знающий тот мир, который так гневно описы-

вал его гость.

- Может быть, - отрезал тот, - так вот, от нее я получил

свой роман, уже порядочно засаленный и растрепанный. Стараясь

не попадать своими глазами в мои, лапшенникова сообщила мне,

что редакция обеспечена материалами на два года вперед и что

поэтому вопрос о напечатании моего романа, как она выразилась,

отпадает.

- Что я помню после этого?- Бормотал мастер, потирая висок,

- да, осыпавшиеся красные лепестки на титульном листе и еще

глаза моей подруги. Да, эти глаза я помню.

Рассказ иванова гостя становился все путаннее, все более

наполнялся какими-то недомолвками. Он говорил что-то про косой

дождь и отчаяние в подвальном приюте, о том, что ходил куда-то

еще. Шепотом вскрикивал, что он ее, которая толкала его на

борьбу, ничуть не винит, о нет, не винит!

- Помню, помню этот проклятый вкладной лист в газету, -

бормотал гость, рисуя двумя пальцами рук в воздухе газетный

лист, и иван догадался из дальнейших путанных фраз, что какой-

то другой редактор напечатал большой отрывок из романа того,

кто называл себя мастером.

По словам его, прошло не более двух дней, как в другой га-

зете появилась статья критика аримана, которая называлась "Враг

под крылом редактора", в которой говорилось, что иванов гость,

пользуясь беспечностью и невежеством редактора, сделал попытку

протащить в печать апологию иисуса христа.

- А, помню, помню!- Вскричал иван.- Но я забыл, как ваша

фамилия!

- Оставим, повторяю, мою фамилию, ее нет больше, - ответил

гость.- Дело не в ней. Через день в другой газете за подписью

мстислава лавровича обнаружилась другая статья, где автор ее

предполагал ударить, и крепко ударить, по пилатчине и тому бо-

гомазу, который вздумал протащить (опять это проклятое слово!)

Ее в печать.

Остолбенев от этого слова "Пилатчина", я развернул третью

газету. Здесь было две статьи: одна- латунского, а другая- под-

писанная буквами "Н.Э.". Уверяю вас, что произведения аримана и

лавровича могли считаться шуткою по сравнению с написанным ла-

тунским. Достаточно вам сказать, что называлась статья латун-

ского "Воинствующий старообрядец". Я так увлекся чтением статей

о себе, что не заметил, как она (дверь я забыл закрыть) пред-

стала предо мною с мокрым зонтиком в руках и мокрыми же газета-

ми. Глаза ее источали огонь, руки дрожали и были холодны. Спер-

ва она бросилась меня целовать, затем, хриплым голосом и стуча

рукою по столу, сказала, что она отравит латунского.

Иван как-то сконфуженно покряхтел, но ничего не сказал.

- Настали совершенно безрадостные дни. Роман был написан,

больше делать было нечего, и мы оба жили тем, что сидели на

коврике на полу у печки и смотрели на огонь. Впрочем, теперь мы

больше расставались, чем раньше. Она стала уходить гулять. А со

мной случилась оригинальность, как нередко бывало в моей жи-

зни... У меня неожиданно завелся друг. Да, да, представьте се-

бе, я в общем не склонен сходиться с людьми, обладаю чертовой

странностью: схожусь с людьми туго, недоверчив, подозрителен.

И- представьте себе, при этом обязательно ко мне проникает в

душу кто-нибудь непредвиденный, неожиданный и внешне-то черт

знает на что похожий, и он-то мне больше всех и понравится.

Так вот в то самое время открылась калиточка нашего садика,

денек еще, помню, был такой приятный, осенний. Ее не было дома.

И в калиточку вошел человек. Он прошел в дом по какому-то делу

к моему застройщику, потом сошел в садик и как-то очень быстро


83


свел со мной знакомство. Отрекомендовался он мне журналистом.

Понравился он мне до того, вообразите, что я его до сих пор

иногда вспоминаю и скучаю о нем. Дальше- больше, он стал за-

ходить ко мне. Я узнал, что он холост, что живет рядом со мной

примерно в такой же квартирке, но что ему тесно там, и прочее.

К себе как-то не звал. Жене моей он не понравился до чрезвычай-

ности. Но я заступился за него. Она сказала:

- делай как хочешь, но говорю тебе, что этот человек про-

изводит на меня впечатление отталкивающее.

Я рассмеялся. Да, но чем, собственно говоря, он меня при-

влек? Дело в том, что вообще человек без сюрприза внутри, в

своем ящике, неинтересен. Такой сюрприз в своем ящике алоизий

(да, я забыл сказать, что моего нового знакомого звали алоизий

могарыч)- имел. Именно, нигде до того я не встречал и уверен,

что нигде не встречу человека такого ума, каким обладал ало-

изий. Если я не понимал смысла какой-нибудь заметки в газете,

алоизий об"Яснял мне ее буквально в одну минуту, причем видно

было, что об"яснение это ему не стоило ровно ничего. То же са-

мое с жизненными явлениями и вопросами. Но этого было мало.

Покорил меня алоизий своею страстью к литературе. Он не успоко-

ился до тех пор, пока не упросил меня прочесть ему мой роман

весь от корки до корки, причем о романе он отозвался очень ле-

стно, но с потрясающей точностью, как бы присутствуя при этом,

рассказал все замечания редактора, касающиеся этого романа. Он

попадал из ста раз сто раз. Кроме того, он совершенно точно

об"Яснил мне, и я догадывался, что это безошибочно, почему мой

роман не мог быть напечатан. Он прямо говорил: глава такая-то

идти не может...

Статьи не прекращались. Над первыми из них я смеялся. Но

чем больше их появлялось, тем более менялось мое отношение к

ним. Второй стадией была стадия удивления. Что-то на редкость

фальшивое и неуверенное чувствовалось буквально в каждой строч-

ке этих статей, несмотря на их грозный и уверенный тон. Мне все

казалось, - и я не мог от этого отделаться, - что авторы этих

статей говорят не то, что они хотят сказать, и что их ярость

вызывается именно этим. А затем, представьте себе, наступила

третья стадия- страха. Нет, не страха этих статей, поймите, а

страха перед другими, совершенно не относящимися к ним или к

роману вещами. Так, например, я стал бояться темноты. Словом,

наступила стадия психического заболевания. Стоило мне перед

сном потушить лампу в маленькой комнате, как мне казалось, что

через оконце, хотя оно и было закрыто, влезает какой-то спрут с

очень длинными и холодными щупальцами. И спать мне пришлось с

огнем.

Моя возлюбленная очень изменилась (про спрута я ей, конеч-

но, не говорил. Но она видела, что со мной творится что-то не-

ладное), похудела и побледнела, перестала смеяться и все про-

сила меня простить ее за то, что она советовала мне, чтобы я

напечатал отрывок. Она говорила, чтобы я, бросив все, уехал на

юг к черному морю, истратив на эту поездку все оставшиеся от

ста тысяч деньги.

Она была очень настойчива, а я, чтобы не спорить (что-то

подсказывало мне, что не придется уехать к черному морю),

обещал ей это сделать на днях. Но она сказала, что она сама

возьмет мне билет. Тогда я вынул все свои деньги, то есть около

десяти тысяч рублей, и отдал ей.

- Зачем так много?- Удивилась она.

Я сказал что-то вроде того, что боюсь воров и прошу ее по-

беречь деньги до моего от"езда. Она взяла их, уложила в сумоч-

ку, стала целовать меня и говорить, что ей легче было бы уме-

реть, чем покидать меня в таком состоянии одного, но что ее

ждут, что она покоряется необходимости, что придет завтра. Она


84


умоляла меня не бояться ничего.

Это было в сумерки, в половине октября. И она ушла. Я лег

на диван и заснул, не зажигая лампы. Проснулся я от ощущения,

что спрут здесь. Шаря в темноте, я еле сумел зажечь лампу. Кар-

манные часы показывали два часа ночи. Я лег заболевающим, а

проснулся больным. Мне вдруг показалось, что осенняя тьма вы-

давит стекла, вольется в комнату и я захлебнусь в ней, как в

чернилах. Я встал человеком, который уже не владеет собой. Я

вскрикнул, и у меня явилась мысль бежать к кому-то, хотя бы к

моему застройщику наверх. Я боролся с собой как безумный. У

меня хватило сил добраться до печки и разжечь в ней дрова. Ког-

да они затрещали и дверца застучала, мне как будто стало не-

много легче. Я кинулся в переднюю и там зажег свет, нашел бу-

тылку белого вина, откупорил ее и стал пить прямо из горлышка.

От этого страх притупился несколько- настолько, по крайней ме-

ре, что я не побежал к застройщику и вернулся к печке. Я открыл

дверцу, так что жар начал обжигать мне лицо и руки, и шептал:

- догадайся, что случилась беда. Приди, приди, приди!

Но никто не шел. В печке ревел огонь, в окна хлестал дождь.

Тогда случилось последнее. Я вынул из ящика стола тяжелые спи-

ски романа и черновые тетради и начал их жечь. Это страшно

трудно делать, потому что исписанная бумага горит неохотно.

Ломая ногти, я раздирал тетради, стоймя вкладывал их между по-

леньями и кочергой трепал листы. Пепел по временам одолевал

меня, душил пламя, но я боролся с ним, и роман, упорно сопроти-

вляясь, все же погибал. Знакомые слова мелькали передо мной,

желтизна неудержимо поднималась снизу вверх по страницам, но

слова все-таки проступали и на ней. Они пропадали лишь тогда,

когда бумага чернела и я кочергой яростно добивал их.


В это время в окно кто-то стал царапаться тихо. Сердце мое

прыгнуло, и я, погрузив последнюю тетрадь в огонь, бросился

отворять. Кирпичные ступеньки вели из подвала к двери на двор.

Спотыкаясь, я подбежал к ней и тихо спросил:

- кто там?

И голос, ее голос, ответил мне:

- это я.

Не помня как, я совладал с цепью и ключом. Лишь только она

шагнула внутрь, она припала ко мне, вся мокрая, с мокрыми щека-

ми и развившимися волосами, дрожащая. Я мог произнести только

слово:

- ты... Ты?- И голос мой прервался, и мы побежали вниз. Она

освободилась в передней от пальто, и мы быстро вошли в первую

комнату. Тихо вскрикнув, она голыми руками выбросила из печки

на пол последнее, что там оставалось, пачку, которая занялась

снизу. Дым наполнил комнату сейчас же. Я ногами затоптал огонь,

а она повалилась на диван и заплакала неудержимо и судорожно.

Когда она утихла, я сказал:

- я возненавидел этот роман, и я боюсь. Я болен. Мне страш-

но.

Она поднялась и заговорила:

- боже, как ты болен. За что это, за что? Но я тебя спасу,

я тебя спасу. Что же это такое?

Я видел ее вспухшие от дыму и плача глаза, чувствовал, как

холодные руки гладят мне лоб.

- Я тебя вылечу, вылечу, - бормотала она, впиваясь мне в

плечи, - ты восстановишь его. Зачем, зачем я не оставила у себя

один экземпляр!

Она оскалилась от ярости, что-то еще говорила невнятно.

Затем, сжав губы, она принялась собирать и расправлять обгорев-

шие листы. Это была какая-то глава из середины романа, не по-

мню, какая. Она аккуратно сложила обгоревшие листки, завернула

их в бумагу, перевязала лентой. Все ее действия показывали, что


85


она полна решимости и что она овладела собой. Она потребовала

вина и, выпив, заговорила спокойнее.

- Вот как приходится платить за ложь, - говорила она, - и

больше я не хочу лгать. Я осталась бы у тебя и сейчас, но мне

не хочется это делать таким образом. Я не хочу, чтобы у него

навсегда осталось в памяти, что я убежала от него ночью. Он не

сделал мне никогда никакого зла. Его вызвали внезапно, у них на

заводе пожар. Но он вернется скоро. Я об"Яснюсь с ним завтра

утром, скажу, что люблю другого, и навсегда вернусь к тебе.

Ответь мне, ты, может быть, не хочешь этого?

- Бедная моя, бедная, - сказал я ей, - я не допущу, чтобы

ты это сделала. Со мною будет нехорошо, и я не хочу, чтобы ты

погибала вместе со мной.

- Только эта причина?- Спросила она и приблизила свои глаза

к моим.

- Только эта.

Она страшно оживилась, припала ко мне, обвивая мою шею, и

сказала:

- я погибаю вместе с тобою. Утром я буду у тебя.

И вот последнее, что я помню в моей жизни, это- полоску

света из моей передней, и в этой полосе света развившуюся

прядь, ее берет и ее полные решимости глаза. Еще помню черный

силуэт на пороге наружной двери и белый сверток.

- Я проводил бы тебя, но я уже не в силах идти один обрат-

но, я боюсь.

- Не бойся. Потерпи несколько часов. Завтра утром я буду у

тебя.- Это и были ее последние слова в моей жизни.

- Тсс!- Вдруг сам себя прервал больной и поднял палец, -

беспокойная сегодня лунная ночь.

Он скрылся на балконе. Иван слышал, как проехали колесики

по коридору, кто-то всхлипнул или вскрикнул слабо.

Когда все затихло, гость вернулся и сообщил, что 120-я ко-

мната получила жильца. Привезли кого-то, который просит вернуть

ему голову. Оба собеседника помолчали в тревоге, но, успокоив-

шись, вернулись к прерванному рассказу. Гость раскрыл было рот,

но ночка точно была беспокойная. Голоса еще слышались в коридо-

ре, и гость начал говорить ивану на ухо так тихо, что то, что

он рассказал, стало известно одному поэту только, за исключени-

ем первой фразы:

- через четверть часа после того, как она покинула меня, ко

мне в окна постучали.

То, о чем рассказывал больной на ухо, по-видимому, очень

волновало его. Судороги то и дело проходили по его лицу. В гла-

зах его плавал и метался страх и ярость. Рассказчик указывал

рукою куда-то в сторону луны, которая давно уже ушла с балкона.

Лишь тогда, когда перестали доноситься всякие звуки извне,

гость отодвинулся от ивана и заговорил погромче.

- Да, так вот, в половине января, ночью, в том же самом

пальто, но с оборванными пуговицами, я жался от холода в моем

дворике. Сзади меня были сугробы, скрывшие кусты сирени, а впе-

реди меня и внизу- слабенько освещенные, закрытые шторами мои

оконца, я припал к первому из них и прислушался- в комнатах

моих играл патефон. Это все, что я расслышал.Но разглядеть ни-

чего не мог. Постояв немного, я вышел за калитку в переулок. В

нем играла метель. Метнувшаяся мне под ноги собака испугала

меня, и я перебежал от нее на другую сторону. Холод и страх,

ставший моим постоянным спутником, доводили меня до ис-

ступления. Идти мне было некуда, и проще всего, конечно, было

бы броситься под трамвай на той улице, в которую выходил мой

переулок. Издали я видел эти наполненные светом, обледеневшие

ящики и слышал их омерзительный скрежет на морозе. Но, дорогой

мой сосед, вся штука заключалась в том, что страх владел каждой


86


клеточкой моего тела. И так же точно, как собаки, я боялся

трамвая. Да, хуже моей болезни в этом здании нет, уверяю вас.

Но вы же могли дать знать ей, - сказал иван, сочувствуя

бедному больному, - кроме того, ведь у нее же ваши деньги? Ведь

она их, конечно, сохранила?

- Не сомневайтесь в этом, конечно, сохранила. Но вы, оче-

видно, не понимаете меня? Или, вернее, я утратил бывшую у меня

некогда способность описывать что-нибудь. Мне, впрочем, ее не

очень жаль, так как она мне не пригодится больше. Перед нею, -

гость благоговейно посмотрел во тьму ночи, - легло бы письмо из

сумасшедшего дома. Разве можно посылать такие письма, имея та-

кой адрес? Душевнобольной? Вы шутите, мой друг! Нет, сделать ее

несчастной? На это я не способен.

Иван не сумел возразить на это, но молчаливый иван сочувст-

вовал гостю, сострадал ему. А тот кивал от муки своих вос-

поминаний головою в черной шапочке и говорил так:

- бедная женщина. Впрочем, у меня есть надежда, что она

забыла меня!

- Но вы можете выздороветь...- Робко сказал иван.

- Я неизлечим, - спокойно ответил гость, - когда стравин-

ский говорит, что вернет меня к жизни, я ему не верю. Он гума-

нен и просто хочет утешить меня. Не отрицаю, впрочем, что мне

здесь гораздо лучше. Да, так на чем бишь, я остановился? Мороз,

эти летящие трамваи. Я знал, что эта клиника уже открылась, и

через весь город пешком пошел в нее. Безумие! За городом я,

наверно, замерз бы, но меня спасла случайность. Что-то слома-

лось в грузовике, я подошел к шоферу, это было километрах в

четырех за заставой, и, к моему удивлению, он сжалился надо

мной. Машина шла сюда. И он повез меня. Я отделался тем, что

отморозил пальцы на левой ноге. Но это вылечили. И вот четвер-

тый месяц я здесь. И, знаете ли, нахожу, что здесь очень и

очень неплохо. Не надо задаваться большими планами, дорогой

сосед, право! Я вот, например, хотел об"ехать весь земной шар.

Ну, что же, оказывается, это не суждено. Я вижу только незначи-

тельный кусок этого шара. Думаю, что это не самое худшее, что

есть на нем, но, повторяю, это не так уж худо. Вот лето идет к

нам, на балконе завьется плющ, как обещает прасковья федоровна.

Ключи расширили мои возможности. По ночам будет луна. Ах, она

ушла! Свежеет. Ночь валится за полночь. Мне пора.

- Скажите мне, а что было дальше с иешуа и пилатом, - по-

просил иван, - умоляю, я хочу знать.

- Ах нет, нет, - болезненно дернувшись, ответил гость, - я

вспомнить не могу без дрожи мой роман. А ваш знакомый с патри-

арших прудов сделал бы это лучше меня. Спасибо за беседу. До

свидания.

И раньше, чем иван опомнился, закрылась решетка с тихим

звоном, и гость скрылся.






оставить комментарий
страница7/19
Дата29.10.2011
Размер5,8 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   19
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Документы

наверх