А. С. Плоткин Подвигов не совершал… icon

А. С. Плоткин Подвигов не совершал…


1 чел. помогло.
Смотрите также:
Программа дисциплины история Великой Отечественной войны 1941-1945 гг...
Пособие предназначено для преподавателей медицинских вузов...
Герман Ломов «Двенадцать подвигов Геракла: эпический миф или историографическая матрица?»...
«книга памяти»...
Е. А. Приходовская П77 Двенадцать подвигов Геракла: поэтический цикл...
Www trubnikova com Агент Трубникова Татьяна 89166912426...
Ix международная дистанционная олимпиада «Эрудит» История...
Экспансия государства и строительство "центров силы" — первые шаги...
План Война в Северной Африке: Вступление > Вступление...
Сценарий классного часа...
Соловки Начало биологических исследований на Белом море...
Орлов Г. Церковь Христова...



Загрузка...
страницы: 1   2   3   4   5
вернуться в начало
скачать

Гетто


До Ленина оставалось семь или восемь километров. Мы прошли их за пару часов и зашли в первый попавшийся еврейский дом. Нас не узнали. Дело в том, что спасшиеся во время расстрела сразу бежали в местечко, а мы явились через две недели. Нас считали погибшими. Пришлось рассказать о наших мытарствах. Зашли соседи. Слушали нас и плакали. Несчастье было общим. Хозяева дома приняли нас хорошо. Нагрели бак воды, мы помылись. Нам дали чистую одежду и положили спать.

Мне приснился сон. Густой непроходимый осенний лес. Я иду с партизанским отрядом по узкой просеке, на мне домотканый суконный костюм, подпоясанный широким солдатским ремнем, ноги обуты в добротные яловые сапоги. За спиной настоящая винтовка, а на ремне патронташ с запасом патронов. Мы идем бить фашистов. На душе праздник. Я не один, нас много и все горят ненавистью к врагам, Главное, я больше не боюсь фашистов!

Просыпаюсь от тихого разговора на кухне. Это пришла мать моего сверстника, убитого фашистами в Ленине. Она принесла мне его одежду, ботинки, две рубашки, костюм и поношенное демисезонное пальтишко.

Этого парня, которого я хорошо знал до войны, расстреляли вместе с еще шестью еврейскими парнями вскоре после оккупации местечка.

Тогда отобрали самых ловких, самых красивых еврейских парней, сутки держали их в полицейском участке. На рассвете следующего дня повели их на еврейское кладбище и расстреляли. Один их них пытался сбежать, когда вели по мосту через реку. Он перепрыгнул через перила в воду. Пуля настигла его там и настигла. Среди расстрелянных был и мой товарищ из Челонца – веселый Срулик Гельфанд, лучший танцор в деревне. Его любили деревенские девчата за весёлый нрав и доброту. В Ленин он пробрался до оккупации, сумев обойти все заставы банды Станчака. Но уйти на Восток ему тоже не удалось.

Выспавшись, мы с мамой пошли в юденрат. О нас уже знали, кто-то сообщил. Нас зарегистрировали и выдали хлебные карточки – по 400 граммов хлеба в день. Жить мы должны были в комнате, которую до войны снимала Рива. Прожили мы там недолго, вернулся из армии муж хозяйки. Он выбрался из окружения под Смоленском. От него мы узнали о кровопролитных боях. Мощь гитлеровской военной машины перемалывает все на своем пути, а Красной Армии не хватает даже стрелкового оружия и боеприпасов. Хозяева попросили найти другое жилье. В юденрате мне предложили перебраться в пустующую комнату старого дома за озером. Комната изолирована, с отдельным входом. Лучшую, светлую половину дома занимала интеллигентная еврейка лет сорока со старушкой мамой. При советской власти хозяйка была депутатом, но почему-то не эвакуировалась. Ей дали бы пропуск.

Мы стали обживать наше жилье. Добрые люди помогли, чем могли. Нашлась старенькая мебель: кровать, топчан, две табуретки, стол. Помогли и посудой. Я ходил ежедневно на работы по разнарядкам юденрата и еще носил воду местному ветеринару. Сорок вёдер воды каждый день. Работа водоноса занимала около двух часов. После её окончания хозяйка кормила меня вкусным обедом и давала кусок хлеба с собой. Хлеб я относил маме. Всё бы ничего, но колонка находилась возле управы, куда часто наведывались полицейские из Хворостова. Я их боялся.

Однажды пришел к нам молодой красивый парень. Назвался он Эдиком. Он сказал, что высмотрел меня, когда я приходил первый раз в юденрат, слышал мой рассказ о побеге и хочет со мной дружить. Эдик понравился и мне и маме. До войны жил он в местечке под Брестом, работал заведующим клубом. Он играл на разных музыкальных инструментах, хорошо плясал, отбивал чечетку. Он стал нашим другом, членом нашей маленькой семьи. Эдик иногда приносил несколько картофелин, морковку, жмых, фасоль, крупы. Вместе мы не голодали.

Приближалась зима. Нужно было запастись дровами и продуктами. Мы с мамой достали пилу, наточили и пошли пилить дрова для мельницы. За работу платили мукой. Но, таких работников как мы было много, и работа скоро кончилась.

Начались заморозки; снега еще не выпал. Мы с мамой ходили в дубовую рощу, собирали желуди, набрали полный мешок. Однажды, во время сбора желудей мама заплакала и стала меня упрекать, что я черствый и хладнокровный человек, поскольку совсем не переживаю, никогда не плачу, быстро забыл сестер.

А я не мог плакать; не было слез, хотя лица сестер всё время стояли перед глазами. Не хотелось верить, что их уже нет и я никогда их не увижу. Я обнял маму за плечи, постарался объяснять, что нет у меня слез, сердце разрывается, сердце плачет, но плачет без слез... Она перестала плакать, прижалась ко мне, ища защиты и поддержки. Бедная, несчастная МАМА! Чем я мог тебе помочь?!

Юденрат часто направлял мужчин на работы в немецкий гарнизон, расположенный на окраине местечка, у выезда в деревню Яськовичи. Там мы убирали территорию, пилили и кололи дрова. Везло тем, кто помогал повару. Он иногда мог налить миску супа, а курящим иногда перепадал окурок сигареты. Тех, кто находил окурок, считали счастливчиками. В гарнизоне была псарня дрессированных овчарок. Это были страшные, сильные и очень хитрые звери. По первой команде они могли разодрать, загрызть до смерти человека. На нас они постоянно рычали. Мы их боялись. Гарнизон находился в бывших польских казармах. Здесь отдыхали немецкие солдаты и офицеры, прибывавшие с линии фронта. Они несли караульную службу в местечке. К евреям они относились терпимо. Даже давали платные заказы еврейским ремесленникам. Еврейские женщины вязали для них шерстяные свитеры, шарфы, перчатки, носки, за что немцы платили продуктами.

В местечке был немецкий комендант и отделение гестапо. С усилением морозов все чаще гестаповцы вместе с полицией выезжали в деревни в поисках партизан. Возвращались с одним или двумя арестованными, которых после страшных пыток уводили "на горку" и расстреливали. Во время облав на дорогах попадались окруженцы или бежавшие из плена. Их тоже уводили "на горку". Обычно впереди шел обреченный с завязанными за спиной руками, а за ним двое полицейских с винтовками и лопатой. Запомнился пленный летчик — высокий, стройный, молодой, в летной форме. Он шел на расстрел с поднятой головой и выкрикивал: "Смерть фашизму! За Родину! За Сталина! Да здравствует советский народ!"

Люди смотрели вслед этому гордому, смелому человеку. Полицейские, ведшие его на "горку" были растеряны. Вот они прошли Песчаную улицу и повернули налево к горке. Там уже была вырыта могила. Раздались два выстрела. Дело сделано. Полицейские, ругаясь матом засыпали могилу. Обратно они брели в свою участок как после тяжелого труда. Там их ждала очередная порция спиртного.

В имении бывшего пана, в Пузичах, жили два немца. Немцы оставили при себе еврея, парикмахера из Варшавы. За любую провинность ему грозила смерть. Парикмахер приспособился, привык к этим ненавистным рожам. Он мог бы одному из них перерезать горло бритвой, но при бритье всегда присутствовал второй. Смерти парикмахер не боялся, но боялся мучений, которым могут его подвергнуть. Станчаку не нравилось, что немцы приютили жида. Он им несколько раз говорил об этом, но на слова Станчака немцы не обращали никакого внимания. Для них Станчак был презренным поляком, хотя и служил им всей душой. Станчаку, естественно это не нравилось. Он, Станчак, разогнавший в одну ночь советы; он, Станчак, убивавший евреев в окрестных местечках, был лишен возможности прикончить раздражающего его жида из Варшавы!

В морозный декабрьский день в шикарных расписных санях, запряженных парой рысаков, Станчак приехал к коменданту района. Он пожаловался на молодых немцев, пригревших жида-парикмахера. Комендант вместе со Станчаком поехал в Пузичи. Парикмахера они встретили на улице, и комендант его застрелил. Молодые "фрицы" не стали спорить с комендантом из-за парикмахера. Пригласили коменданта в именье и устроили большую пьянку. Для развлечения Станчак привел деревенских красавиц. О парикмахере никто не вспомнил. Комендант переночевал, а утром под охраной полицейских уехал в Ленин.

После его отъезда немцы разоружили Станчака и заявили ему, что сейчас он будет их парикмахером. Станчак пытался отделаться шутками. Немцы связали ему руки, раздели его и плетками погнали по улице, непрерывно избивая его плетью. Кровь брызнула из ран, снег покрылся красными пятнами. Прибежала жена Станчака и стала умолять немцев пощадить мужа. Резкий удар сапогом в живот отбросил ее в сугроб. Сам Станчак недолго еще продержался на ногах, он упал и стал целовать сапоги своих палачей, а они добивали его ногами.

Убийство Станчака стало известно коменданту. Он вызвал немцев и отправил их на фронт. Полицией в Хворостове стал командовать единолично Кулаковский. Бучек, мой бывший любимый учитель, участвовавший в банде Станчака, решил бежать в сторону Клецка. По пути он попался партизанам и его расстреляли. Кулаковский тоже недолго еще оставался в Хворостове. В 1942 году, когда я был в концлагере, расположенном в Ганцевичах, я видел там и Кулаковского. Он служил чиновником в лесном ведомстве.

В местечке фашисты все туже затягивали петлю вокруг нашей шеи. Немцы потребовали, чтобы евреи сдали золото. В случае невыполнения — смерть. И приказ был выполнен. Юденрат знал от кого и что потребовать. Потом новый приказ — сдать все меха и меховые изделия, включая воротники, манжеты на зимней одежде. И опять — за невыполнение — смерть. Был выполнен и этот приказ.

В декабре 1941 года гитлеровцы потерпели поражение под Москвой. В местечко все чаще доходили слухи о партизанских отрядах в восточных районах Белоруссии. Во второй половине января в Ленине собралось много полицейских. Вокруг гарнизона стали возводить укрепления, построили доты. Дошли слухи, что в Хворостове появились партизаны и они вот-вот нагрянут в Ленин. Партизан много, они вооружены автоматами и станковыми пулеметами. К обороне готовился и гарнизон в Пинске.

Мы ликовали, возникла надежда на скорое освобождение. Друг нашей семьи Эдик торжествовал и строил планы. По его замыслу мы с ним вдвоем можем убить полицейского и поднять восстание … Это были пустые фантазии местечкового мечтателя.

Прошло несколько дней, и полиция вернулась в Хворостово. Партизанский отряд под командованием Комарова (Василия Коржа) попугал фашистов и ушел обратно в Любанский район. Надежда на скорое освобождение исчезла. В моей голове постоянно роились мысли о побеге из гетто к партизанам. Но я не имел права оставлять в местечке маму. За мой побег ее бы расстреляли, а уходить со мной у нее не было сил. В это время юденрату было приказано подобрать пятьдесят трудоспособных мужчин для работ в гебитскомиссариате, находившемся в Ганцевичах. Жители местечка не хотели расставаться со своими семьями, поэтому отобрали беженцев из Польши и спасшихся от расстрелов в первые месяцы войны. Я сам согласился ехать на работы, рассчитывая, что оттуда легче будет бежать, к тому же юденрат обязался передать мою хлебную карточку маме. Это будет для нее дополнительной поддержкой. С мамой мы договорились, что при первой возможности она тоже уйдет в лес.

В начале марта юденрат выделил несколько повозок для наших скудных пожитков. В сопровождении двух полицейских, пятьдесят здоровых мужчин вышли из местечка в сторону Миклашевич, к железной дороге. Нас провожали в неизвестность наши родные и близкие.

Маму я видел в последний раз. Маленькая, постаревшая, окоченевшая, скорчившаяся, укутанная в старую рваную шаль, она стояла и беззвучно плакала. Мы оба чувствовали, что видим друг друга в последний раз. Мама верила, что я сумею бежать. Вместе со мной отправился в Ганцевичи мой друг Эдик.

Нас было пятьдесят сильных мужчин и мы могли разоружить сопровождавших двух полицейских, но это привело бы к гибели сотен евреев в местечке...

По дороге завязался оживленный разговор. Мы вспоминали прошлое, говорили о знакомых, пытались что-то спеть общее. Песня не получалась, хотя конвоиры нас подбадривали. Да кто были наши конвоиры? Это белорусские хлопцы, бывшие наши хорошие знакомые. Сейчас они попали на службу к оккупантам за лакомый кусок и возможность безнаказанно пограбить. Оказавшись среди нас, они не зверствовали, пытались нас убедить, что против нас ничего не имеют, лишь выполняют свое служебные обязанности.

К полудню мы добрались до Миклашевич. Здесь нас загнали в товарный вагон, подцепили к очередному составу и довезли до Лунинца. Нам разрешили выйти из вагона, подышать свежим воздухом и оправиться. Через несколько часов нас опять загнали в вагон и повези в Ганцевичи. Мы знали, куда нас везут, знали, что впереди изнурительные работы, но не знали, как мы там будем жить.

В Ганцевичи нас привезли ранним утром. Вагон встретили немецкие солдаты с собаками на поводках. Последовала команда на немецком языке:

— Выходи!

Нас построили в колонну и повели через город в огороженную колючей проволокой улицу, отведенную под концлагерь. На этой улице жили евреи до сентября 1941 года, пока их не расстреляли. Дома пустовали. Когда в Ганцевичах обосновался гебитскомиссариат, понадобились рабочие руки, поэтому был создан концлагерь, куда стали завозить еврейских мужчин из местечек.

Первая группа была из местечка Погост, что под Пинском. Они и «обустраивали» лагерь. В первую очередь, возвели вокруг улицы забор из колючей проволоки и построили ворота, над которыми был плакат на немецком: "Работа – твоя обязанность". Затем во всех домах построили трехэтажные нары из неструганных досок. В одном сарае оборудовали кухню, в другом баню. Пока «первые поселенцы» строили лагерь, они имели возможность выходить в город, выполняя строгие правила. На груди и на спине должны быть пришиты желтые, диаметром 10 см, круги. Евреи должны были ходить только по проезжей части улицы, кланяться всем прохожим, снимая головной убор. Местные жители приглашали лагерников пилить и колоть дрова, таскать воду из колодцев, чистить туалет. Ремесленники брали работу в лагерь. Рассчитывались за работы продуктами, которые можно было пронести в лагерь. Первое время и наша группа пользовалась возможностью поработать на себя. Главное - успеть вернуться в лагерь до наступления темноты. Такое положение длилось недолго. Привезли из Ленина следующую партию евреев и ворота концлагеря захлопнулись наглухо.

В первый день пребывания в концлагере мы проходили регистрацию. На каждого заключенного заполнялась учетная карточка. В ней записывались все данные о заключенном: фамилия, имя, отчество, год и место рождения, специальность, где жил до войны, кто жив из родственников и где он сейчас находится. Особенно уточнялся последний вопрос. Фашистам необходимо было связать нашу судьбу с судьбой родных, оставшихся в гетто. Карточки заполнял еврей, невысокий, очень худой человек. Очень аккуратно, красивым мелким почерком заполнялись графы нашей дальнейшей судьбы. Когда я прошел регистрацию ко мне подошел один из заключенных и сказал, что рыжего регистратора нужно опасаться: он фашистский агент.

Волей судьбы мы с Рыжим оказались соседями по нарам. Он спал подо мной. Ночью Рыжий меня разбудил и тихонько начал рассказывать историю своей жизни.

Он родился в Берлине в богатой семье. Родители считали себя немцами. Он учился в гимназии, затем в университете. С приходом к власти Гитлера, ему сказали, что он «юдэ», поскольку бабушка с дедушкой по материнской линии были евреи. Отца, который участвовал в социал-демократическом движении, отправили в концлагерь; мать заболела и умерла. Все их имущество разграбили, а его вместе с другими евреями осенью 1938 г. привезли к польской границе и выгнали на нейтральную полосу. Германия была для них закрыта; Польша также их не принимала. Так и оставались они на нейтральной полосе, ночевали на голой земле, голодали. Наконец поляки разрешили им перейти свою границу. Рыжий прижился в небольшом городке в центре Польши. Местные евреи помогали беженцам из Германии. Нашли посильную работу. Он зарабатывал на пропитание, но с началом Второй мировой войны не стал дожидаться прихода немцев и бежал вместе с другими евреями на Восток. Так Рыжий очутился в Лунинце, где его приняли на работу учителем немецкого языка в средней школе. Он был доволен работой, но нагрянул июнь 41-го года. Эвакуироваться не было возможности. Куда деваться? Рыжий перебрался в Пинск и зарегистрировался как немецкий гражданин. Его берут на работу в лесное управление оккупационной администрации. Жизнь начала понемногу налаживаться. Но в Пинске он встречает коллегу по школе в Луннице. Тот и донес немцам, что Рыжий — еврей.

Однако Рыжий не стал дожидаться ареста и бежал из Пинска. Но куда он мог пойти? Он плохо знал белорусский язык, плохо ориентировался на местности. На третий день скитаний по лесам он попался в руки полиции. Ему всыпали пятьдесят ударов резиновыми палками и привезли в концлагерь. Рассказывая мне свою историю, он поднял рубаху и я при слабом лунном свете увидел истерзанное тело в сплошных кровяных рубцах. Во время регистрации я ему понравился. Он решил, что я хорошо знаю леса и предложил мне вместе бежать. Он заверял меня, что будет полезен партизанам, готов выполнять любые задания. В душе я верил ему, но и дневное предупреждение меня настораживало. Поэтому я сказал ему, что подумаю над его предложением, а вечером ему отвечу.

Когда я вечером вернулся с работы мне сказали, что Рыжего уже нет, днём его отвели на лесопилку и расстреляли. Лесопилка находилась по соседству с лагерем. Там располагалось и место казни.

Образ этого несчастного человека стоит и сейчас перед моими глазами. Сколько пользы он мог принести партизанам, какого человека я упустил!

Внутри лагеря была своя еврейская администрация. Внутренним комендантом лагеря немцы назначили еврея из Лодзи, - доктора химии, профессора Гринберга. Это был очень добрый, энергичный и интеллигентный человек. Он владел немецким, французским и английским языками, немного знал медицину. Помощником у Гринберга работал молодой красивый парень из Погоста. Они, вместо желтых заплат, носили нарукавники с желтой звездой. В руках были плетки, которыми они никогда, на моей памяти, не пользовались. Гринберг организовал в лагере ремесленные мастерские: столярную, швейную, сапожную и кузнечную. В этих мастерских работали специалисты самого высокого класса, они выполняли заказы гебитскомиссара. Он то и был единственным хозяином лагеря.

В лагере была кухня, где варили баланду из гнилых овощей и кофе, больше похожее на мутную водичку. Через кухню выдавали заключенным 100 граммов хлеба в день. Хлеб был сырой с примесью опилок. Была еще и баня – прачечная. Здесь каждый мог прожарить одежду в железном ящике, постирать нижнее белье и даже помыться горячей водой. В бараках дежурили уборщики. Они ежедневно мыли полы, следили за чистотой. Гебитскомиссар страшно боялся эпидемий. За грязь, тем более за найденную вошь — расстрел. В лагере не должно было быть больных, заболевшего сразу же расстреливали. Часто лагерь навещала команда карателей с овчарками на поводках. Устраивали "Appell"7. Но сначала заставляли всех раздеться и вывернуть рубахи. Проверяли на вшивость. Во время "Appell" немец произносил на ломаном русском языке воинственную речь:

— Вы презренные, грязные жиды живет мирно. Вам хорошо, вас кормят, вам дают кофе, а армия фюрера, deutsche Soldaten, льют кровь на война с большевиком. Скоро капут большевик, вы поедет в Deutschland работать на Фюрера. Кто не работат, тот капут!

Потом нас еще раз пересчитывали, и, хлестая плетками, загоняли обратно в бараки. Как правило "Appell" устраивали по воскресеньям, когда все заключенные находились в лагере. Во время "Appell" находили очередную жертву и били его до смерти резиновыми палками.

Гринберг находил работу даже от высшего немецкого командования. Лучшие портные и сапожники работали на немцев. Столяры делали искусную инкрустированную мебель. Гебитскомиссар и его окружение были довольны Гринбергом, а он добывал у немцев необходимые лекарства и сам лечил заболевших, скрывая от немцев обреченных на смерть.

Главной работой лагерников было строительство дороги от Ганцевич до шоссе Минск - Брест. Мы строили помост из сосновых брёвен. Сначала делали насыпь из песка и гравия, который изготавливали сами дроблением валунов. Песок подвозили на телегах крестьяне, отбывавшие трудовую повинность. После этого насыпь выравнивалась лопатами, по её краям укладывали бревна, а на них клали настил. Верхние бревна соединяли с нижними деревянными штырями, для чего буром сверлили сквозные отверстия.

Труднее всего было выносить из лесу бревна-лаги. Сырой ствол сосны длиной до 10 метров необходимо было выносить через бурелом. Эту работу должны были делать только два человека, редко когда надзиратели разрешали помочь третьему. Эту работу выполняли поочередно. Было очень тяжко. Тем не менее на строительство дороги заключенные шли охотно. Здесь мы общались с крестьянами, которые жалели нас и подкармливали, чем могли. Кроме того, по пути на работу мы проходили деревню, где могли кое-что выменять за десяток картофелин или немного крупы. Нам, дорожным рабочим лагерные умельцы давали свою работу, кепки, пошитые из кусков старой одежды, сапожники отремонтированные башмаки. Конвоиры видели этот маленький рынок, но закрывали на это глаза. Это позволяло нам как-то выжить,

Когда привезли в лагерь вторую, потом и третью партию заключенных из Ленина, в лагере собрались целые семьи, целые родственные кланы. Они селились вместе в одном бараке. Среди них были богатые люди, они привезли с собой в лагерь ценные вещи и обменивали их на продукты. Обмен производился нелегально, через замаскированные проходы в заборе. Другие, лишенные всякого дополнительного питания, пухли от голода. Вот-вот люди будут умирать от голода. Гринберг все видел и принял единственно правильнее решение. Он подобрал сильных ребят, и в воскресный день провел обыск во всех бараках. Все запасы продуктов отобрали и сдали на кухню, тем самым улучшили питание. Вскоре и эти продукты кончились, закончилась и работа по строительству дороги. Все оказались на лагерном пайке. В лагере все больше и больше появлялось людей, которые больше не могли выходить на работу. Им грозил расстрел. В это время, с божьей помощью, сломала ногу верховая лошадь гебитскомиссара, и он пожертвовал ее концлагерю. Для нас это был праздник. Мы несколько дней ели суп на мясном бульоне, всем досталось по кусочку конины.

После окончания строительства нас водили на разгрузку вагонов. Выгружали цемент. Работа была тяжелая, мешок цемента в 50 нужно было бегом доставить к автомашине и положить в кузов. Не все выдерживали непосильный труд. Однажды мне очень повезло, меня направили в мастерские, где ремонтировали немецкую военную технику. Немец, в чье распоряжение я попал, оказался очень добрым человеком. Я тогда не мог себе представить, что бывают добрые немцы. Он дал мне бак с керосином и велел в керосине очищать детали. Для протирки мне выдали немного ветоши. Я спокойно работал. Вокруг были немцы, они занимались своим делом, на меня никто не обращал внимания. После нескольких часов работы подошел ко мне мой немец и позвал с собой. Мы вышли во двор. Он нашел тихий уголок и мы сели на скамеечку. Он достал из сумки банку консервов и большой ломоть вкусного хлеба и протянул мне. Я не верил своим глазам, а он все твердил: «Не бойся, кушай, кушай!».

После еды я сказал немцу, что я должен идти на работу, но он не торопил меня … Так мы сидели вдвоем, рядом, немец и еврей, хозяин и раб, беспощадный враг и беззащитная жертва… Мой немец совсем не был похож на тех убийц в Хворостово, на тех кто проводил рейды в лагере. Это был нормальный, добрый человек. Таким запомнил я его на всю жизнь. Этот день я запомнил, день отдыха и сытной еды. Вечером полицай привел меня в лагерь. На душе было легче. 3начит не все немцы убийцы, есть и нормальные добрые люди…

Все голод переносили по-разному. В нашем бараке жили отец с сыном — беженцы из Польши. Они не умели доставать контрабандную еду. Часто, когда в бараке все засыпали, отец среди ночи начинал рассказы о вкусной еде. Он рассказывал с таким увлечением, так подробно, что перед глазами так и вставал стол, ломящейся от вкусной еды. Люди просыпались, некоторые не выдерживали, у них начиналась истерика. Мы требовали замолчать, а он уже не мог остановиться. Голодные люди набрасывалось на рассказчика: начиналась драка обреченных. Поднимались молодые парни и разводили дерущихся. После этого рассказчик начинал плакать, его поддерживали многие в бараке. Вот такие ночи…

В лагере мы с Эдиком разошлись. Он устроился банщиком, помогал повару и не голодал, но со мной ни разу не поделился. Зато у меня появились новые друзья. Один из них - Бецалел Клигер, которого я знал еще до войны. Он работал ревизором в мелькомбинате и приезжал на Челонецкую мельницу. Меир Мигдалович работал бухгалтером сельпо в Хворостове. Он был маленького роста, круглолицый, со вздернутым носиком, черными густыми бровями и маленькими острыми черненькими глазками. Когда мы с мамой, после побега из Хворостово, оказались в Ленине, мы жили по соседству с ним. В лагере мы делились пищей. Чтобы кто не добыл, мы делили поровну. Дружил я и с другими молодыми ребятами из Ленина.

Мы стали говорить о побеге. До нас доходили слухи о партизанах, которых было много в полесских лесах. Но как с ними связаться? О наших разговорах узнал Гринберг. Он тут же прислал мне своего человека, который меня предупредил, что наш побег повлечет за собой тысячи смертей, как в лагере, так и в гетто. Нужно подождать. Оказывается, сам Гринберг готовит массовый побег из лагеря. Для этого создаются «пятерки» из всех узников. В пятерках строжайшая дисциплина и все должны выполнять приказания «старшего». Гринберг считал, что только такая организация может помочь нашему спасению. Самое главное - никакой самодеятельности. Я рассказал все это ребятам и они согласились.

До нас стали доходили слухи о том, что в ряде местечек началось уничтожение гетто. Убивают всех - женщин, детей, стариков, даже сотрудников юденратов и их семьи, не жалеют никого. Вечером, в бараке, мы шепотом обсуждали все новости.

Отец с сыном, которые раньше заводили людей рассказами о вкусной еде, теперь предлагали планы по организации восстания в лагере. Их план был прост и грандиозен. Мы в один момент убиваем несколько полицейских. Затем, узники, переодетые в полицейскую форму, захватывают город. После этого всем раздается трофейное оружие, мы покидаем город и идем на Барановичи, где тоже происходит восстание, а дальше все вместе идем на Белосток…

Этот план, а скорее сказка слушалась с упоением, с надеждой на скорое обретение свободы. Некоторые считали, что это бред воспаленной фантазии, другие, что это просто хорошая сказка на ночь…

Лето 1942г. было жарким. В середине августа я работал на разгрузке цемента. Пот тек ручьем, ноги подкашивались, а конвоиры все торопили и торопили нас. В полдень, разгрузив вагон, мы отдыхали в ожидании следующего. Вот тут-то подошёл ко мне старший моей пятерки и сообщил, что сегодня вечером будет побег.

В лагерь привели нас, когда уже наступили сумерки. На кухне мы получили суточную пайку хлеба и кружку мутной водички — «кофе». Я быстро съел хлеб, но не успел выпить «кофе», как услышал крики. Выглянув в окно я увидел, что к забору хлынула толпа узников, я побежал вслед за ними. Проволока в заборе была вырезана. Я проскочил через дырку и побежал налево, к ближайшему переулку. Основная масса народа бросилась направо в сторону ближайшего леса. Это было смертельной ошибкой, поскольку в сторону леса были направлены немецкие пулеметы, непрерывно строчившие по заключенным.

Я оказался в небольшом переулке, сорвал о себя желтые метки и быстрым шагом пошел в сторону перелеска. Меня никто не преследовал. Комендантский час еще не наступил, люди спокойно шли по улице, никто не обращал на меня никакого внимания. Как только я добрался до конца улицы, то бросился бежать к перелеску. Справа от меня трещали автоматы, звучали резкие выстрелы из винтовок, лаяли собаки. Меня спасло то, что далеко в лес немцы не пошли, а с приходом темноты утихли выстрелы и лай собак.

Оказавшись в лесу, я остановился и стал прислушиваться. Нужно было искать товарищей. Вдруг услышал приглушённую еврейскую речь. Сквозь темень рассмотрел группу людей. Подошел к ним. 0ни меня узнали. Это была группа молодых парней из Ленина. Среди них оказался один постарше, лет тридцати, отслуживший срочную службу в польской армии. Он стал нашим вожаком. Ночь была теплая, безлунная. Мы должны были двигаться на юго-восток. Без осложнений перешли железную дорогу. На первом попавшемся хуторе нас угостили четырьмя круглыми буханки домашнего хлеба. Нас было около двадцати человек и каждому досталось по большому ломтю.

К утру оказались в небольшом сосновом перелеске, в котором расположились на дневку, наш вожак выставил посты - "секреты". Как же это было здорово отдыхать на теплом песке, устланном еловыми иголками. Первый день на воле! Какое это счастье! И не важно, что нам постоянно грозит опасность; неважно, что нас разыскивают с собаками. Главное, что мы сами решаем, куда нам идти, что нам делать.

Еще вчера, накануне побега, кто-то сказал, что в местечках Ленин и Погост расстреляли всех евреев, ликвидировали гетто.

12 августа в Ленин прибыла зондер-команда, собрали полицейских из окрестных деревень и рано утором вывели из гетто людей, построили в колонну и повели всех «на горку», где к тому времени были вырыты большие, глубокие ямы. Фашисты приказали группами подходить к краю ямы и раздеться… Весь день не смолкала стрельба. Уже вечером фашисты спустились в яму и, наступая сапогами на трупы, достреливали тех, кто еще дышал.

Об этом я узнал уже позже. Сохранилась фотография расстрела евреев местечка Ленин. Сберегла ее еврейка-фотограф, проявлявшая немецкие фотопленки, одно фото она сумела спрятать. Уже после войны, оказавшись в Канаде, она прислала в Ленин экземпляр этого жуткого фотодокумента.

В моем гетто осталось в живых всего 20 человек. 20 «полезных» евреев. Выжил и сапожник Ткач из Хворостово. Когда ликвидировали гетто, он был в Яськовичах, куда его послали немцы, а оттуда бежал к партизанам. Его жену с двумя детьми убили в Ленине, а сыновья Мотя и Шлема, с которыми до войны я дружил, бежали из Ганцевич. Потом они попали в один партизанский отряд.





оставить комментарий
страница3/5
Дата21.10.2011
Размер1.45 Mb.
ТипКнига, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   2   3   4   5
плохо
  1
отлично
  1
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

Рейтинг@Mail.ru
наверх