История о царице утра и о сулаймане, повелителе духов icon

История о царице утра и о сулаймане, повелителе духов


Смотрите также:
Если вы с утра проснулись…...
Аллан Кардек "Книга Духов"...
Сказка о Подземной Царице и Богатыре...
Реферат история отечественного государства и права тема управление при петре I...
План: Вступление. Божества и духи...
Ежегодная книжная ярмарка западного голливуда! Воскресенье...
Из книги «История Северска» Глава 12. Не хлебом единым...
  -  "Божественная комедия" (1321) Данте Алигьери...
Путешествия Гулливера" (1726) Джонатана Свифта 230 лет    "...
Путешествия Гулливера" (1726) Джонатана Свифта 230 лет  -  "...
  Эта история началась тогда, когда Максим увидел на улице коня. Точнее, на рассвете...
Реферат на тему...



страницы: 1   2   3   4   5
вернуться в начало

VIII

^ КУПАЛЬНЯ СИЛОАМ


В ранний час, когда гора Фавор длинной тенью ложится на вьющуюся среди холмов дорогу в Вифанию, легкие белые облака скользили по небосклону, смягчая сияние лучезарного утра, роса еще поблескивала голубизной на зеленых шелках лугов, а ветерок шелестел листвой, вторя пению птиц по обе стороны от тропы, ведущей кМории. В этот час можно было издали увидеть светлые пятна льняных хитонов и платьев из тонкого газа – это процессия женщин пересекла по мосту Кедрон и вышла на берег ручья, питающего купальню Силоам. Следом за ними восемь нубийцев несли богато украшенный паланкин и шли, покачивая головами, два навьюченных верблюда.


Паланкин был пуст, ибо, покинув с первыми лучами рассвета в сопровождении служанок шатер, где она пока оставалась со своей свитой вне стен Иерусалима, несмотря на все уговоры царя, царица Савская пожелала насладиться красотой и свежестью утренних полей и пошла пешком.


Служанки Балкиды были молоды и хороши собой; они поднялись спозаранку и теперь направлялись к ручью, чтобы постирать одежду своей госпожи, которая в таком же простом платье, как и ее спутницы, весело шла впереди со своей кормилицей, между тем как девушки за ее спиной щебетали на все лады.


– Ваши доводы меня не переубедят, дочь моя, – говорила кормилица, – по-моему, этот брак – безумие; а ведь ошибка простительна, только когда она дарит наслаждение.


– О, назидания! Слышал бы твои речи мудрый Сулайман...


– Так ли он мудр, если, не будучи уже молодым, желает заполучить в свой сад розу савеян?


– А теперь лесть? Что это ты, добрая моя Сарахиль, начинаешь спозаранку?


– Не будите мою строгость, пока она спит, а то я бы сказала...


– Так скажи...


– Что вы любите Сулаймана – и это была бы правда.


– Не знаю... – ответила, смеясь, молодая царица. – Я всерьез думала над этим, и очень может быть, что царь мне небезразличен.


– Будь это так, вы не стали бы задаваться этим щекотливым вопросом и уж тем более не колебались бы с ответом. Нет, в мыслях у вас сделка... политический брак, и вы пытаетесь взрастить цветы на сухой тропе расчета. Могущественный Сулайман обложил ваши земли данью, как и всех своих соседей, и вы задумали освободить их от податей, получив господина, которого рассчитываете сделать своим рабом. Но остерегайтесь...


– Чего же мне бояться? Он боготворит меня.


– Он питает слишком пылкую страсть к собственной особе, потому его чувство к вам – всего лишь желание, а оно преходяще. Сулайман живет рассудком: он властолюбив и холоден.


– Разве он не величайший царь земли, не благороднейший отпрыск рода Сима, к которому принадлежу и я? Где в мире найдешь ты царя, более достойного дать наследников династии Химьяритов?


– Род наших предков Химьяритов куда более высокого происхождения, чем вы думаете. Разве могли бы дети Сима повелевать обитателями небес? Наконец, я верю предсказаниям оракулов: ваша судьба еще не свершилась, и знак, по которому вы должны узнать вашего супруга, еще не явлен. Птица Худ-Худ еще не передала вам волю вечных сил, покровительствующих вам с рождения.


– Неужели моя участь будет зависеть от воли какой-то птицы?


– Единственной в мире птицы. Никто больше из известных нам обитателей небес, воздушной стихии, не обладает таким умом, а душа ее, говорил мне великий жрец, рождена из стихии огня. Это не земное создание, оно произошло от джиннов (духов).


– Правда, – вспомнила Балкида, – Сулайман тщетно пытался подманить ее и безуспешно подставлял ей то плечо, то руку.


– Боюсь, что она никогда к нему не сядет. В прошлом, когда животные были покорны человеку – а предки угасшего рода Худ-Худ жили в те времена, – они не повиновались людям, созданным из глины. Они признавали только дивов, джиннов – сынов воздуха и огня... Сулайман же принадлежит к племени, предков которого вылепил из глины Адонаи.


– Но ведь Худ-Худ повинуется мне...


Сарахиль улыбнулась и покачала головой. Принцесса крови из рода Химьяритов, родственница последнего царя, кормилица царицы, была сведуща во многих науках, а ее мудрость в житейских делах не уступала ее скромности и доброте.


– Царица, – отвечала она, – есть тайны, недоступные вашему возрасту; тайны, о которых девушки нашего рода не должны знать до замужества. Если страсть заставляет их потерять голову и свернуть с предначертанного пути, тайны эти так и остаются для них за семью печатями, ибо они не должны стать достоянием людей непосвященных. Пока вам достаточно знать одно: Худ-Худ, прославленная птица, признает своим хозяином лишь супруга, уготованного царице Савской.


– Вы добьетесь того, что я прокляну этого пернатого тирана...


– Который, может быть, избавит вас от деспота, вооруженного мечом.


– Сулайман добился от меня слова, и если я не хочу навлечь на нас его праведный гнев... Нет, Сарахиль, жребий брошен; срок истекает, и уже сегодня вечером...


– Сила элохимов велика... – пробормотала кормилица.


Не желая продолжать беседу, Балкида нагнулась и принялась собирать гиацинты, цветы мандрагоры и цикламены, пестреющие на зелени луга, а неразлучная с нею Худ-Худ то порхала, то семенила вокруг, кокетливо склоняя головку, словно просила прощения.


Тем временем замешкавшиеся служанки нагнали свою госпожу. Они говорили между собой о храме Адонаи, стены которого виднелись вдали, и о медном море, которое было у всех на устах вот уже четыре дня.


Царица поспешила подхватить новую тему, и девушки любопытной стайкой окружили ее. Высокие смоковницы, раскинувшие над их головами зеленый узор, окутывали прелестную группу прозрачной тенью.


– Каково же было удивление, охватившее нас вчера вечером, – рассказывала Балкида. – Даже сам Сулайман был так ошеломлен, что потерял дар речи. Три дня назад все, казалось, погибло; Адонирам рухнул, сраженный, перед своим неудавшимся творением. Счастье изменило ему, и его слава утекла на наших глазах вместе с потоком взбесившегося металла; забвение и небытие ожидало художника... А сегодня его имя победно разносится по холмам; строители принесли к порогу его дома целую гору пальмовых ветвей; сегодня он велик, как никто в Израиле.


– Грохот металла, возвестивший его триумф, – сказала юная савеянка, – донесся и до наших шатров; напуганные памятью о недавней катастрофе, о царица, мы трепетали за вашу жизнь. Ведь дочери ваши так и не знают, что произошло.


– Не дожидаясь, пока остынет плавка, Адонирам – так рассказывали мне – созвал на рассвете всех упавших духом ремесленников. Главы цехов окружили его; они возмущались, готовы были взбунтоваться – он успокоил их, сказав всего несколько слов. Все принялись за работу и три дня не снимали формы, чтобы быстрее остыла отливка, между тем как все думали, что она разбита. Их замысел был окутан тайной. На третий день эта несметная армия ремесленников взялась за рычаги, почерневшие от горячего металла, и подняла медных быков и львов. Огромные статуи подтащили к гигантской чаше и установили с такой быстротой, что это было похоже на чудо; и вот медное море, освобожденное от каменных опор, легло на двадцать четыре скульптуры; и пока Иерусалим, ничего не зная, сокрушался о потраченном впустую золоте, великолепное творение предстало во всем своем блеске изумленным глазам тех, кто его создал. Вдруг рухнули барьеры, установленные строителями; толпа хлынула на площадку; шум донесся до дворца. Сулайман испугался бунта и поспешил туда; я пошла с ним. Толпы народу устремились следом за нами. Нас встретили сто тысяч ликующих ремесленников, увенчанных зелеными пальмовыми ветвями. Сулайман не мог поверить своим глазам. Весь город хором превозносил Адонирама.


– Какой триумф! И как он, должно быть, счастлив!


– Он? Странный гений... глубокая и загадочная душа! Я попросила позвать его, его искали; строители обшарили все вокруг... тщетно! Равнодушный к своему успеху, Адонирам прятался от людей, он бежал похвал, светило скрылось. «Ну вот, – сказал Сулайман, – царь народа лишил нас своей милости». Что до меня, то, когда я покидала это поле битвы гения, сердце мое преисполнилось печалью, а мысли – воспоминаниями о смертном, столь великом своим творением и великом вдвойне своим отсутствием в час триумфа.


– Я видела однажды, как он проходил, – заговорила одна из дев Савы. – Пламень его взора коснулся моих щек и окрасил их румянцем; он величествен, как истинный царь.


– С красотой его, – подхватила ее подруга, – не может сравниться красота сынов человеческих; у него царственная осанка, а лик его ослепляет. Такими моя мысль представляет богов и дивов.


– Не одна из вас, насколько я понимаю, желала бы соединить свою судьбу с судьбой благородного Адонирама?


– О царица! Кто мы рядом с таким человеком? Душа его витает в заоблачных высях, его гордое сердце не снизойдет до нас.


Цветущие кусты жасмина под сенью теревинфов и акаций, среди которых выделялись более светлые кроны редких пальм, окружали купальню Силоам. Тут росли душистый майоран, лиловые ирисы, тимьян, вербена и пламенеющая роза Сарона. Под усыпанными цветами зарослями стояли там и сям древние каменные скамьи и журчали чистые родники, устремляя свои светлые струи к водоему. Над этим райским уголком нависали, цепляясь за ветви, зеленые побеги. Туберозы с душистыми красноватыми гроздьями и голубые глицинии прелестными душистыми гирляндами взбирались по стволам до самых верхушек трепещущих бледной листвой эбеновых деревьев.


Когда свита царицы Савской вышла на берег водоема, застигнутый врасплох человек, сидевший в задумчивости у самой воды, опустив руку в ласковые волны, поднялся, чтобы удалиться. Балкида шла ему навстречу; он вскинул глаза и поспешно отвернулся.


Но она оказалась проворнее и преградила ему дорогу.


– Мастер Адонирам, – сказала она, – почему вы избегаете меня?


– Я никогда не искал общества людей, – отвечал художник, – а царственный лик всегда страшил меня.


– Неужели он сейчас видится вам столь ужасным? – спросила царица с такой проникновенной нежностью, что молодой человек невольно взглянул на нее искоса.


То, что он увидел, его отнюдь не успокоило. Царица сняла с себя все знаки власти и величия, но женщина в простоте утреннего наряда была куда опаснее. Волосы ее были убраны под длинное воздушное покрывало; белоснежное, почти прозрачное платье, распахнутое любопытным ветерком, приоткрывало грудь, чья форма не уступала самой совершенной чаше. В этом простом уборе мягче и нежнее казалась молодость Балкиды, и почтение не заслоняло ни восхищения ее красотой, ни желания. Эта трогательная прелесть, о которой она, казалось, сама не подозревала, эта девичья красота по-новому глубоко запечатлелись в сердце Адонирама.


– К чему удерживать меня? – произнес он с горечью. – Сил моих едва хватает вынести все выпавшие мне невзгоды, а вы хотите еще усугубить мои страдания. Вы изменчивы, благосклонность ваша мимолетна, и вам нравится мучить тех, кто попался в ее сети... Прощайте же, царица, что забывает так быстро и не желает научить других этому искусству.


После этих слов, сказанных с нескрываемой грустью, Адонирам снова взглянул на Балкиду. Внезапное волнение охватило ее. Живая по характеру и властная в силу привычки повелевать, она не желала, чтобы ее покидали. Вооружившись всем своим кокетством, она ответила:


– Адонирам, вы неблагодарны.


Но мастер был человеком стойким; он не дрогнул.


– В самом деле, мне следовало бы вспомнить, чем я вам обязан: отчаяние посетило меня на один лишь час в моей жизни, но вы выбрали именно этот час, чтобы унизить меня перед моим господином, перед моим врагом.


– Он был там!.. – прошептала пристыженная царица, горько раскаиваясь.


– Ваша жизнь была в опасности; я бежал, чтобы заслонить вас.


– Вы заботились обо мне в такой час, – воскликнула Балкида, – и как же я вас отблагодарила!


Искренность и сердечность царицы тронули бы любое сердце; презрение – пусть и заслуженное – этого глубоко оскорбленного великого человека разбередило в ее сердце кровоточащую рану.


– Что до Сулаймана ибн Дауда, – продолжал ваятель, – его мнение мало волнует меня: чего ждать от племени бездельников, завистливых рабов? Дурную кровь не скроет и порфира... Моя власть выше его прихотей. А все остальные, изрыгавшие вокруг меня брань, сто тысяч глупцов, не имеющих понятия ни о силе, ни о мужестве, значат для меня не больше, чем рой жужжащих мух... Но вы, царица, вы единственная, кого я выделял из этого сброда, кого ставил так высоко над всеми!.. Сердце мое, которое до сих пор ничто не могло тронуть, разбилось, и я об этом почти не жалею... Но общество людей стало мне отвратительно. Теперь мне все равно, расточают мне хвалы или оскорбления, которые неразлучно следуют друг за другом и соединяются на одних и тех же устах, как полынь и мед!


– Вы глухи к раскаянию; неужели я должна молить вас о пощаде, и не довольно ли...


– О нет; вы лишь заискиваете перед успехом: будь я повержен, вы первая затоптали бы меня.


– Теперь?.. О, моя очередь сказать: нет, тысячу раз нет.


– Что ж! А если я разобью свое творение, изуродую его, вновь навлеку позор на свою голову? Я вернусь к вам под улюлюканье толпы, и если вы тогда не отвернетесь от меня, то день моего бесчестья будет прекраснейшим днем в моей жизни.


– Так сделайте это! – пылко воскликнула Балкида, не успев совладать с собой.


Адонирам не смог сдержать крика радости, и царица на миг испугалась, представив, что может повлечь за собой столь неосторожное обещание. Адонирам стоял перед ней, величественный как никогда; он был одет в этот день не в обычное платье ремесленников, но в одеяние, подобающее главе трудового люда. Белый хитон лежал складками на его широкой груди, перехваченный расшитым золотом кушаком; его горделивый стан казался в этом наряде еще выше.


Правую руку обвивала стальная змея, в голове которой сверкал кроваво-красный карбункул, а лоб мастера, наполовину скрытый расчесанными на прямой пробор волосами, с которых ниспадали на грудь две широкие ленты, казался созданным для короны.


В какой-то миг ослепленная царица почти уверилась, что этот дерзкий человек равен ей по положению; задумавшись, она сумела прогнать эту мысль, но так и не смогла справиться со странным трепетом, охватившим ее.


– Сядьте, – сказала она, – давайте поговорим спокойно. Рискуя снова прогневить ваш недоверчивый ум, скажу вам, что ваша слава дорога мне; не надо ничего ломать. Вы уже принесли эту жертву, и я приняла ее. Но от этого может пострадать мое доброе имя, а ведь вам известно, мастер, что моя честь отныне идет об руку с достоинством царя Сулаймана.


– Я и забыл об этом, – равнодушно обронил художник – Кажется, я что-то слышал о том, что царица Савская собирается вступить в брак с потомком беспутной девки из Моава, отпрыском пастуха Дауда и Вирсавии, неверной вдовы сотника Урии. Славный союз... Как обогатит он божественную кровь потомков Химьяра!


Краска гнева прихлынула к щекам молодой женщины, тем более что ее кормилица Сарахиль, распределив работу между служанками, которые, выстроившись в ряд, склонились над водой, слышала эти слова – именно Сарахиль, противница брачных планов Сулаймана.


– Этот союз не снискал одобрения мастера Адонирама? – спросила Балкида, напустив на себя надменность.


– Напротив, и вы сами это знаете.


– Как так?


– Если бы я его не одобрял, я бы уже сверг Сулаймана, и тогда вы обошлись бы с ним так же, как обошлись со мной; вы не думали бы о нем больше, потому что вы его не любите.


– Что дает вам основание так говорить?


– Вы чувствуете свое превосходство над ним; вы его унизили; он не простит вам этого, а из неприязни не рождается любовь.


– Какая дерзость...


– Мы не боимся... если не любим.


Царице внезапно захотелось, чтобы ее боялись.


До сих пор ей не верилось в злопамятность царя иудеев, с которым она так вольно обошлась, и ее кормилица лишь попусту тратила свое красноречие. Но речь мастера показалась ей более убедительной. Она вновь вернулась к этой теме и облекла свою мысль в такие слова:


– Не пристало мне слушать ваши коварные намеки, порочащие человека, оказавшего мне гостеприимство, моего...


Адонирам перебил ее:


– Царица, я не люблю людей, но я хорошо их знаю. Рядом с этим человеком я прожил долгие годы. Поверьте, под шкурой агнца скрывается гриф; священникам удалось обуздать его до поры до времени, но он потихоньку грызет свою узду. Пока он ограничился лишь тем, что приказал убить своего брата Адонию – не так уж много... но у него нет больше близких родственников.


– Можно и вправду подумать, – вмешалась Сарахиль, подливая масла в огонь, – что мастер Адонирам ревнует к царю.


Уже некоторое время кормилица внимательно смотрела на собеседника царицы.


– Госпожа, – ответил художник, – если бы Сулайман не принадлежал к роду более низкому, чем мой, я, может быть, снизошел бы до того, чтобы считать его соперником, но выбор царицы сказал мне о том, что она не рождена для иной доли...


Сарахиль широко раскрыла удивленные глаза и, встав за спиной царицы, начертила в воздухе перед глазами мастера магический знак, которого он не понял – но содрогнулся.


– Царица, – воскликнул он, с нажимом выговаривая каждое слово, – мои обвинения оставили вас равнодушной, и это развеяло все мои сомнения! Впредь я не стану принижать в ваших глазах этого царя, который занимает так мало места в вашем сердце...


– Полно, мастер, к чему торопить меня? Даже если бы я не любила царя Сулаймана...


– До нашего разговора, – тихо и взволнованно произнес художник, – вы думали, что любите его.


Сарахиль между тем удалилась, и царица отвернулась, сконфуженная.


– О, пощадите, госпожа, оставим эти речи! Громы небесные навлек я на свою голову! Одно лишь слово, слетевшее с ваших губ, означает для меня жизнь или смерть. Не говорите ничего! Как стремился я к этой минуте, а теперь сам оттягиваю ее. Оставьте мне хотя бы сомнение; мое мужество сломлено, я трепещу. Я еще не готов к этой жертве. Столько прелестей сияет в вас, вы так молоды и прекрасны...Увы!.. Кто я в ваших глазах? Нет, нет, пусть даже я никогда не узнаю счастья... на которое не смею надеяться, но затаите дыхание, ибо с ним может сорваться слово, которое убивает. Мое слабое сердце до сих пор еще не билось по-настоящему; первый же удар разбил его, и я чувствую, что умираю.


Балкида была почти в таком же смятении; украдкой бросив взгляд на Адонирама, она увидела этого решительного, мужественного и гордого человека бледным, покорным, обессиленным, ожидающим смертного приговора. Она победила и была побеждена; счастливая и трепещущая, она ничего больше не видела вокруг.


– Увы, – прошептала прекрасная дочь царей, – я тоже никогда не любила.


Голос ее замер, но Адонирам, боясь пробудиться от сладостного сна, не осмелился нарушить молчание.


Снова подошла Сарахиль, и оба поняли, что нужно что-то говорить, дабы не выдать себя. Птица Худ-Худ порхала вокруг ваятеля, и он ухватился за первую попавшуюся тему.


– Какое ослепительное оперение у этой птицы, – рассеянно сказал он. – Давно она у вас?


На этот вопрос ответила Сарахиль, не сводя глаз со скульптора Адонирама:


– Птица эта – последний потомок стаи, которой, как и другими обитателями небес, повелевало некогда племя духов. Уцелевшая уж не знаю каким чудом, Худ-Худ с незапамятных времен повинуется царям рода Химьяритов. С ее помощью царица может созвать, когда ей вздумается, всех птиц небесных.


Услышав это откровение, Адонирам внезапно изменился в лице и посмотрел на Балкиду с радостью и умилением.


– Это капризное создание, – добавила та. – Тщетно Сулайман ласкает ее и закармливает сладостями: Худ-Худ упорно не дается ему в руки; он так ни разу и не добился, чтобы она села к нему на плечо.


Адонирам на минуту задумался, потом его словно осенило вдохновение, и он улыбнулся. Сарахиль насторожилась.


Мастер встал и произнес имя Худ-Худ. Сидевшая на ветке птица искоса поглядела на него, но не двинулась с места. Он шагнул вперед и начертил в воздухе магическую букву «тау». Тогда Худ-Худ расправила крылья, покружила над его головой и послушно опустилась к нему на руку.


– Так я угадала верно, – сказала Сарахиль. – Сбылось предсказание оракула.


– О священные тени моих предков! О Тувал-Каин, отец мой! Вы не обманули меня! Балкида, душа света, сестра моя, моя супруга, я нашел вас наконец! На всей земле лишь вы и я можем повелевать крылатым посланником духов огня, породивших нас.


– Как? О Господи, так, значит, Адонирам...


– Последний отпрыск Хуша, внука Тувал-Каина, к чьему роду принадлежите и вы через Саву, брата охотника Нимрода и предка Химьяритов... Но тайна нашего происхождения должна быть навеки скрыта от сынов Сима, вылепленных из глины и ила.


– Мне следует склониться перед моим господином, – сказала Балкида, протягивая мастеру руку, – ибо теперь я знаю, что по велению судьбы не могу принять ничьей любви, кроме любви Адонирама.


– Ах, – отвечал он, падая к ее ногам, – от одной лишь Балкиды хочу я получить столь драгоценный дар! Сердце мое устремилось навстречу вашему, и с той минуты, когда вы предстали передо мной, я ваш раб.


Беседа их продолжалась бы долго, если бы Сарахиль, осмотрительная, как и подобает в ее лета, не прервала ее такими словами:


– Отложите до лучших дней нежные признания; тяжкие заботы обрушатся на ваши плечи, и немало опасностей подстерегает вас. По воле Адонаи миром правят сыны Ноя; их власть простирается и на ваши жизни, ибо вы смертны. Сулайман безраздельно царит во всех своих землях, а наши народы – его данники. Войско его грозно, его гордыня безмерна; Адонаи покровительствует ему, и у него бесчисленное множество соглядатаев. Надо найти способ ускользнуть от его опасного гостеприимства, а до тех пор будем осторожны. Не забудьте, дочь моя, что Сулайман ждет вас сегодня вечером в святилище Сиона... Отказав ему напрямик и взяв назад свое слово, вы навлечете на себя его гнев и пробудите в нем подозрения. Попросите отсрочку только на сегодня, сошлитесь на дурное предзнаменование. Завтра великий жрец найдет для вас новый предлог. Вам нужно сдерживать своими чарами нетерпение Сулаймана. Вы же, Адонирам, покиньте сейчас тех, что отныне стали вашими покорными рабами. Солнце высоко; на новой крепостной стене, возвышающейся над источником силоамским, появились воины. Солнечный свет уже ищет нас и привлечет к нам их взгляды. Когда диск луны пронзит своими лучами ночное небо над склонами Ефраима, пересеките Кедрон, приблизьтесь к нашему лагерю и ждите нас в оливковой рощице, которая скрывает наши шатры от обитателей двух холмов. Там мы сможем все обдумать, и пусть мудрость и рассудительность дадут нам совет.


С сожалением они расстались; Балкида присоединилась к своей свите, и Адонирам провожал ее взглядом, пока она не скрылась в листве олеандров.


IX

^ ТРОЕ ПОДМАСТЕРЬЕВ

На следующем сеансе рассказчик продолжал: Сулайман и великий священник иудеев беседовали у входа в храм.


– Ничего не поделаешь, – с досадой говорил преподобный Садок своему царю, – вам не нужно и моего согласия на эту новую отсрочку. Как же заключить брак и отпраздновать свадьбу, если нет невесты?


– Почтенный Садок, – со вздохом отвечал царь, – все эти промедления для меня еще тяжелее, чем для вас, но я терпеливо жду.


– В добрый час; но я-то не влюблен, – сказал левит, проводя своей сухой и бледной рукой, испещренной синими жилками, по длинной белой бороде, разделенной внизу надвое.


– Потому-то вы и должны быть спокойнее меня.


– Как бы не так! – воскликнул Садок – Вот уже четыре дня все наши воины и левиты на ногах, все готово для жертвоприношений; огонь на алтаре горит впустую, и в самый торжественный момент все приходится отложить. Священники и сам царь зависят от прихотей чужестранки, которая придумывает все новые предлоги, потешаясь над нашей легковерностью.


Великий священник не смог смириться с тем, что приходилось каждый день понапрасну надевать парадное облачение, а потом снимать его, так и не продемонстрировав двору савеян ослепительную пышность иудейских обрядов. В своем сверкающем одеянии он раздраженно шагал взад и вперед по внутреннему дворику храма перед удрученным Сулайманом.


Для церемонии бракосочетания царя Садок надевал хитон из льна, вышитый пояс и эфод – короткую накидку без рукавов. Дважды окрашенная накидка переливалась золотым, алым и гиацинтовым цветами, на ней сверкали два больших оникса, на которых гранильщик выгравировал имена двенадцати колен. На гиацинтовых лентах, прикрепленных к резным золотым кольцам, сиял на его груди знак его сана; он был квадратным, длиною и шириною в пядь, и окаймлен рядом сардониксов, топазов и изумрудов, вторым рядом карбункулов, сапфиров и яшм, третьим рядом яхонтов, аметистов и агатов и, наконец, четвертым – хризолитов, ониксов и бериллов. Верхняя риза к эфоду, светло-лиловая, с прорезью для головы, была расшита мелкими золотистыми и пурпурными гранатами, меж которых позвякивали крошечные золотые колокольчики. На голове священника возвышалась тиара, увенчанная полумесяцем; она была из льняной ткани, расшитой жемчугом, а надо лбом сияла привязанная гиацинтовой лентой пластинка из полированного золота с выгравированными на ней словами: «Адонаи свят».


Два часа требовалось шести слугам-левитам, чтобы облачить Садока в эти ритуальные одеяния, закрепить все цепочки, завязать магические узлы и застегнуть золотые и серебряные пряжки. Это был священный наряд; только руки левитов могли касаться его; сам Адонаи указал, каким он желает его видеть, слуге своему Мусе ибн Амрану.


И вот уже четыре дня первосвященнический убор наследников Мельхиседека сносил незаслуженную обиду на плечах достойного Садока; чтобы понять, как это раздражало его, надо учесть, что, если бы он скрепя сердце освятил брак Сулаймана с царицей Савской, его досада стала бы куда сильней.


Этот союз казался ему опасным для религии иудеев и для власти священников. Царица Балкида была женщиной образованной... Садок находил, что савеянские жрецы позволили ей узнать много такого, о чем монарх, воспитанный в благоразумии, не должен и подозревать, и он опасался влияния царицы, владеющей чудесным искусством повелевания птицами. Смешанные браки, подвергающие сомнению веру супруга, поклоняющегося своему Богу, никогда не нравились священникам. И Садок, который потратил немало сил, чтобы умерить в Сулаймане тягу к знаниям, внушая царю, что ему нечему больше учиться, трепетал, боясь, как бы государь не узнал, сколь многое ему было неведомо.


Эти опасения были тем более оправданны, что Сулайману уже случалось задумываться, и он находил своих министров менее мудрыми, зато куда более деспотичными, чем советники царицы. Доверие ибн Дауда к священникам пошатнулось; с некоторых пор у него появились секреты от Садока, и он больше не обращался к нему за советом. Самое страшное в государствах, где священнослужители владеют верой и олицетворяют ее, – это то, что, если великому священнику случается оступиться – а с каким смертным этого не может произойти? – вместе с его падением рушится вера, и лик самого Бога затмевается, когда бесчестье настигает погрязшего в гордыне и злобных помыслах Его служителя. Осторожному, подозрительному, но не слишком проницательному Садоку легко было удержаться у власти, ибо в голове у него, на его счастье, было мало своих мыслей. Толкуя Закон сообразно страстям повелителя, он оправдывал их со снисходительностью догматика; толкование его было порой грубым, но педантичным по форме, и потому Сулайман покорно шел под ярмом. И вот теперь девушка из Йемена и какая-то проклятая птица грозили разрушить все с таким трудом построенное осмотрительным Садоком!


Обвинить их в колдовстве – не означало ли это признать силу оккультных наук, которые священники с презрением отрицали? Садок был в замешательстве. Не давали ему покоя и другие заботы: власть Адонирама над ремесленниками тревожила великого священника, ибо он не без оснований опасался всякого господства, зиждущегося на тайных силах и каббалистике. Однако Садок не давал своему царственному ученику отослать единственного мастера, способного воздвигнуть Богу Адонаи великолепнейший в мире храм: он хотел, чтобы все народы Востока восхищались святилищем Иерусалима и несли к его алтарю свои дары. Садок был полон решимости погубить Адонирама, но он ждал окончания работ, а пока ограничился тем, что раздувал тлевшую в душе Сулаймана искру подозрительности. В последние несколько дней положение осложнилось. Во всем блеске своего нежданного, невероятного, чудесного триумфа Адонирам, как мы помним, скрылся. Отсутствие его удивляло всех при дворе, но, судя по всему, оставляло равнодушным царя, который ни разу не заговорил об этом с великим священником – а подобная сдержанность была отнюдь не в его привычках.


Вот поэтому преподобный Садок, видя, что он не нужен, и желая остаться необходимым, отыскал среди туманных изречений оракулов кое-какие недомолвки, которые вполне могли поразить воображение царя. Сулайману обычно нравились его речи – в основном потому, что он, пользуясь случаем, тут же излагал их содержание в трех-четырех новых пословицах. Однако в нынешних обстоятельствах изречения Екклезиаста довольно далеко ушли от проповедей Садока и касались в основном пользы хозяйского глаза, невозможности доверять ближнему и невзгод царей, окруженных хитростью, ложью и корыстолюбием. Сбитый с толку Садок искал убежища в безднах софистики.


– Говорить вы большой мастер, – прервал его Сулайман, – но не для того, чтобы насладиться вашим красноречием, я попросил вас прийти со мной в храм: беда тому царю, что довольствуется одними лишь словами! Трое никому не ведомых людей сейчас придут сюда, попросят позволения поговорить со мной, и мне угодно будет выслушать их, ибо я знаю их замыслы. Я выбрал для аудиенции это место: важно, чтобы наша беседа осталась тайной.


– Государь, кто эти люди?


– Люди, осведомленные о том, что неизвестно царям; беседуя с ними, можно узнать немало нового.


Вскоре на внутреннюю паперть храма впустили трех ремесленников, и они пали ниц у ног Сулаймана. Все трое держались скованно, глаза их бегали.


– Да пребудет истина на устах ваших, – сказал им Сулайман, – и не пытайтесь лукавить с царем: ваши самые потаенные мысли ведомы ему. Ты, Фанор, простой ремесленник из цеха каменщиков и враг Адонирама, ибо тебе ненавистно главенство рудокопов, ты хотел уничтожить творение твоего мастера и для этого подмешал горючие материалы в кирпич его печей. Ты, Амру, подмастерье цеха плотников, подставил балки языкам пламени, чтобы ослабитьопоры медного моря. Ну а ты, Мифусаил, рудокоп из колена Рувимова, ты подмешал в литье сернистую лаву с берегов озера Гоморра. Все трое вы тщетно добиваетесь звания и жалованья мастеров. Теперь вы убедились, что от моей проницательности не могут укрыться самые тайные ваши дела?


– О великий царь, – трепеща ответил Фанор, – это все клевета Адонирама, который задумал погубить нас.


– Адонирам даже не подозревает о вашем заговоре, он известен мне одному. Знайте, что все тайны открыты прозорливости того, кому покровительствует Адонаи.


Удивление на лице Садока сказало Сулайману о том, что его первосвященник не слишком полагается на покровительство Адонаи.


– Поэтому, – продолжал царь, – не тратьте попустуслов, пытаясь скрыть истину. То, что вы скажете, мне ужеизвестно, я лишь хочу испытать вашу преданность.


– Государь, – начал Амру, не менее испуганный, чемего сообщники, – я следил денно и нощно за всеми мастерскими, складами и кузницами. Ни разу там не появился Адонирам.


– Что до меня, – добавил Фанор, – мне пришло в голову спрятаться под вечер за гробницей царевича Абсалома ибн Дауда на дороге, что ведет с Мории к лагерю савеян. В третьем часу пополуночи мимо меня прошел человек в длинном халате и тюрбане, какие носят йеменцы. Я подкрался ближе и узнал Адонирама; он направлялся к шатрам царицы. Но он заметил меня, и я не решился последовать за ним.


– Государь, – заговорил в свою очередь Мифусаил, – вы знаете все, и нет границ вашей мудрости; я буду откровенен до конца. Если то, что я скажу, может стоить жизни вашим рабам, поневоле приоткрывшим столь страшные тайны, соблаговолите отпустить моих товарищей, чтобы слова мои пали лишь на меня одного.


Оставшись наедине с царем и первосвященником, он снова распростерся ниц и воскликнул:


– Государь, поднимите надо мной ваш скипетр в знак того, что я не умру!


Сулайман простер над ним руку и ответил:


– В твоей искренности и преданности твое спасение; не бойся же ничего, Мифусаил из колена Рувимова.


– Спрятав лоб под чалмой и покрыв лицо темной краской, я, благодаря ночному сумраку, смешался с евнухами, охраняющими царицу; Адонирам проскользнул в темноте в ее шатер; он долго беседовал с ней, и ночной ветерок донес до моих ушей тихий шелест их слов; за час до рассвета я скрылся – Адонирам еще оставался с царицей.


Сулайман совладал со своим гневом, но Мифусаил увидел молнии в его глазах.


– О царь! – воскликнул он. – Я должен был повиноваться вашей воле, но позвольте мне ничего больше не добавлять.


– Продолжай! Я приказываю тебе.


– Государь, нет для ваших подданных ничего превыше славы вашей; пусть я погибну, но мой господин не станет игрушкой в руках коварных чужеземцев. Великий жрец савеян, кормилица и две служанки царицы посвящены в тайну этой любви. Если я верно понял, Адонирам вовсе не тот, за кого все его принимают; он наделен, как и царица, колдовской силой. С помощью этих чар она повелевает обитателями небес, а он – стихией огня. Однако эти двое избранников судьбы боятся вашей власти над духами, власти, которой вы обладаете, сами того не ведая. Сарахиль упомянула о каком-то усыпанном сверкающими каменьями кольце и рассказала удивленной царице о его чудесных свойствах, и все принялись горько сетовать на опрометчивость Балкиды. Я не смог уловить сути, потому что они заговорили шепотом, и боялся обнаружить себя, подойдя слишком близко. Вскоре Сарахиль, великий жрец и служанки удалились, преклонив колена перед Адонирамом, и он, как я уже говорил, остался наедине с царицей Савской. О царь! Могу ли я надеяться на вашу милость, ибо ни одно слово неправды не слетело с моих губ!


– По какому праву выпытываешь ты намерения своего господина? Что бы мы ни решили, решение наше будет справедливым... Пусть запрут этого человека и его товарищей в храме, где они не смогут обменяться ни словом, пока мы не объявим им их судьбу.


Невозможно описать изумление первосвященника Садока; он смотрел, остолбенев, как немые, быстрые и бесшумные исполнители воли Сулаймана уводили дрожащего Мифусаила.


– Вот видите, достойный Садок, – с горечью произнес царь, – при всей вашей осмотрительности вы ничего не угадали – и Адонаи не соблаговолил просветить своих слуг; даже наши жертвоприношения не тронули его; и только я один благодаря своей мудрости раскрыл козни моих врагов. Их боги преданы им... тогда как мой оставил меня!


– Потому что вы пренебрегли им, мечтая о союзе с чужеземкой. О царь, изгоните из вашей души это нечистое чувство, и ваши враги будут у вас в руках. Но как, скажите, захватить этого Адонирама, который скрывается, и царицу, защищенную законами гостеприимства?


– Мстить женщине – недостойно Сулаймана. Что до ее сообщника, то он появится с минуты на минуту. Нынче утром он попросил у меня аудиенции, я жду его здесь.


– Адонаи милостив к нам! О царь, пусть не выйдет он из этих стен!


– Если он придет к нам без боязни, то будьте уверены, его защитники где-то близко. Но к чему спешка? Я не слеп: эти трое – его смертельные враги. Зависть и алчность ожесточили их сердца. Быть может, они оклеветали царицу... Я люблю ее, Садок, и злословие трех ничтожных людишек не заставит меня оскорбить эту женщину подозрением в том, что она запятнала свою честь постыдной страстью... Но, опасаясь тайных происков Адонирама, который имеет такую власть над народом, я приказал следить за этим загадочным человеком.


– Так вы полагаете, что он не виделся с царицей?


– Я уверен, что он тайно беседовал с ней. Она любопытна, увлечена искусствами, тщеславна; к тому же ее земли платят мне дань. Быть может, она замыслила привлечь на свою сторону художника, поручить ему создать в ее стране какое-то великое творение... или с его помощью получить войско, которое могло бы сразиться с моим, чтобы освободиться от дани?.. Как знать... Однако признаю, что любого из этих предположений достаточно, чтобы доказать, сколь опасен этот человек... Я должен подумать...


Сулайман говорил решительным тоном, и Садок, охваченный ужасом, видел, как отворачивается царь от его религии и как тает на глазах его влияние. Тут снова вошли немые слуги в белых головных уборах в форме шара и кольчугах, подпоясанных широкими кушаками, на которых у каждого висели кинжал и кривая сабля. Они склонились перед Сулайманом, и на пороге показался Адонирам. Шестеро ремесленников провожали его до дверей храма; он тихо сказал им несколько слов, те удалились.





оставить комментарий
страница4/5
Дата28.10.2011
Размер1,3 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   2   3   4   5
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2014
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Документы

Рейтинг@Mail.ru
наверх