Герои невидимого фронта icon

Герои невидимого фронта


Смотрите также:
Интенсификация эвристической функции научной философии в XXI веке...
Тексты к уроку...
Особенности адаптации военнослужащих германского вермахта к реалиям восточного фронта...
Урок литературного чтения в 3 классе (урок-проект). Тема: «Герои-животные»...
Ах, война, что ж ты сделала, подлая...
Итоги Второй мировой войны. Глава Открытие второго фронта в оценках союзников...
Реферат любаньская операция...
Командующему 52-й армией о развертывании армии...
Он такой человек, с которым...
Тематико экспозиционный план Поныровского историко-мемориального музея Курской битвы Филиала...
Н. А. Бердяев Тема моей работы: «Дети и война»...
Викторина по итогам изучения раздела «Сказочные герои и события в литературе». Цели: (слайд 2)...



Загрузка...
страницы:   1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13
скачать
Тайная Война

Виталий Никольский

ГРУ

В ГОДЫ ВЕЛИКОЙ

ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ

ГЕРОИ НЕВИДИМОГО ФРОНТА


Москва

«ЯУЗА»

«ЭКСМО»

2005


ББК 67.401.212

Н64

Оформление художника П. Волкова

Никольский В.

Н 64 ГРУ в годы Великой Отечественной войны. — М.: Яуза, Эксмо, 2005. - 448 с, ил.

ISBN 5-699-10829-7


Генерал-майор Виталий Никольский в своей книге впервые подробно рассказал о деятельности оперативной агентурной разведки, которой он посвятил большую часть своей работы в ГРУ.

Сначала оперативной агентурой Никольский занимался в центральном аппарате Разведупра Генштаба Красной Армии, где служил с 1938 по 1941 год, выполнял задания на фронте в первые месяцы Великой Отечественной, создавая разведгруппы в городах, которые могли быть захвачены противником, занимался агентурой в разведывательных отделах 10-й армии, Западного и Сталинградского фронтов (1941 — 1943), затем вновь в центральном аппарате ГРУ (1943—1947). в 1944—1945 гг. готовил разведчиков для работы в тылу врага в московском Серебряном Бору. Виталий Александрович в своих «записках» называет имена и описывает деятельность многих героев «невидимого фронта», большую часть которых он знал лично.


ББК 67.401.212

ISBN 5-699-10829-7

© Никольский В., 2005

© ООО «Издательство «Яуза», 2005

© ООО «Издательство «Эксмо», 2005


ГЛАВА 1

Начало службы в разведке


Летом 1937 года закончилась моя учеба в Военно-химической академии (ВХА).

Основная масса выпускников, получив воинское звание воентехника I ранга, что соответствовало званию старшего лейтенанта, уезжала служить в войска на должности помощников начальников химической службы стрелковых дивизий по технической части. Некоторые командиры направлялись на полигоны и склады, а отдельные товарищи выдвигались на посты, о которых они не имели даже представления (работа в НКВД и разведке, парторгами заводов, комиссарами НИИ и др.). Это было связано с тем, что в связи с массовыми репрессиями в громадном государственном, партийном и военном аппарате ощущалась острая нехватка кадров, которую надо было срочно устранить. Но заполнение вакуума проводилось зачастую без учета деловых качеств людей, на основании лишь анкетных данных (основной упор делался на пролетарское происхождение и партийность). В связи с этим создавались благоприятные условия для проникновения в руководящие государственные и партийные органы и звенья карьеристов, перестраховщиков, стяжателей и просто невежд, которые любой ценой стремились закрепиться на своих престижных постах.

5

В начале 1937 года, когда мы работали над дипломными проектами, меня вызвали в Разведывательное управление (РУ) РККА к комбригу Стигге1 и предложили, после окончания академии, работать в военной разведке. Из беседы я понял, что вопрос о зачислении в разведку практически решен, требуется лишь мое добровольное согласие на это.

Стигга вместе с комбригом Туммельтау2 обрисовали сложность моей будущей профессии, ее важность для государства. Они говорили о доверии, которое оказывается мне, и так умело подействовали на мои патриотические чувства, что я без колебания согласился служить в разведке. Заполнив несколько анкет, я вышел из особняка в районе Гоголевского бульвара уверенным в правильности принятого мною решения.


К моему удивлению, после окончания академии я был назначен на должность помощника начальника химической службы 43-й стрелковой дивизии, дислоцировавшейся в Великих Луках. В РУ РККА мне сказали, что это временное явление и что я должен ехать к месту службы, оставив жену в Москве.

Вероятнее всего принятое решение было связано с

1 Оскар Ансович Стигга (1894—1938) — ответственный сотрудник военной разведки с 1922 года. Нелегальный резидент в Германии (1930—1935), начальник 3-го (военной техники) (1935—1937) и 1-го (западного) (1937) отделов Разведупра РККА. Комдив (1936). Репрессирован в ноябре 1937. Расстрелян. Реабилитирован в 1956 году. (Прим. ред.)

2 X а р а л ь д Т ы н и с о в и ч Т у м м е л ь т а у (1899— 1938) — ответственный сотрудник военной разведки с 1922 года. Военный атташе в Италии (1932—1934). заместитель начальника 3-го (военной техники) отдела Разведупра РККА (1936—1937). Комбриг (1936). Репрессирован в декабре 1937. Расстрелян. Реабилитирован в 1956 году. (Прим. ред.)

6

моей проверкой и с тем, что в этот период времени не было стабильности в самом РУ. Последовательно репрессировались его начальники комкоры Я. К. Берзин, С. П. Урицкий, А. М. Никонов (в последующем С. Г. Гендин, А. Г. Орлов и И. И. Проскуров), а также липа, предлагавшие нам службу в разведке. Получилось так, что с этими «врагами народа» мы были косвенно связаны.

Я уже стал забывать о встречах и беседах со Стиггой и Туммельтау (позже стало известно — они были расстреляны), как весной 1938 года состоялся приказ о назначении меня и К. Л. Ефремова3 состоящими в распоряжении РУ РККА, хотя несколькими днями позже, приказом НКО, я был зачислен в адъюнктуру ВХА. Однако моя научная «карьера» не состоялась, и я приступил к службе в военной разведке, которая затянулась на треть столетия.

К середине 1938 года в РУ РККА, как уже отмечалось, произошли большие перемены. Командование управления, руководители отделов, многие оперативные работники были отстранены от должностей и репрессированы. Большинство этих опытных разведчиков отлично знали свое дело, владели иностранными языками, многие из них неоднократно выезжали нелегально за рубеж. Это были чуткие и требовательные люди, пользовавшиеся большим авторитетом и уважением. И вдруг их обвинили в измене, арестовали, многих уничтожили. Репрессировали и агентов, которыми они руководили. Почти вся разведывательная сеть за рубежом была ликвидирована. Сохранившиеся

3 В. А. Никольский зачислен в распоряжение РУ РККА приказом НКО СССР № 0081 от 13 марта 1938 г., а К. Л. Ефремов - приказом № 00236 от 21 сентября 1937 г.

7

агенты и разведчики находились под подозрением. Поступавшей ценной информации от таких, как Р. Зорге, патриотов-разведчиков не верили. Данные о подготовке Германии к войне с нами рассматривались как дезинформация.

Кадры РУ формировались как бы заново. На руководящие должности приходили новые, в большинстве своем хорошо образованные и преданные нашему делу командиры. Но многие из них не были подготовлены в специальном отношении. У оставшихся руководителей разведки не было уверенности в том, что завтра они не будут арестованы как враги народа, а это подавляло их инициативу, вело к перестраховке, они ограждали себя всевозможными визами и резолюциями, исходящими от руководителей НКО и т. д. Особенно непримиримым показал себя начальник политотдела РУ (позднее начальник РУ) И. И. Ильичев. Всех старых сотрудников разведки он рассматривал как потенциальных врагов народа, а агентурную сеть, созданную ими, — как враждебную, подлежащую уничтожению.

В конце тридцатых годов происходила замена и среднего звена оперативных работников разведки. Это были молодые неопытные командиры, выпускники различных академий, не имевшие ни разведывательной подготовки, ни оперативного опыта работы. Так, в 4-м отделе4 военно-технической разведки, где нам с Ефремовым предстояло проходить службу, начальником был А. А. Коновалов, окончивший ВХА двумя годами раньше нас. Начальниками отделений были: бронетанковой техники — выпускник Бронетанковой

4Бывший 3-й (военной техники) отдел стал 4-м в августе 1940 г. (Прим. ред.)

8

академии М. Ф. Ленгник, артиллерийского — А. Д. Зубанов, авиационного — П. П. Мелкишев, связи — В. И. Артемкин, военно-химического — А. X. Вахитов и т. д. Все они были хорошо подготовленными в инженерном отношении, старательными, инициативными, исполнительными, но, как уже отмечалось, не имевшими разведывательной подготовки командирами.

В ту пору в РУ среди оперативных работников еще много было евреев (некоторые из них носили русские фамилии): Л. С. Эпштейн, С. И. Бумштейн, М. А. Мильштейн, Н. С. Соркин, 3. М. Гутин, М. С. Герценштейн, М. И. Полякова и другие. Следует отметить, что все они имели хорошую разведывательную подготовку, практический опыт работы в разведке, владели иностранными языками, часто выезжали с заданиями за рубеж и для нас, новичков, казались асами разведки. Многие из них успешно работали в РУ до окончания Великой Отечественной войны.

Вскоре меня и Ефремова направили на годичные разведывательные курсы, в так называемую Центральную школу подготовки командиров штаба (ЦШПКШ). Учебные группы курсов в целях конспирации размешались на «точках» за пределами Москвы. Группы не были связаны между собой и базировались на автономные хозяйства. Слушатели ЦШПКШ готовились как для работы в официальных загранаппаратах, так и для нелегальной деятельности.

«Точка» в Малаховке, где учился я, находилась в огороженном высоким дощатым забором особняке. Здесь были учебные классы и кабинеты, лаборатории, спортплощадка, пищеблок на полтора десятка человек и даже свое подсобное хозяйство.

Учебным отделением командовал полковник Его-

9

ров — старый кавалерист, не имевший понятия об агентурной разведке и изучавший этот предмет вместе с нами.


Никаких таинственных детективных дисциплин, так необходимых «рыцарям плаща и кинжала», мы не проходили. Главными нашими предметами были спецподготовка, которую вела М. И. Полякова (опытная разведчица, работавшая еще при Берзине), страноведение (изучалась та или иная страна в зависимости от планов нашего дальнейшего оперативного использования) и иностранные языки. Изучали мы также оперативную технику — фотодело, криптографию, принципы радиосвязи и т. д., которые в то время чрезмерной сложностью не отличались.

Труднее всего было с изучением иностранного языка, так как академия давала слабую языковую подготовку. Хотя занимались мы в ЦШПКШ по 5 часов ежедневно (из них 2—3 часа с преподавателем), результаты были не блестящими. Видимо, поэтому лишь немногие из нас попали на нелегальную работу.

С. общественными дисциплинами все было проще (большинство из нас только закончили военные академии). Такие дисциплины, как топография, тактика и т. д., не преподавались вообще, так как считалось, что все они были прочно освоены в академиях.

Работали слушатели в высшей степени ответственно и напряженно. Все мы находились на казарменном положении, увольнение в город проводилось только в выходные дни. Об учебе в школе запрещалось говорить не только друзьям, но и родственникам, и это неукоснительно выполнялось. Жили мы по граждан-

10

ским паспортам, с измененными фамилиями, но в нашем учебном отделении все знали истинные фамилии и биографии друг друга. Там введенная командованием конспирация не срабатывала.

В ноябре 1938 года наша подготовка в ЦШПКШ закончилась. Все мы были направлены в оперативные отделы, по линии которых проводился наш первоначальный отбор. Во время учебы оперативные работники отделов держали нас под пристальным вниманием, встречались с нами, изучали нас как своих будущих подчиненных. Теперь наступала пора проявить себя на практической работе.

Три командира из нашей группы (К. Л. Ефремов, М. В. Макаров, Н. М. Трусов) приступили к дополнительной подготовке по индивидуальным планам как будущие нелегалы, два человека определены на штатные должности, а остальные, в том числе и я, направлены в распоряжение аппарата РУ, где мы были зачислены в резерв (состоящими в распоряжении). Нас прикомандировали к различным отделам. Занимались мы подбором кандидатов на зачисление в разведку, обобщали информационные материалы и выполняли другие поручения различного, в том числе оперативного, характера.


ГЛАВА 2

Оперативная агентурная разведка в предвоенные годы


С начала 1939 года мне довелось работать в центральном аппарате военной разведки на западном направлении в должности старшего помощника началь-

11

ника отделения. До 1940 года отделение входило в состав отдела военно-технической разведки, которым руководил инженер 2-го ранга А. А. Коновалов. Отдел имел задачу подбирать, готовить, направлять за рубеж в официальный заграничный аппарат и на нелегальную работу советских разведчиков и осуществлять весь комплекс мероприятий, связанных с получением информации о планах и намерениях наших вероятных противников в области развития военной техники. В 1940 году, в связи с реорганизацией технического отдела, меня перевели в отдел приграничной разведки в отделение, ведавшее деятельностью разведорганов приграничных западных, особых, как их тогда называли, военных округов. Отдел занимался укомплектованием кадрами, техникой, материальными средствами, разработкой мобилизационных мероприятий на случай войны в приграничных разведорганах. В обязанности его входила также инспекция боевой готовности этих органов и анализ информации, поступающей от добывающего аппарата за рубежом. Отделом руководил полковник И. В. Виноградов, отделение возглавлял майор Н. В. Шерстнев.

Несмотря на то что по условиям конспирации каждый из сотрудников того или иного направления должен был знать только то, что ему положено по службе, все же общая картина надвигающейся военной опасности для всех работников разведки была ясна. Назревали грозные события. Германия неудержимо рвалась к господству над миром и после захвата почти всей Западной Европы, располагая мощным военно-промышленным потенциалом, отмобилизованной хорошо вооруженной армией, направила свои аг-

12

рессивные устремления против первого в мире социалистического государства. Информация о подготовке нацистов к нападению на СССР начала поступать по различным каналам из нелегальных резидентур разведки, официального зарубежного аппарата, приграничных округов.

Необходимо отметить, что при достаточно хорошо налаженной работе по получению нужных нашему правительству сведений о планах и намерениях капиталистических стран и в первую очередь Германии в отношении нашей страны разведка, даже ее ответственные работники, была весьма слабо информирована 6 планируемых акциях собственного правительства.

Так, освобождение западных областей Украины и Белоруссии, заключение с Германией договора о дружбе и границе были неожиданностью для разведки, которая не смогла даже дать указания на передислокацию наиболее ценной агентуры из бывших восточных областей Польши на запад, и она при стремительном продвижении Красной Армии к Бугу скоро оказалась в нашем глубоком тылу.

После заключения с Германией договора о ненападении резко уменьшилась острота антифашистской пропаганды среди советского народа, активно проводившаяся до этого по всем доступным каналам: печать, радио, кино, устные доклады и лекции. В библиотеках, даже разведывательного управления, изымались антифашистские книги, журналы и другие печатные материалы, в учебниках немецкого языка вырезались адаптированные статьи из рассказов немецких писателей-антифашистов, бичевавших нацизм, исчезали с экранов антифашистские фильмы, такие как «Профессор Мамлок» и др.

13

В прессе и публичных докладах больше внимания уделялось разоблачению политики западных империалистов, пытавшихся натравить Германию на СССР, но «благодаря дальновидности политики» Советского правительства потерпевших фиаско. В газетах и официальных публикациях проскакивали нотки злорадства по отношению к англичанам и французам, якобы тщетно пытавшимся втянуть в войну с Германией и СССР.

Несмотря на крутой поворот во взаимоотношениях с Германией, подавляющее большинство советских людей слепо верило в мудрость сталинских предначертаний, мощь своей армии, желание правительства сохранить мир любой ценой.

Твердое убеждение, что немецкий пролетариат не будет воевать с первым в мире социалистическим государством и что первый день войны с СССР будет последним днем фашизма, являлось господствующим во всех слоях советского общества, и от него с тяжелыми жертвами пришлось постепенно избавляться уже в ходе войны.

Благодаря легким победам над панской Польшей и освобождению украинцев и белорусов в сентябре 1939 года, присоединению почти без потерь Бессарабии и Северной Буковины в июне 1940 года (с образованием в августе того же года Молдавской ССР), победе наших войск над японскими захватчиками в районе Халхин-Гола в августе 1940 года у многих от успехов закружилась голова. Присоединение к стране социализма в течение нескольких месяцев без потерь республик и больших территорий Западной Украины и Белоруссии было предметным доказательством пра-

14

вильности сталинской внешней и внутренней политики.

Гремели речи, марши, песни: «Если завтра война, / Если завтра в поход...», «Любимый город может спать спокойно...», «Когда нас в бой пошлет товарищ Сталин, / И первый маршал в бой нас поведет...» и другие подобные произведения.

В освобожденных областях устанавливалась советская власть. При этом не всегда учитывались собственные ошибки во внутренней политике, которая считалась всеми, в том числе непосредственно осуществлявшими ее, абсолютно непогрешимой.

Общий подъем несколько омрачали события на Карельском перешейке, где с 30 ноября 1939 года по 13 марта 1940 года «войска Ленинградского военного округа», поддержанные соединениями из ряда внутренних округов, вели войну с финнами. Расчеты на то, что созданное из числа финских коммунистов правительство поведет за собою весь народ Финляндии, не оправдались. Поддержанные в первую очередь гитлеровской Германией, показавшей в так называемом финском вопросе удивительное единство со своими врагами Англией и Францией, финны упорно сопротивлялись и были сломлены лишь ценой больших жертв и трехмесячных кровопролитных боев.

Государственное руководство страной, казалось, любой ценой пыталось избежать большой войны. Эти стремления отвечали чаяниям народа, который верил своему правительству, партии, вождю.

Тем временем в Разведуправление продолжали стекаться со всего мира тревожные сведения. Фашистская Германия в генерал-губернаторстве (так оккупанты на-

15

звали Польшу), Чехословакии (разделенной на протекторат Чехии и Моравии и Словакию), Румынии, Венгрии и Болгарии концентрировала свои войска открыто и под видом многочисленных миссий и советников. РО штабов приграничных военных округов доносили о концентрации немецких войск в приграничной полосе, превышающей все допустимые в мирное время нормы между соседними странами. То, что нападение фашистов неизбежно, становилось все яснее. Поступали сведения о сроках начала войны. Как в последующем оказалось, они были реальными и отличались друг от друга на несколько недель и даже дней.

Вся эта масса информации обрабатывалась, систематизировалась, докладывалась руководству РУ и Генштаба, которое, зная отрицательное мнение Сталина о возможности нападения Германии на СССР, изощрялось в стремлении охаять источники этих правдивых сведений, которые наши замечательные люди-патриоты и интернационалисты-иностранцы добывали в разных точках земного шара с риском для жизни. Разведка неохотно рекламирует своих героев, но уже сейчас известны имена Рихарда Зорге, Льва Маневича, Владимира Заимова, Ивана Винарова, Алексея Коробицына, добывавших ценную информацию в предвоенный период и во время войны в Японии, Италии, Бельгии, Германии, Румынии и других странах. Заслуги героев-разведчиков, как и таланты гениев, зачастую становятся известны лишь после их смерти.


Информация продолжала поступать. Умолчать о ней было невозможно. Ее докладывали руководству, но начальники управления генерал-лейтенант Голиков

16

Ф. И., а в последующем генерал-майор А. П. Панфилов снабжали ее комментариями и резолюциями, сводящими на нет существо донесений.

Так, на одном солидном докладе, содержащем расчеты и даты предполагаемого нападения, начальник РУ Панфилов начертал резолюцию: «Английские инсинуации, имеющие целью столкнуть нас лбами с Германией».

Понятно, что донесения, обработанные таким образом, соответствовали внутреннему убеждению Сталина, они действовали успокаивающе, не могли вызвать нежелательной реакции, а все знали, насколько решительна и остра она могла быть. То, что источников такой правдивой информации стали относить к числу двойников, предателей, врагов народа, карьеристов не интересовало.

В сентябре 1939 года из Варшавы прибыл в РУ бывший военный атташе (ВАТ) СССР в Польше генерал-майор П. С. Рыбалко, который настоятельно рекомендовал усилить разведку против немцев. В ответ Панфилов бестактно заявил ему, что в разведке дуракам нет места, и откомандировал его в войска. Говорят, что в 1943 году генерал-майор Панфилов был назначен командиром танковой бригады в корпус генерал-лейтенанта Рыбалко, и последний не без иронии напомнил Панфилову, что служить ему с дураком будет, очевидно, нелегко. Но в корпусе оставил.

Понятно, что от такого рода руководителей было трудно ожидать объективности, партийной принципиальности и государственной мудрости.

А события нарастали с катастрофической быстротой. Из РО приграничных военных округов, от многочисленных разведчиков и агентов в различных точках

17

земного шара продолжали поступать сотни донесений, одно тревожнее другого. Они докладывались с соответствующими комментариями руководству, добросовестно учитывались и подшивались к делу. На полноте и убедительности докладываемой правительству информации о намерениях Германии напасть на СССР губительно сказывалась децентрализация добывающего разведывательного аппарата за рубежом и двух самостоятельных органов — РУ РККА и НКВД. Зарубежный аппарат, подчиненный Берии, также получал данные о подготовке Германии к агрессии, но всесильный Лаврентий Павлович, зная недоверчивость и всемерное стремление Сталина любой ценой оттянуть столкновение с немцами, успокаивал его и убеждал в нереальности войны с ними. Менее влиятельное руководство РУ не столько следило за объективностью полученных сведений и своевременностью их мотивированного доклада, сколько за тем, чтобы не разгневать этими сведениями члена политбюро ЦК ВКП(б) Берию и не вызвать, в лучшем случае, с его стороны строгих организационных, а может быть, и внесудебных санкций. А насколько они были строги, было известно в достаточной мере.

Весной 1941 года в РУ РККА было созвано совещание начальников РО штабов приграничных военных округов, на котором была вскрыта вопиющая беспечность в подготовке разведорганов к войне. Участники совещания выступали с дельными конкретными предложениями по повышению боевой готовности разведки в будущей схватке с немцами, в возникновении которой ни у кого из присутствующих сомнений не имелось. Предлагалось развернуть РО по штатам

18

военного времени, обеспечить техникой, экипировкой, подготовить соответствующие базы на своей территории на глубину до 400 км на случай вынужденного отхода и ряд других. Руководство РУ и Генштаба отнеслось к этому сбору, как к обычному плановому мероприятию. На таком важном совещании никто из руководства НКО и ГШ не присутствовал, а начальник РУ генерал-лейтенант Ф. И. Голиков прибыл лишь на заключительное заседание, на котором прочел обычную речь о повышении бдительности в общем плане, далеком от предвоенной обстановки. Более того, некоторые особо ретивые сторонники срочной подготовки в специальном отношении своего тыла были деликатно предупреждены о необходимости преодоления паники, граничащей с пораженчеством, поскольку воевать в соответствии с нашей доктриной мы должны были только на территории противника.

14 июня официально было опубликовано сообщение ТАСС, категорически опровергающее слухи о возможности войны, объявлявшее их провокационными.

Это была чудовищная дезинформация народа, в том числе и военных работников, отвечающих за обороноспособность страны, боеготовность ее армии. Каковы были причины и основания такого чреватого для страны национальной катастрофой заявления, до сего времени противоречиво и безуспешно пытаются объяснить историки.

Создалось парадоксальное положение, когда в Разведуправлении все оперативные сотрудники ожидали войны и боялись даже друг другу открыто сказать об этом.

19

Официально декларированное потепление отношений с Германией привело в действительности к такому накалу обстановки на границах с нею, что военное руководство вынуждено было отдать известные противоречивые указания о повышении боевой готовности с бессмысленной оговоркой «На провокации не поддаваться».


ГЛАВА 3

Война. Создание разведки в ходе боевых действий


В атмосфере строжайшей секретности в РУ РККА в ночь на 22 июня проводилось штабное учение, на котором прорабатывались вопросы организации разведки при возможном нападении Германии. А на рассвете всем участникам игры, не расходившимся по домам, стало известно о вторжении немецких войск на нашу территорию на трех направлениях и бомбардировке ряда городов. Так игра превратилась в действительность. Началась война.

Нет необходимости останавливаться на описании тех первых грозных дней в Москве. Это сделано многими. Следует лишь еще раз подчеркнуть поразительное единство и готовность всех трудящихся защищать свою Родину. Тысячи и тысячи добровольцев юношей, девушек, людей зрелого возраста и стариков осаждали военкоматы с просьбами направить их на фронт.

Первые дни войны многие, в том числе и в армии, считали, что произошло какое-то недоразумение, немецкие трудящиеся не могли выступить против своих братьев, они повернут оружие против своих капитали-

20

стов и через несколько недель с войной будет покончено. На весьма редко попадавших в плен немецких солдат смотрели как на обманутых братьев — жертв фашизма. Экономисты типа Варги предсказывали скорую гибель нацистов из-за недостатка стратегического сырья.

Остро сказывалось отсутствие предварительной работы по воспитанию ненависти к немецкому фашизму как к злейшему врагу человечества. Сказалась двойственная политика правительства во взаимоотношениях с фашистской Германией перед войной. Ненависть к фашизму рождалась в ходе боев, при виде нацистских зверств над пленными советскими солдатами и мирным населением. Она росла, как снежный ком, захватывала всех — от детей до глубоких стариков, звала их к мести, к бою, к уничтожению ненавистного, жестокого врага. В Разведывательном управлении началась лихорадочная деятельность по подбору и подготовке разведчиков для работы в тылу противника. Наверстывалась беспечность мирного времени за счет ночных бдений, непрерывных поисков лиц со связями в оккупированных немецких районах. Создавались школы по подготовке командиров групп, радистов, рядовых разведчиков. Причем иногда преподавателей от слушателей отличало лишь служебное положение первых, т. к. ни теоретической, ни тем более практической подготовки они не имели и в обучении руководствовались здравым смыслом и скудными литературными познаниями из мемуаров Макса Ронге, Марты Рише и др.

Подбирались добровольцы из числа знающих радиодело моряков Совторгфлота, Севморпути, Граж-

21

данского воздушного флота, Осоавиахима. Ставка была на массовость. Обучение продолжалось в зависимости от степени военной и общеобразовательной подготовки, а также предполагаемого использования будущего разведчика в тылу немцев, от нескольких дней до нескольких месяцев. Особенно продолжительным оно было для радистов, которые, помимо знаний материальной части рации («Белка», в последующем «Север»), должны были уметь передавать на ключе и принимать на слух 100—120 знаков в минуту, а для достижения таких нормативов требовалось несколько месяцев упорной работы.

Необходимо отметить, что недостатка в добровольцах вести боевую работу в тылу противника не было. Военкоматы были наводнены рапортами с просьбами направить немедленно на самый опасный участок фронта. Выбор представлялся в большом возрастном диапазоне — от 15-летних юношей и девушек до 70-летних старикоз, участников еще Русско-японской войны. Предложение служить Родине в военной разведке расценивалось как проявление особого доверия командования и, как правило, безоговорочно принималось.

Трогательно и больно вспоминать, с каким безграничным доверием относились к своим «воспитателям» — командирам отобранные кандидаты, какие это были кристально чистые и преданные своей Родине люди, с какой готовностью они шли выполнять свои боевые задания, с которых многие из них не возвращались. Лида Базанова, Мария Жукова, Павел Кот, Иван Анисимов, Аня Петрожицкая, Елизавета Вологодская, Людмила Донская, Иван Ильясов, Хелена Куль-

22

ман, Софья Осетрова (Дубова), Федор Илюхин, Галина Сущева, Людмила Орлеанская, Лидия Вербовская, Борис Герасимов, Георгий Воронцов, Семен Мазур, Алексей Коробицын, Владимир Артемкин, Павел Кононенко, Вера Волошина, Мария Артемова, Николай Беляев, Владимир Шайкин, Мария Козлова, Порфирий Романенко, Иван Позняк, Иван Банов и сотни, тысячи других патриотов одними из первых вступили на тяжелый путь разведчика.

Переброска отдельных разведчиков и целых партизанских отрядов и групп в первые месяцы войны производилась преимущественно пешим способом в разрывы между наступающими немецкими войсками. Значительное количество разведчиков, организаторов подпольных групп и партизанских отрядов со средствами связи и запасами боеприпасов, оружия и продовольствия оставляли на направлениях, по которым двигались немецкие войска. Многих из них подбирали буквально накануне захвата населенного пункта немцами из числа местных жителей, которым под наскоро составленной легендой в виде дальних родственников придавали радиста (чаще всего радистку), снабженного паспортом и военным билетом с освобождением от военной службы, обусловливали связь, ставили задачи по разведке или диверсиям, и оставляли до прихода немцев. Через несколько дней, а иногда и часов такие разведывательные, диверсионные группы и одиночки-разведчики оказывались в тылу врага и приступали к работе.

Часть разведчиков, главным образом имеющих родственные связи в глубоком тылу, направлялась на самолетах и выбрасывалась в нужном пункте с парашютами.

23

Аналогичную работу по подбору, подготовке и заброске разведчиков в тыл врага проводили агентурные и диверсионные отделения РО штабов фронтов. Разведорганы фронтовых и армейских объединений начали развертываться на штаты военного времени уже в ходе боевых действий, когда войска вели тяжелые оборонительные бои, поэтому квалификация офицеров специальных отделений была в первые месяцы войны крайне низкой. Опыт приобретался ценой больших потерь.

Авангардную роль в организации и ведении разведки в период войны всегда играли коммунисты и комсомольцы. Именно они, выполняя ответственные задания командования, показывали образцы мужества, идейной убежденности, непоколебимой веры в правоту дела, за которое они боролись.

Особо следует отметить беззаветный героизм и самоотверженность советской молодежи, в частности девушек-разведчиц, из числа которых многие направлялись в тыл противника прямо со школьной скамьи. Значительную часть радистов-разведчиков составляли женщины, стойко переносившие наряду с мужчинами все тяготы боевой жизни во вражеском тылу. Уже один перелет линии фронта на тихоходных транспортных или учебных самолетах и прыжок ночью с парашютом в неизвестность фактически являлись подвигом, а ведь это было только началом боевой работы, полной непрерывных опасностей.

В течение всей войны разведка носила массовый характер и велась непрерывно. В результате объединенных усилий РО фронтов и Центра уже в первые 6—7 месяцев войны было заброшено в тыл противни-

24

ка до 10 000 человек, в том числе значительное количество разведчиков с радиостанциями. А противник стремительно продвигался на восток на широком фронте — практически от Белого до Черного моря. Он рвался к Москве. Героические усилия отдельных гарнизонов, частей и соединений не могли сдержать эту бронированную лавину. Да это было и понятно. Помимо внезапности нападения, немцы имели значительное превосходство в танках, авиации. Причем это превосходство было не только численное, но и качественное. Истребители «Me-109» легко догоняли и сбивали наши «И-16». Наиболее распространенные в то время «Т-26» и «БТ-7» практически защищали лишь от ружейно-пулеметного огня. Сразу сказался недостаток стрелкового и артиллерийского вооружения, т. к. головные склады арттехимущества через несколько недель после нападения оказались в тылу у немцев. Автоматов, составляющих основу стрелкового вооружения у противника, у наших солдат почти не было. Пополнение в части, как и в 1914 году, приходило без оружия. Нет нужды подробно останавливаться на сложности и, казалось, безнадежности обстановки на фронтах, которые все приближались к Москве.

Москва превратилась в прифронтовой город. Частые налеты фашистской авиации хотя и не производили существенных разрушений и не вызывали больших потерь, т. к. на пополнение частей ПВО столицы были брошены значительные силы, тем не менее создавали известное напряжение у ее населения и дезорганизовывали жизнь города. Маскировочная окраска Кремля, снятие некоторых заводских труб, могущих служить ориентиром для авиации, противотанковые

25

ежи из рельсов на окраинах, полное затемнение по вечерам, патрули на улицах, посты на крышах, зенитные батареи на площадях и в парках и серьезные мрачные лица обычно веселых москвичей вызывали горькое чувство. Вспоминалась песня: «Родимый город может спать спокойно...». К ней какой-то остряк с горькой иронией добавил конец: «Граждане, воздушная тревога». До боли обидно было видеть страх детей, стариков и женщин, веривших когда-то нам. военным, как своим надежным защитникам.

Невыносимо тяжело было наблюдать первые жертвы воздушных налетов немцев — разрушенные жилища, разорванных в клочья мирных жителей, толпы людей, спешивших в метро в поисках убежища от фашистских бомб, дезорганизацию многих областей хозяйственной деятельности. Нас, работников центрального аппарата НКО, многие считали счастливчиками, поскольку мы по крайней мере знали, что с нашими семьями, хотя видеть их нам не приходилось, а вскоре по приказу командования они были эвакуированы за Урал, и моя жена с 10-дневной дочерью 28 июля уехала в Челябинскую область, в товарном эшелоне, так и не успев увидеться и проститься со мною.

Поэтому мы, оперативные работники, особенно часто задумывались: почему все это произошло? Почему не были приняты должные меры, не подготовлено противодействие агрессии, заранее планируемой врагами и известной нам вплоть до ее сроков? Почему, несмотря на большое число сигналов, в том числе и от англичан, о сроках начала войны и очевидной подготовке к ней немцев, она оказалась для нашего

26

народа внезапной? Но искать ответа на этот вопрос было некогда. Нужно было выполнять свой долг, наверстывать упущенное.

В первой половине августа нас, группу оперативных работников РУ, направили в прифронтовую полосу для создания разведывательной сети в городах, которым угрожала опасность захвата противником. Эта работа должна была проводиться нами в помощь фронтовым агентурным и диверсионным отделениям, которые выполняли ее независимо от нас. Командиров разведывательных групп (резидентур), за редкими исключениями, мы должны были подбирать на месте из числа добровольцев-патриотов, не подлежащих призыву в армию: как правило, пожилых людей, имеющих за плечами опыт армейской службы, не известных окружающим в качестве партийно-советских активистов. С собою мы везли подготовленных радистов, знавших не только свое дело, но и основы агентурной работы, приобретенные в краткосрочной школе при РУ. Эти радисты должны были по нашему замыслу не только являться техниками-связистами, но и зачастую заместителями командира группы, а иногда и создавать группу разведчиков из местных жителей. Такие задачи обычно ставились радистам, имевшим в пункте назначения какие-либо связи.

Разведчиков снабжали поношенной гражданской одеждой, обеспечивали деньгами, запасом продуктов, сухим пайком (консервы, сухари, сахар, сало, спирт) месяца на два, оружием, боеприпасами и взрывчаткой в зависимости от поставленных задач. Радисты получали радио «Север» с двумя комплектами батарей БАС-60 и БАС-80 с необходимым количеством эле-

27

ментов ЗС. Всем выдавались соответствующие легенде советские документы (паспорта, военные билеты с отметкой о снятии с воинского учета по какой-либо трудно контролируемой причине, свидетельства об освобождении из мест заключения и др.).

Каждый оперативный работник снабжался удостоверением за подписью заместителя начальника Генерального штаба, где указывалось, что мы выполняем задание особой важности и все гражданские, военные власти и органы НКВД обязаны оказывать нам всяческое содействие. Люди и грузы, следовавшие с нами, проверке не подлежали.

По замыслу руководства, наши разведчики знали только свои пункты назначения и, хотя обучались вместе, рабочих фамилий и имен, под которыми им предстояло работать, друг другу не открывали. На практике эти нормы иногда нарушались, что приводило нередко к тяжелым последствиям. Совместная подготовка разведчиков при массовом наборе была неизбежным злом, чреватым расконспирацией отдельных групп, при возможных провалах. Анекдотично, но факт. На Брянском фронте для экипировки разведчицы получили партию красных трикотажных предметов женского туалета. Немцам удалось схватить двух разведчиц, одетых в этот трикотаж, после чего в ряде городов проводились облавы, во время которых всех женщин, имевших красные трусы, забирали в гестапо.

В первую командировку, приказом начальника 2-го отделения 7-го отдела РУ майора Шерстнева Николая Васильевича, мне надлежало 12 августа выехать на грузовой автомашине с разведчиками и ра-

28

дистами для создания в городах Гомель и Брянск разведывательных групп, имеющих целью вскрывать переброску войск противника через эти пункты, в том случае, если они будут остановлены нашими войсками, а сомнений в этом не было, т. к. бои шли уже на подступах к этим городам. Нужно было спешить. Все шоссейные дороги в западном направлении были забиты автомобильным и гужевым транспортом. К фронту перебрасывались незначительные подкрепления, а на восток катил неудержимый поток беженцев, перегонявших своим ходом скот, везущих на телегах детей, плетущихся пешком, измученных, голодных, с воспаленными от бессонницы глазами. Многие из них растеряли в результате непрерывных налетов немецкой авиации своих близких, у многих эти близкие были убиты на глазах. Шли автомашины с ранеными, которые ничего утешительного о положении на фронтах сказать не могли. И над всем этим хаосом в воздухе непрерывно висели немецкие самолеты, которые безнаказанно бомбили толпы беженцев, расстреливали из пулеметов автомашины с ранеными, гонялись за бежавшими по полям и дорогам обезумевшими от ужаса людьми. Картины смерти и разрушения в эту благодатную пору года, когда все плоды человеческого труда в поле ожидали уборки, как-то не укладывались в сознании. Казалось, что это какой-то дурной сон и нужно скорее проснуться. Но вой самолетов, взрывы, трупы на месте только что ушедшей вперед группы людей, стоны раненых возвращали к действительности.

В Гомель мы прибыли ночью 13.08 без потерь. Но все виденное воздействовало на моих спутников, да и

29

на меня самого, как предметный урок ненависти к немцам. Мы впервые увидели весь ужас войны, и перед нами вновь вставал вопрос: «Кто дал право врагу распоряжаться нашими жизнями?» «Что ему нужно в нашей стране?» Закипала дикая злоба к захватчикам, желание беспощадно мстить за погибших соотечественников.

Город практически к обороне подготовлен не был. Немцы продвигались так стремительно, что западнее Гомеля мы успели только вырыть обычные окопы. В городе, подвергавшемся непрерывной бомбежке, а с 14.08 и прямому артобстрелу, из органов власти практически никого не осталось, и оформить хотя бы задним числом моих людей на работу, подобрать надежных помощников из числа проверенных местных жителей уже было нельзя. Не успевшая или не желавшая бежать часть гражданского населения, уже никем не управляемая, в ужасе ожидала прихода немцев, прячась в подвалах и щелях. Часть предприимчивых молодчиков тащила из магазинов и складов продовольствие, промтовары. В пылающем, стонущем от взрывов городе на них никто не обращал внимания, да и не было нужды. Спасти это имущество все равно было нельзя. Так или иначе, оно досталось бы врагу.

Все мои попытки найти представителей органов НКВД, чтобы воспользоваться хотя бы их кадрами для создания группы, не увенчались успехом. Брать же непроверенных людей было рискованно.


А немцы упорно рвались к городу. Во время одного из артобстрелов случайно оказавшийся рядом со мной старик схватил меня за шинель и начал яростно кри-

30

чать: «А где же наши? Скажи, где они? Неужели так и пропадать тому, за что мы боролись?»

Не найдя, что ответить этому человеку, с чувством стыда, как будто во всех этих несчастьях была и моя вина, я почти бегом направился к своим разведчикам. Они ожидали меня в покинутом домике на восточной окраине города. Автомобиль был оставлен мною на восточном берегу р. Сож.

Группу я вынужден был после проверки надежности связи с Центром оставить на нелегальном положении с переходом в последующем, при невозможности легализоваться, на базу партизан, в лес, чтобы организовать подвижную разведгруппу. Распростившись с товарищами, фамилии которых, к сожалению, не сохранились в памяти, я перешел на другую сторону реки по мосту, который был через несколько минут взорван, т. к. кто-то сообщил, что немецкие танки и мотоциклы прорвались и могут захватить переправу. Тревога была ложной, но в результате нее несколько наших подразделений оказались отрезанными водной преградой и вынуждены были в панике, вплавь перебираться на восточный берег, бросая оружие.

На берегу какой-то бригадный комиссар тщетно пытался задержать поток бегущих бойцов и организовать на берегу оборону. Я пытался ему помочь, но все было тщетно. Задержанные нами и еще несколькими переплывшими реку командирами солдаты, собранные из разных подразделений, некоторые без оружия, неудержимо стремились назад и не поддавались никаким увещеваниям; немцев еще не было видно, но берег усиленно обстреливался артиллерией.

Боязнь танков и окружения в первые месяцы войны превращалась иногда в массовый психоз, от кото-

31

рого мы избавились ценой больших потерь лишь в дальнейшем ходе войны.

Выполнив задание в Гомеле не совсем удачно, из-за недостатка времени, в чем были повинны не зависящие от нас, рядовых работников, обстоятельства, и сообщив начальнику РО штаба Брянского фронта подполковнику М. А. Кочеткову данные о группе, на случай посылки РО связника через линию фронта, мы с оставшимся радистом направились в Брянск. Гомель был занят немцами буквально через несколько часов после нашего отъезда 16.08.1941 г.

Дороги от Гомеля до Брянска также были забиты. На восток эвакуировалось население, сельскохозяйственная техника и скот, отступали войска. Использовались все возможные проселочные дороги. Беспорядочное на первый взгляд перемещение людей и техники шло. как показывало внимательное наблюдение, в одном направлении — в тыл. Над всем этим скоплением отходящих войск и гражданского населения носились самолеты с крестами, сея смерть и разрушение.

В Брянске удалось задержаться на более продолжительный промежуток времени. Там еще работали, в какой-то мере, советские организации, и нам удалось с помощью местных партийных органов подобрать нужных людей, достаточно убедительно легализовать радиста, документируя его как племянника одного из жителей города. С подобранными разведчиками удалось провести более или менее подробный инструктаж: дать им задания, рассказать, как их выполнить, разработать условия связи, проверить рации. В Москву я возвратился в начале сентября.

В октябре в связи с продолжающимся наступлени-

32

ем немцев возникла необходимость срочного создания в Курске и Мценске радиофицированных разведывательных групп, было очевидно, что эти города будут заняты противником.

20 октября 1941 года я выехал из Москвы, имея с собою двух радистов, для комплектования этих, подразделений вначале в Мценске, уже находившемся в преддверии захвата, а затем в Курске. Во Мценск направлялся молодой, веселый парень — армянин, для легализации в Курске — девушка-полька. Фамилии их, к сожалению, в памяти не сохранились. Кандидатуры были явно не подходящие, поскольку в Мценске — небольшом районном городке Орловской области, вероятно, никогда не жили армяне. Вряд ли была удачно выбрана радистка и для резидентуры в Курске. Девушку выдавал польский акцент и абсолютное незнание советских порядков, поскольку она еще недавно проживала в присоединенных к СССР областях Западной Украины. Легенды у обоих были малоправдоподобные. Кроме энтузиазма и желания помочь делу разгрома немцев, других качеств, нужных разведчику, у них не было, да они и не имели времени приобрести их за короткий срок своей теоретической учебы. Но делать было нечего. Иного выбора мы не имели.

Как и во многих других случаях, радистам разрешалось, в зависимости от обстановки, переходить на нелегальное положение, уходить в партизанские отряды, действовать самостоятельно.

Выехав вечером, мы утром уже были в Мценске. Так же, как и в предыдущем рейсе в Гомель, в пути нам встречались беженцы, автомашины с ранеными и эвакуирующимися, за которыми охотились немецкие самолеты.

33

В Мценске нас должен был ожидать оперативный работник нашего отдела майор Ларионов, явка с которым была обусловлена в пассажирском зале железнодорожной станции. Ларионов попутным транспортом выехал к месту работы несколькими днями раньше. Он должен был подобрать на месте личный состав группы и подготовить условия легализации радистов.

При въезде в город нас поразило почти полное отсутствие на улицах гражданских лиц. Шли бойцы, командиры, плелись раненые, но спросить, как проехать к вокзалу, было не у кого. Все спешили на восток. Магазины и учреждения были открыты, но в них не было обычных для этого времени посетителей.

Вокзал был пуст, хотя станционные пути плотно забиты порожняком. Не было только паровозов и... людей. У будки одиноко сидел инвалид стрелочник, который на вопрос: «Куда же делось все начальство?» — коротко ответил: «Утекло».

На станции, как и в городе, все свидетельствовало о поспешной, даже панической эвакуации, похожей на бегство. Порванные провода, костры еще тлеющих бумаг, которые в спешке пытались уничтожить перед уходом, и вместе с этим элеватор, полный зерна, нефтебаза с большим запасом ГСМ. Понятно, что Ларионова на станции не оказалось. Возможно, он погиб в пути. Больше я его не встречал.

Единственное учреждение в городе, которое продолжало напряженно работать, был районный отдел НКВД. В него накануне прибыл из Орла заместитель начальника областного управления, депутат Верховного Совета СССР Ефремов. Этот энергичный волевой человек смог за несколько дней, оставшихся до

34

захвата города немцами, организовать эвакуацию ценностей и в первую очередь хлеба. Под угрозой расстрела самовольно бежавших и угнавших паровозы железнодорожников он потребовал их возврата. Из окрестных деревень были собраны крестьяне для погрузки зерна из элеватора в вагоны. Грузчикам за день работы на станции выдавали мешок пшеницы. Если учесть, что в те времена в колхозе получали по 400—500 граммов хлеба на трудодень, то неудивительно, что по беспроволочному телеграфу в округе стало известно о выдаче хлеба из мценского элеватора почти безвозмездно. Сотни людей устремились на работу в Мценск, и в течение нескольких дней значительная часть зерна была вывезена, пакгаузы и склады освобождены от наиболее ценного груза (кожа, консервы, сахар), нефтебаза минирована.

Так воля, энергия и организаторские способности одного человека спасли от захвата противником очень нужных для фронта материалов и продовольствия, не считая большого количества подвижного состава.

Товарищи из НКВД, проводившие параллельно с нами работу по подготовке подполья в районе Мценска, помогли рекомендациями при подборе нужных для разведки лиц, дали несколько адресов к своим доверенным людям, что значительно облегчило нам выполнение задачи по созданию группы. В основном мы все закончили в 3 дня. Было найдено несколько человек, «изъявивших желание добровольно служить в разведке». Понятно, что подготовить их по всем вопросам их будущей опасной и трудной деятельности можно было лишь в самых общих чертах. Из запасов, сохранившихся в магазинах и на складах, разведчикам

35

оставили примерно на год продовольствия: муки, сахару, консервов и даже вина. Наступало время оставлять радиста на подобранной квартире и уезжать, т. к. немцы уже подходили к городу. Перед отъездом, по имевшейся боевой программе, попытались установить радиосвязь с Центром. Но безуспешно. Тщательная проверка раций показала их полную исправность. По всему диапазону передавались хвастливые немецкие реляции о победах на восточном фронте, разгроме большевиков, неудержимом продвижении соединений рейха к Москве. Сообщало о тяжелых боях с захватчиками и Совинформбюро. Лишь наш радиоузел хранил гробовое молчание. Это крайне волновало меня и отрицательно сказывалось на настроении радистов. Они были уверены в безотказности своей техники, имели относительно неплохую учебную подготовку по линии связи, морально настроились преодолевать всяческие трудности, но не готовы были к срыву работы по основному профилю работы. Рации являлись их оружием, и вдруг оно оказалось негодным еще у своих. Стал вопрос о целесообразности оставления этих чудесных ребят в тылу немцев, но они оба единодушно заявили, что если радиоузел будет с ними работать, то связь они установят любой ценой. В крайнем случае, останутся для партизанской борьбы с врагом, но обратно не вернутся.

С грустным чувством расстался я с радистом, теряясь в догадках, что же произошло со связью, но сделать уже ничего было нельзя. Ночью мы выехали из Мценска, а утром он был занят немцами.

До Курска мы добирались около недели. Двигаться приходилось по разбитым проселочным дорогам, ко-

36

торые раскисли от осенних дождей. Навстречу нам катила лавина наших отходящих войск. В ту пору в ходу была горькая шутка. Немцы, отрицая свое вероломство в нападении на СССР, утверждали, что русские первые начали тщательную подготовку к войне, испортив все дороги. Однако бездорожье причиняло нам не меньше неприятностей, чем противнику.

У немцев имелось в тот период значительно больше, чем у нас, транспортных средств с повышенной проходимостью, в том числе гусеничных, что давало им возможность даже осенью по российскому бездорожью маневрировать своими силами, обходить и окружать наши части и соединения.

В пути наблюдалась все та же общая для того времени картина прифронтовой полосы при беспорядочном отходе войск: неразбериха, бесчинства по полям и дорогам немецкой авиации и, как их следствие, горящие города, села, деревни, трупы наших бойцов, гражданского населения — стариков, женщин, детей.

В Курск мы прибыли 30.10.1941 г. В городе уже не было нормально работающих советских учреждений, кроме оперативной группы НКВД, сотрудники которой порекомендовали мне «родственника» для нашей радистки. Это был уже пожилой человек, в прошлом поручик царской армии, беспартийный. Кроме положительной устной характеристики оперуполномоченного НКВД, никакими материалами на него я не располагал, но выбора не было, радистка осталась у него в доме в качестве дальней родственницы, эвакуировавшейся из Львова и настигнутой в Курске немцами.

В течение двух дней я пытался внушить «резиден-

37

ту» основные задачи его предстоящей работы, рассчитывая больше на его житейский опыт, прошлую военную подготовку и личную сообразительность.

Для обеспечения «резидента» и радистки удалось и здесь достать муки, консервов, сахару и даже мануфактуры из магазинов, уже подвергшихся разграблению местными жителями. К сожалению, и из Курска связь с Центром установить не удалось.

2 ноября совершенно случайно я встретил на улице майора Бабина, с которым мы не виделись более 4 лет. Это был мой сослуживец по 43-й стрелковой дивизии, где он работал начальником инженерной службы. Бабин сообщил, что он выполняет особое задание Военного совета 13-й армии по уничтожению, в соответствии с приказом И. В. Сталина, всех военно-промышленных объектов города (электростанции, вокзала, нефтехранилищ, складов, элеватора, казарм, служебных зданий и т. п.). Нужная работа ими была уже проделана, объекты минированы, и к вечеру все они должны были быть взорваны его саперами, отходящими с последними нашими войсками.

Поскольку работа по «легализации» радистки была в основном закончена, мы с водителем, не желая оставаться «единственными» защитниками Курска, забрали на нефтебазе перед ее взрывом 2 бочки бензина и бидон автола и выехали из города. За нами грохотали взрывы. Трудно было понять, то ли город бомбили немцы, то ли начал выполнять заключительную часть своего задания мой друг Бабин.

Настроение было подавленным в связи с общими неудачами на фронте, разрушениями, гибелью людей и сознанием недоработок в выполнении непосредст-

38

венных служебных задач. Что могли сделать наши чудесные разведчики-добровольцы при такой поспешной подготовке, плохо обеспеченные, наспех заброшенные в незнакомые районы, доверенные малоизвестным людям? Что серьезного могла сделать 19-летняя девушка, оставленная в чужом городе в условиях оккупации, да еще без связи? Почему с конца октября молчит Центр? Какие еще ошибки в подготовке радистов допущены нами? А ведь такую подсадку разведчиков перед наступающим противником в первые месяцы войны проводили многие десятки оперативных работников управления и РО фронтовых штабов. Действовали они теми же методами и средствами, что и я.

Единственная надежда была на массовость проводимой заброски, оправданной при огромной протяженности фронтов. Некоторые шансы на успешную отдачу давала также неизбежная при колоссальных перемещениях людей, вызванных войной, неорганизованность в тылу противника и невозможность даже немецкой «хваленой» административной машине учесть их всех и сразу наладить контрразведывательную службу. Ориентировка на создание подвижных разведгрупп партизанского типа, при невозможности работать в городах и поселках, также давала основание верить в успех хотя бы части наших людей.

Опыт последующей работы показал, что эти соображения в какой-то степени оправдались. Потери были велики, но разветвленная сеть разведчиков все же сохранилась. Многие выжили, легализовались с помощью советских патриотов, устроились на работу в немецких оккупационных органах, на узловых станциях железных дорог. Из городов, поселков, от лес-

39

ных групп, возникавших на оккупированной территории партизанских отрядов, через наших радистов начата поступать все более и более полная информация о немецких войсках, сначала об их группировке, перебросках живой силы и техники, а в последующем, по мере укрепления и усиления агентурных кадров, планах и намерениях. Наше возвращение в Москву длилось свыше 10 дней. Вместе с нами отходили на восток наши бойцы. Пешком, на повозках, верхом на отобранных в колхозах и совхозах лошадях без седел ехали и шли пехотинцы, артиллеристы, танкисты, оставившие свои танки, орудия и автомашины в осенней курской грязи из-за отсутствия горючего. Отходили группами, вырвавшись из окружения, зачастую только с личным оружием. Раненых везли на повозках. Вся дорога от Курска до Щигров была усеяна военной техникой, брошенной отходящей 13-й армией. Не было горючего, в то время как в городе саперы подрывали емкости с бензином.

Учитывая отсутствие железнодорожного движения на линии Курск—Щигры, мы двинулись на полуторке по шпалам, пропустив один рельс между колес, и успешно добрались до Щигров. В дальнейшем выбирали дороги в стороне от направления отходящих войск.

Много нелестных замечаний и горьких упреков приходилось выслушивать от крестьян попутных деревень, в которых приходилось останавливаться на ночлег или просить выделить лошадей для извлечения из липкого чернозема завязшей по самый дифференциал автомашины. «Продали Россию», «До Курска даже дурак Николка не пустил немцев», «Вояки, чему же вас учили, только проводить парады», — бросали реплики наиболее агрессивные. Почти все спрашивали: «Как

40

на фронте?», «Что же с нами будет?» Женщины плакали, вспоминая своих мужей, сыновей, братьев, служивших в армии, от которых с начала войны не было никаких вестей. Информация у населения была крайне скудная. Сводки Информбюро были неутешительными. Курск давно уже был взят немцами, а бои все еще шли на «курском направлении».

Вражеская пропаганда изощрялась в клевете. В листовках, которые вперемежку с фугасами немцы сбрасывали над нашими городами, селами и войсками, сообщалось о полном разгроме Красной Армии, указывались сроки взятия Москвы и Ленинграда. Фашистские политики пытались играть на националистических чувствах людей, разжечь антисемитизм, неприязнь украинцев к русским и т. д. За Щиграми с немецкого самолета были сброшены в гущу наших отходящих войск несколько евреев и выброшены вымпелы с надписями: «Жиды и комиссары — вот с кем борется германская армия». Фашистские летчики хулиганили, сбрасывали на беженцев и войска тракторные колеса и другой металлолом, который при падении выл, как какие-то необычные бомбы. Над оборонительными рубежами, возводимыми населением, с самолетов рассыпали издевательские листовки с виршами, сочиненными, вероятно, каким-нибудь белоэмигрантом:


^ Дорогие дамочки!

Вы не ройте ямочки.

Немецкие таночки

Обойдут те ямочки.


Вся эта неумная пропаганда воздействие на советский народ имела, в основном, диаметрально противоположное тому, которое ожидали немцы. Сбрасыва-

41

ние живых евреев с самолетов не поджигало антисемитизм, а наоборот, вызывало чувство ненависти к изуверам-нацистам. Иллюзии о том, что немцы культурный народ, гуманная нация, проводники технического прогресса, воспитанные на передовых идеях, имевшиеся до войны у многих наших людей, начали исчезать. Народ увидел звериное лицо фашизма во всей его красе, и ненависть к захватчикам росла, как снежный ком.

По пути пришлось видеть много примеров любви нашего народа к армии и ее солдатам. Крестьяне делились с отходящими воинами буквально последним куском хлеба. Были, конечно, и враждебные выпады, вызванные далеко не всегда неприязнью к армии, а зачастую отчаянием, страхом перед неизвестным будущим.


В некоторых колхозах, оставшихся без руководства, крестьяне делили зерно, скот и мелкий инвентарь. Обращало на себя внимание большое количество мужчин призывного возраста. Очевидно, в ряде районов мобилизацию провести не успели или часть отходивших и вышедших из окружения солдат осела в деревнях.

Возвратиться в Москву через Тулу оказалось уже невозможным, т. к. противник подошел вплотную к этому древнему русскому городу, продвинулся на юго-восток, перерезав дорогу Орел—Тула. Пришлось пробираться окольными путями параллельно фронту с выходом через г. Михайлов на шоссе Москва—Рязань.

14.11.1941 г. за Коломной нас с водителем Марчуком удивило большое число легковых автомашин

42

«ЗИС-10» и «»М-1»», мчавшихся целыми вереницами на восток. Значительно реже встречались груженные оборудованием полуторки и трехтонки. Это обстоятельство настораживало. Не бегство ли это? Неужели и Москву постигнет участь Минска, Смоленска, Харькова, Курска и многих других городов, разрушенных врагом?

Подъехав к управлению, располагавшемуся в то время на улице Грицевец, д. 19 (бывшем Б. Знаменском переулке), мы обнаружили, что ворота и входные двери наглухо закрыты. Дворник, стоявший у входа, охотно разъяснил нам, что все сотрудники из здания эвакуировались. Осталось лишь несколько человек в доме 6 по Гоголевскому бульвару. По указанному адресу мы нашли своих коллег майоров И. А. Большакова, В. И. Коновалова, П. И. Степанова, военинженера 2 ранга К. Б. Леонтьева, капитана М. И. Полякову. Они представляли собою оперативную группу управления, оставленную «на передовой» для подготовки запасной сети разведчиков на своей территории от столицы до г. Горького включительно. От них я узнал, что управление эвакуировано в Куйбышев, а Центральный радиоузел — в Читу. Понятно, что при поспешной эвакуации связистам было не до круглосуточного дежурства для контроля за работой наших раций, и в то время, когда разведчики-радисты пытались установить связь с Центром, некоторое время их просто никто не слушал. Операторы, очевидно, работали лишь с наиболее важными корреспондентами, находившимися в глубоком тылу противника. Вероятно, панике поддались и некоторые тогдашние руководители нашей службы.

Оставшиеся в Москве товарищи рассказывали, что в октябре и начале ноября некоторые московские пар-

43

тийно-советские и хозяйственные работники пытались на служебных автомобилях уехать из столицы, будучи уверенными, что ее неминуемо через 1—2 дня захватят немцы. Поспешно уничтожались архивы, преступные элементы и вражеская агентура использовали панику в своих целях, сея провокационные, пораженческие слухи о неминуемой победе фашистов. Были случаи, когда паникеров, дезертировавших со своих постов, при выезде из Москвы рабочие избивали и заставляли возвращаться в город. Потребовались решительные меры вплоть до расстрела для наведения порядка в столице.

Характерно, что И. В. Сталин Москвы не покидал и, как известно, присутствовал 7.11.1941 г. на параде войск Московского гарнизона, направившихся прямо с Красной площади на фронт.

В городе было введено осадное положение, установлен комендантский час. Движение по улицам в ночное время и во время воздушных тревог строго ограничивалось особыми пропусками. В небе столицы с вечера выставлялись аэростаты заграждения. По улицам курсировали военные патрули. Ожидали возможной высадки десанта противником и готовились к его отражению. Было введено рационирование продовольствия и промтоваров. Работавшие получали 600 грамм хлеба в день, иждивенцы — 300.

Отчитавшись в проделанной работе перед старшим оперативной группы майором Большаковым, я получил новое задание — совместно с майорами Коноваловым и Степановым организовать и подготовить запасные разведывательные группы в гг. Орехово-Зуеве, Владимире, Коврове, Горьком, подобрав разведчиков из числа местных жителей. Для групп надлежало соз-

44

дать необходимые материально-технические запасы на случай развертывания разведывательно-диверсионных действий, если территория будет оккупирована немцами. Для работы с легальных позиций в этих городах должны были подбираться мужчины и женщины, не подлежащие по состоянию здоровья и возрасту не только мобилизации в армию, но и привлечению к трудовой повинности.

Очевидно, отрицательный опыт подбора и подготовки разведчиков под артогнем противника, а также стремление немцев любой ценой взять Москву вынудили руководителей нашей службы принять решение о создании запасной разведывательной сети до такой глубины с тем, чтобы иметь возможность более солидно подготовить намеченные группы и быть гарантированными в случае прорыва нацистских войск в обход столицы на восток.

К счастью, эта разведывательная сеть не понадобилась. Началось наше зимнее наступление, отбросившее немецко-фашистские войска далеко от Москвы. Тем не менее хотелось сказать несколько теплых слов о наших патриотах — пожилых гражданских людях, изъявлявших желание добровольно, без колебаний служить Родине на опаснейшем участке войны — в разведке. В те тяжелые месяцы 1941 года никто из них не знал об исходе битвы за Москву, не знал о начавшемся наступлении, но все они были уверены в конечной победе советского народа над врагом.


Закончить эту работу мне не пришлось. В конце ноября я был вызван в Москву и назначен на должность старшего помощника начальника РО штаба 10-й армии Западного фронта.

45





оставить комментарий
страница1/13
Дата21.10.2011
Размер4,07 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы:   1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13
отлично
  1
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

наверх