Соловьев В. Магомет, его жизнь и религиозное учение icon

Соловьев В. Магомет, его жизнь и религиозное учение


Смотрите также:
В. С. Соловьев Магомет, его жизнь и религиозное учение...
Бэрд т. Сполдинг жизнь и учение мастеров дальнего востока том I предисловие...
Религиозные представления палеолита...
Юр-магомет лайпанов...
Философско-религиозное учение «уттаратантры» в традиции тибетского буддизма...
Этническое и религиозное...
Книга восьмая
-
Рабочая программа дисциплины охрана окружающей среды направление ооп: 022000 экология и...
1 Т3(2) Соловьев С. М. Об истории новой России/ С. М. Соловьев. ─...
Н. И. Костомаров Домашняя жизнь и нравы великорусского народа в XVI и XVII столетиях (очерк)...
Могилевский К. И., Соловьев К. А. П. А. Столыпин: личность и реформы/К. И. Могилевский, К. А...



Загрузка...
страницы:   1   2   3   4   5
скачать
Соловьев В. Магомет, его жизнь и религиозное учение


ОГЛАВЛЕНИЕ


Предисловие

Вступление. Слоновый год.

Глава I. Историческая рамка.

Глава II. Ранние годы Мухаммеда, его религиозное призвание

Глава III. Религиозные влияния. Ханифы.

Глава IV. Поручение проповедывать

Глава V. Сущность Ислама. Вера Авраамова. Отношение к другим монотеистическим религиям.

Глава VI. Взгляд Мухаммеда на самого себя.

Глава VII. Первые возражения, встреченные Мухаммедом.

Глава VIII. Учение Корана о предопределении и свободе. Вера и добрые дела.

Глава IX. Учение о будущей жизни.

Глава Х. Первая проповедь, первые преследования и обращения.

Глава XI. Новые преследования и личные несчастья Мухаммеда. Расширение горизонта.

Глава XII. Первые ансары. Хиджра. Договоры.

Глава XIII. Недовольство Мухаммеда против евреев. Перемена киблы. Повышенное самосознание.

Глава XIV. Идея священной войны. Первые применения ее: битвы при Бедре и Оходе.

Глава XV. Окопная война и ее следствия.

Глава XVI. Мирный поход к Мекке и договор с корейшитами. Первые шаги за пределы Аравии.

Глава XVII. Окончательное торжество Мухаммеда

Глава XVIII. Смерть Мухаммеда. Оценка его нравственного характера.

Заключение


ПРЕДИСЛОВИЕ


Основатель ислама называется на своем родном арабском языке Мухаммед, так в старину называли его и по-русски. Но в девятнадцатом столетии вошло у нас в употребление взятое с французского Магомет. В тексте этой книжки введен мною Мухаммед, но на заглавном листе я должен был сохранить привычное для публики название.


Значение Мухаммеда и основанной им религии в общих судьбах человечества так важно, что писатель, занимающийся религиозной философией и философией истории, не нуждается в особом оправдании, если он, {и не будучи ориенталистом}, имеет свое собственное суждение о лице и деле арабского "пророка". Но чтобы обеспечить себя от естественных в таком случае частных ошибок, я обратился за советами и указаниями к самому авторитетному из наших арабистов, который с первостепенной специальной ученостью соединяет и живой интерес к общим вопросам. Считаю приятным долгом выразить свою глубочайшую признательность академику барону В.Р.Розену за любезное участие, которое он принял в моем маленьком труде.


Главным источником для этой книжки был Коран, которым я пользовался в различных переводах, старых и новых. Из менее известных у нас переводов были мне рекомендованы бароном Розеном: {Rodwell}, ElKor'an, 2 ed. Lond. 1876 и {Ruckert}, Der Koran, herausgegeben von August Muller, 1888. Из прочитанных мною сочинений о Мухаммеде и об арабах его времени укажу только главные:


{Nikolaus Cusanus}, De cribratione alchoran ( в собрании его сочинений).


{Caussin de Perceval}, Histoire des Arabes, 3 т.


{Sprenger}, Das Leben und die Lehre des Mohammed, 3 т.


{Wellhausen}, Skizzen und Vorarbeiten.


{August Muller}, Der Islam im Morgen und Abendland.


{Hubert Grimme}, Mohammed.


{Rabertson Smith}, The religion of Semites.


Для многих читателей не лишним будет заметить, что религиозное учение Мухаммеда, сохраненное в Коране и изложенное в настоящей книжке, так же не похоже во многих отношениях на позднейший ислам, или Мухаммеданство, как проповеди Шакъямуни Будды и уставы его общины не похожи на доктрины и учреждения северного (тибетскомонгольского) буддизма или ламаизма. Несомненно однако, что каждая из этих великих религиозных культур не есть только механическое накопление разнородных элементов, а выросла на исторической почве из живого зерна, брошенного туда гением первого основателя, с именем которого не напрасно связано все дальнейшее образование.


ВСТУПЛЕНИЕ

Слоновый год


Пятьсот семидесятый год по Р.Х. был одинаково зловещим для обоих владык, в непримиримой вражде между собой разделявших тогдашний исторический мир. "Самодержец Ромеев", Юстин П, в Византии, и "Царь царей", Хозрой Ануширван, в Ктезифоне, получили оба в разной форме грозное предостережение.


Еще Юстин Старый и Юстиниан, возобновляя войну с персами, решили, для отвлечения неприятельских сил, воспользоваться далеким христианским царством в Эфиопии или Абиссинии, с которым и завязали дипломатические отношения, отчасти при посредстве духовных лиц. Сношения эти привели к тому, что Аксумский негус, предки которого издавна стремились распространять свою власть на противолежащий аравийский берег Красного моря, занял своими войсками югозападный угол Аравийского полуострова и поставил там своего наместника, причем имелось в виду двинуться впоследствии далее, к северовосточной Аравии, где признавалось верховенство персидского царя и находились его передовые отряды. К осуществлению этого плана в больших размерах приступил в помянутом году наместник Абиссинский Абраха, собравший огромное для тех мест и времен ополчение, со многими боевыми слонами, привезенными из Африки и составлявшими для аравитян невиданную диковину. Это войско должно было двинуться из Йемена через Хиджаз в город Ятриб и оттуда к персидской границе. В Византии знали об этом предприятии и многого от него ожидали. Но по дороге из Йемена к Персии нельзя было миновать знаменитого города Мекки, бывшего некоторым федеративным центром для большей части аравийских племен. Отворить ворота Мекки абиссинскому войску значило подвергнуть всю Аравию той участи, которая постигла ее югозападные области, значило подчиниться чужой иноплеменной власти. Решиться на это нельзя было без боя, но попытки сопротивления в открытом поле не имели успеха: перевес организованной военной силы был на стороне абиссинцев, а главное, африканские слоны с непривычки наводили ужас на арабов и их коней. Впечатление было так глубоко, что пятьсот семидесятый год перешел в историю с прозванием {слонового года}. Владевшее Меккой племя корейшитов и их союзники заперлись в городе и готовились к отчаянной защите. Абиссинцы обложили священный город, но в первую же ночь в их стане проявилась страшная и неведомая болезнь, от которой большая часть людей погибла, а остальные в беспорядке бежали в Йемен, но почти все были перебиты по дороге бедуинами. Это положило конец не только дальнейшим предприятиям абиссинцев, но и самой их власти в Южной Аравии и их союзу с Византией. Для греческого императора это было большое огорчение.


Но хотя персидский царь и воспользовался неудачей африканских союзников Византии и, вытеснив их из Йемена, водворил там на некоторое время свое владычество, однако и для него 570й год был отмечен дурным предзнаменованием. В ту самую ночь, когда нечеловеческая рука истребила союзников его врага, сам он, по преданию, был поражен зловещим чудом: все священные сосуды в его дворцовом храме были опрокинуты и разбиты, и неугасимый огонь символ верховного божества иранцев внезапно потух.


Если греческий император был огорчен и смущен чудесной гибелью своих союзников, если персидский царь был поражен и испуган чудесным падением своих богов, ни тому, ни другому властителю не было однако понятно все зловещее значение для них этой ночи, ибо они не могли знать, что в эту самую ночь, в доме беднейшего из жителей Мекки, Абдаллы сына АбдэльМутталибова, родился мальчик, которому было суждено создать новую духовнополитическую силу, предназначенную объединить народы Востока и покончить тысячелетнюю распрю греческого и персидского царств разрушением обоих[2].


ГЛАВА I. Историческая рамка


По дороге торговых караванов, отправлявшихся из Йемена и Эфиопии в Палестину и Месопотамию через Хиджаз (между среднеаравийским плоскогорьем Неджд и Красным морем), издавна главными станциями были Макораба (Мекка) и Ятриппа (Ятриб, впоследствии Медина). Первый из этих городов был торговым и религиозным центром аравийских племен, а второй


имел значение международной или, лучше сказать, междурелигиозной связи Аравии с внеаравийской исторической стихией, так как в нем, кроме двух арабских племен Аус и Хазрадж, обитало много евреев, которые, подобно туземцам, составляли целые племена, или кланы (БенуКейнока, БенуНадир, БенуКорейза), и занимали особые части города. В близком соседстве с Ятрибом (Мединой) находилась чисто иудейская колония Хейбар, а несколько подалее к северу Тейма. Отсюда Синай и Иерусалим были ближе, чем Петербург от Москвы. Таким образом место происхождения новой религии примыкает к священным местам иудейства и христианства. Кроме этой географической связи аравийской религии с еврейскохристианским откровением, есть между ними родство племени, языка и преданий. Аравия издревле населена двумя семитическими племенами, которые Библия называет сынами Иоктана (Бытия X, 2530) и сынами Измаила (Бытия XXV, 1216). Оба племени говорили на одном и том же языке, весьма близком к еврейскому. Северные аравитяне задолго до Мухаммеда не только назывались измаильтянами у еврейских и у христианских писателей, но и сами они усвоили библейское сказание об Аврааме, Агари и Измаиле и обогатили его местными подробностями более или менее древнего происхождения. Источник Земзем в Мекке был тот самый, из которого явивившийся по молитве Агари[3] ангел Господень (по мусульманской версии архангел Гавриил) напоил умиравшего от жажды Измаила; небольшой четырехугольный храм или алтарь (Кааба), находившийся около этого источника, был, по преданию, построен самим Авраамом,пришедшим посетить своего изгнанного сына; черный каменьметеорит, вделанный в одну из стен Каабы, был тогда же принесен с неба архангелом Гавриилом; тут же вблизи был обломок скалы, на которую становился Авраам с Измаилом для молитвы место Авраамово (МакамИбрагим). Тот факт, что все эти предания относились не к полуеврейскому Ятрибу и не к Южной Аравии, где еврейский элемент приобрел одно время даже господствующее положение, а к Мекке, где евреи никогда не жили, решительно противоречит, на наш взгляд, предположению многих новейших ученых, будто евреи произвольно навязали арабам библейское сказание об Измаиле, не имевшее будто бы первоначально никакого отношения к арабам. Еще менее вероятно, чтобы все это было просто выдумано Мухаммедом. Теория Дози, по которой сама Мекка была первоначально еврейским поселением, не нашла признания в науке.


Аравийский полуостров до Мухаммеда представлял весьма пеструю картину: остатки высокой древней культуры на юге, зачатки новой цивилизации в силу внешних влияний на севере и полудикая, наполовину кочевая жизнь в середине. В Южной Аравии, или Йемене[4], расположенном между Индией и Эфиопией, за много веков до Р.Х. существовали образованные государства, о которых свидетельствуют огромные развалины великолепных храмов, дворцов и разных культурных сооружений мостов, водоемов, плотин, а также столбы с надписями об исторических событиях, на арабском языке, но особыми письменами, которые не давно удалось разобрать ученым.


Некоторые из этих надписей, относящиеся к главному из южноаравийских царств Савскому, или Сабейскому, о котором говорится в Библии, дают твердое хронологическое указание благодаря сопоставлению их с клинообразными надписями Ассирии. А именно, и там, и здесь встречается одно и то же лицо сабейского царя или князя Итамара, или Ятаамара. Найденная в Ниневии клинообразная надпись царя ассирийского Саргона, относящаяся к 715 году до Р.Х., извещает, что этот царь получил от Итамара Савейца дань: золото, травы восточной земли, рабов, коней и верблюдов; а многие из южноаравийских надписей говорят' об Ятаамаре, князе Савейском.


Падение этих южноаравийских царств, имевшее, как мы увидим, влияние на возникновение новой религии, произошло во II веке по Р.Х. и обусловлено было извне двумя главными причинами. Вопервых, после основания Александрии, особенно же с возвышением Рима, великий торговый путь из Индии в средиземноморские страны перестал проходить через Йемен (сухим путем), а отклонился к западу (Красным морем), так что царство Савское со своим главным городом Магрибом, процветавшее прежде, как центральный этап этого великого пути, осталось от него в стороне и пришло в упадок. Доканало его другое бедствие случайного характера, но с которым ослабевшее царство уже не могло справиться. Огромная каменная плотина около Магриба, остатки которой сохраняются и теперь, разрушилась от землетрясения. Между тем это древнее сооружение было после международной торговли вторым главным условием благосостояния Савского царства: плотина задерживала накоплявшиеся в горах воды и позволяла распределять их сообразно нуждам земледелия. Таким образом, это разрушение плотины, навсегда запечатлевшееся в национальной памяти арабов, не только уничтожило наводнением главный город Савского царства, но и у сельского населения отняло средства к существованию; страна, уже обедневшая вследствие упадка торговли, стала теперь жертвой стихийных сил и лишилась возможности прокармливать свое густое в то время население. Многие племена арабовЙоктанидов двинулись на север, в область Измаилитов; одно из них племя Хозаа овладело Меккой и отняло у господствовавших там прежде корейшитов заведование Каабой. Оставшееся население Йемена вошло в состав нового государства Химьяр (Гомериты), которое просуществовало несколько веков, но в богатстве и могуществе никогда не могло сравниться с древним Савским царством. Князья и часть населения этого Химьярского государства исповедывали одно время еврейскую веру, как было у наших хозаров.


Пока на юге разрушались остатки древней аравийской культуры, на северных окраинах полуострова, под влиянием персидской и грекоримской цивилизации, кочевые арабы переходили более или менее к оседлости и даже к государственности. На северовостоке, в низовьях Евфрата, образовалось с столицей Хира и династией Лахмидов арабское государство, ставшее в вассальные отношения к новоперсидскому царству Сассанидов; а на северозападе, близ пределов Палестины, династия Гассанидов управляла окрестными арабами в зависимости от сирийского наместника ромейского императора. Здесь, таким образом, влияние обеих великих держав Востока уравновешивалось; в Южной Аравии они вступили в борьбу за преобладание, которая имела переменный успех и была упразднена лишь появлением Ислама. Мы видели (см.вступление), какую роль в этой борьбе имела Абиссиния, и как ее войско, предназначенное против персов, внезапно погибло перед Меккой.


Тяготившиеся абиссинским игом Химьярские князья в Йемене, ободренные неудачей своих завоевателей под Меккой, решили восстать и послали одного из своих к персидскому царю Хозрою Ануширвану просить о помощи против абиссинцевхристиан, союзников Византии. Царь послал в Йемен войско под начальством полководца Вахриза, который двукратно разбил абиссинцев, изгнал их из Аравии и утвердился сам в городе Сане, как наместник великого царя над туземными князьями.


Но дни персидского, так же как и византийского владычества в Аравии были уже сочтены. В Мекке родился человек, через которого исполнились древние обетования Божий об Измаиле, предке его: и рече ей (Агари) ангел Господень: "Умножая умножу семя твое и не сочтется от множества: се ты во чреве имаши и родшпи сына и наречеши имя ему Исмаил {(Ишмаэлъ} значит "услышал Бога"): яко услыша Господь смирение твое. Сей будет селный человек, и {руце его на всехъ u руки вспехъ на него, и предг лицемъ всея братии своея вселится"}. (Бытия XVI, 1012). "О Исмаиле же се послушах тебе: и се благословихъ его, и возращу его, и умножу его зело: дванадесять языки родит и дам его в язык велий" (Бытия XVII, 20; см.также XXI, 13,18).


Родители Мухаммеда принадлежали к измаилитскому племени корейшитов, господствовавших в Мекке еще до Рождества Христова. Во II веке по Р.Х., вследствие упомянутой катастрофы в Йемене, принудившей жителей этой страны к выселению, племя БенуХозаа, придя с юга, овладело окрестностями Мекки, а потом и самой Меккой, отняв у корейшитов заведывание храмом. Это племя хозаитов, как и прочие южноаравийские племена, было гораздо более склонно к фетишизму и натуралистическому многобожию, нежели северянеизмаилиты, и водворение хозаитов в Мекке, без сомнения, усилило здесь идолопоклонство и способствовало косвенным образом той монотеистической реакции, которой победоносным представителем впоследствии сделался Мухаммед.


Мекка издавна была, по выражению Вельгаузена, "перекрестным пунктом в вихре внутренних народных переселений арабов. Многие народные наслоения легли на этой почве и оставили свои следы в различных святилищах и связанных с ними божьих именах".


Город обязан был своим возникновением, говорит тот же ученый, без сомнения, своему святилищу, которое в свою очередь основалось на этом месте, вероятно, благодаря источнику Земзем. Хотя мусульманское предание преувеличивает {исключительное}значение Каабы, но во всяком случае почитание этой древней святыни было широко распространено, и о ее значении свидетельствуют уже обширные размеры священной ограды {(харам)}. Мекка и ее окрестности были местом паломничества в великий годовой праздник (хадж) в священные месяцы перемирия для аравийских племен. С религиозным движением толпы соединялись, как всегда бывает, социальные и торговые сношения. К хаджу приурочивались ярмарки в ближних к Мекке местечках (Указ, Мина и др.), но главное значение оставалось за Меккой как самым большим городом во всем полуострове. Раньше Ислама меккийский календарь уже был принят в большей части Аравии.


Понятно, что корейшиты не мирились с потерей своего преобладания в Мекке, и святилище мира сделалось яблоком раздора для двух племен. Наконец в V веке, по преданию, один из предков Мухаммеда сумел вернуть своему роду хозяйские права над Каабой тем же способом, каким его древний родич Израиль приобрел права первородства от своего простодушного брата.


Лет за полтораста до Мухаммеда между племенами, переселившимися из Йемена в северную Аравию, было небольшое племя Озра, поселившееся недалеко от Ятриба (Медины). "Както спрашивали одного бедуина: какого ты племени" "Я из тех людей, отвечал он, которые умирают, когда любят". Слышавшая это женщина воскликнула: "Он Озрит, клянусь Богом!" Ибо БенуОзра, замечает арабский историк, славятся по всей Аравии своей безмерной страстностью в любви". Из этого племени одна девушка Фатима вышла замуж за корейшита Килаба и родила в Мекке двух сыновей. Вскоре овдовевши, она вернулась с младшим сыном к своему племени в Ятриб, вышла там вторично замуж за соплеменника и родила ему сына Ризаха, который и воспитывался вместе с братом своим. Этот последний, как приведенный из другого племени, получил между озритами прозвание Косай, что значит выходец; с этим названием он и остался в истории.


Некоторые новейшие историки (между прочим и Авг.Мюллер) не считают Косая историческим лицом, не приводя однако убедительных оснований для своего скептического взгляда, с которым я позволю себе не согласиться. Деда Мухаммедова Мутталиба те же ученые не признают мифом, а ведь этот исторический дед только двумя поколениями был отделен от предполагаемого мифологического Косая. Хотя нет закона, определяющего, на какой степени восходящего родства наши действительные предки превращаются в мифы, однако можно принять за общее правило, что увековеченный в народной памяти {прадед} исторического {лица}не может считаться чистым мифом.


Достигши зрелого возраста, Косай вернулся в дом отца своего в Мекку, но и оттуда поддерживал добрые сношения с племенем матери и отчима. В Мекке в то время старейшим вождем хозаитов, владевших Каабой, был Холейль, у которого в руках находились и ключи от святилища. Косай с ним сошелся и женился на его дочери. Он надеялся, что тесть усыновит его и передаст ему ключи Каабы, но тот, хотя при жизни позволял ему иногда замещать себя в священной должности, однако опасался обидеть соплеменников, и, умирая, передал ключи старейшему из БенуХозаа, АбуГубшану. Но Косай не отказался от своего намерения и решился для исполнения его воспользоваться слабостью соперника. Однажды он напоил АбуГубшана пьяным, и когда тот в полусознательном состоянии стал требовать еще пить, Косай предложил ему мех с вином в обмен за ключи от Каабы, на что тот охотно согласился. С тех пор и до сего дня всякая сделка, в которой ктонибудь сильно одурачен, называется у арабов торгом АбуГубшана, а чтобы выразить крайнюю степень слабоумия говорят: "Он глупее, чем АбуГубшан".


Однако хозаиты не хотели быть жертвой этой образцовой глупости своего соплеменника и подняли оружие в защиту своих прав. Чтобы обеспечить себе победу, Косай обратился в Ятриб к сводному брату своему Ризаху, который привел ему на помощь всех БенуОзра. Соединившись с ними, корейшиты одолели хозаитов, и


Косай стал общепризнанным управителем Каабы. Он благоустроил святилище, учредил священное знамя (лива), священный налог (рифаде) и разные должности, связанные с потребностями бесчисленных богомольцев во время сборных празднеств (правильное распределение воды, распоряжение процессиями и т.п.). Этот Сеид Косай, утвердивший в Мекке власть корейшитов, родил трех сыновей, из коих младший был АбдМенаф, а от АбдМенафа в пятом поколении произошел Мухаммед[5], сокрушивший свой род и племя, но давший силу и единство всем аравийским племенам, а через них и множеству других народов Азии и Африки.


ГЛАВА II. Ранние годы Мухаммеда, его религиозное призвание


Отец Мухаммеда умер за два месяца до его рождения, а мать когда ему было шесть лет. Воспитывал его сначала дед АбдэльМутталиб, а потом дядя АбуТалиб, которого он еще в отрочестве сопровождал в Сирию (по торговым делам), и там в Босре, по преданию, один несторианский монах, по имени Бахира, предсказал ему великую судьбу. В 584 году, во время войны между корейшитами и БенуХавазин, он сопровождал своих дядей в сражении при Нахле и поднимал для них падавшие стрелы. Родители Мухаммеда, хотя принадлежали к господствовавшему роду, были бедны и не оставили ему никакого состояния. До 24летнего возраста он был в услужении у своих дядьев, пас их стада или же исполнял должность погонщика верблюдов. Несмотря на такое незначительное положение, он стал известен своими способностями и честностью и получил прозвание {элвамин}, что значит верный. В 594 году богатая вдова (от двух мужей) Хадиджа, дальняя родственница Мухаммеда (дочь Ховейлида, внука АбдМенафова), обратила на него внимание и сделала своим приказчиком. Он с успехом водил ее караван в Сирию, и в следующем году она вышла за него замуж. Ей было сорок лет, ему двадцать пять. Брак их был вполне счастлив, хотя не дал Мухаммеду мужского потомства; три сына, рожденные ему Хадиджей, умерли в детстве, дочери же Зейнаб, Рокайя, ОммКольсум и Фатима остались в живых и впоследствии сделались мусульманками. Когда родилась последняя дочь, Хадидже был уже 51 год; она после того прожила еще 13 лет, и Мухаммед все время был ей верен; нет также вероятия, чтобы до брака с нею он знал женщин. Таким образом неумеренность в чувственной любви, которую обыкновенно ставят в вину Мухаммеду, относится исключительно к его старости и должна быть приписана скорее прежнему воздержанию, нежели порочным нравам. Оправдание старческих слабостей Мухаммеда и вместе с тем объяснение его тридцатилетней добродетельной жизни можно найти в его собственном, очевидно искреннем, заявлении: "Более всего на земле я любил женщин и ароматы, но полное наслаждение находил всегда только в молитве".


Сила духа, обнаруживаемая человеком, находится в прямом отношении с силой тех низших душевных страстей, которые он поборает в себе. Великая сила, обнаруженная Мухаммедом в его историческом деле, питалась его сдерживаемою страстностью. Если бы он сдерживал ее всегда и во всем, он был бы совершенным человеком, каким он не был и быть не мог. Он не имел и притязания на такое совершенство, а потому вполне несправедливо осуждать его за человеческие слабости, которые он не скрывал. Точно так же несправедливо ставить вопрос, в какой мере он был истинным и в какой ложным пророком, несправедливо уже потому, что он вовсе не выдавал себя за пророка в общепринятом теперь смысле этого слова. Название {ресулаллах}, которое обыкновенно дается Мухаммеду им самим и его последователями, значит {посланник Божий}, т.е. человек, получивший поручение, миссию от Бога. Миссия эта состояла только в том, чтобы {проповедиватъ арабам единство и праведность Божию, различие добра и зла и будущий суд}. Как Мухаммед верно и успешно исполнял торговые поручения, которые ему давали сначала дядья, а потом Хадиджа, так же верно и успешно исполнил он и то поручение, которое он, по своему убеждению, получил от Бога. А на какуюнибудь высшую задачу, требующую чудесных даров и полного нравственного совершенства, он не только не заявлял притязаний, но прямо и много раз утверждал, что никакой подобной задачи не имеет. После этого называть его обманщиком или лжепророком есть верх несправедливости.


Но имел ли Мухаммед действительно ту миссию, которую себе присваивал? Если видеть во всемирной истории дело случая, результат внешнего механического сцепления мелких фактов, тогда, конечно, Мухаммед не имел никакой миссии, но единственно только потому, что с этой точки зрения вообще никто никакой миссии иметь не может. Если же признавать в истории внутренний смысл и целесообразность, тогда, без сомнения, такое огромное мировое дело, как создание Ислама и основание мусульманской культуры, должно иметь провиденциальное значение, и миссия Мухаммеда не может быть отнята у него; а способ, каким он. по собственному своему свидетельству, получил ее (см.ниже), совершенно согласуется с психологическим опытом и историческими аналогиями.


Чтобы получить историческую миссию в какомни будь деле, необходимо прежде всего иметь прирожденное дарование или особенную способность именно к этому делу. Хотя религия назначается для всех, но не через всякого религиозные идеи открываются и вводятся в сознание и жизнь человечества. Для деятельной роли в религиозной истории так же необходимо призвание, вдохновение, гений, как и для того, чтобы совершить чтонибудь великое в области науки, искусства, политики. У Мухаммеда несомненно был специальный религиозный гений. Если бы мы никогда не читали Корана и не знали, что Мухаммед связал прочным религиозным единством добрую треть исторического человечества, то его признание, что при сильно развитой чувственности он всегда находил настоящее наслаждение только в молитве, было бы совершенно достаточно, чтобы мы сказали: вот человек гениальный в области религии. Эта религиозная гениальность была производящей причиной Ислама, ибо, благодаря ей, Мухаммед {не мог} удовлетвориться старой религией своих соплеменников и {мог} дать им новую. Разумеется, одной этой производящей причины самой по себе недостаточно; конечно, религиозный гений Мухаммеда хотя проявился бы какнибудь при всяких обстоятельствах, но для того, чтобы он произвел именно {это} действие (создание Ислама), необходимо было {стечение} многих независимых от него определяющих условий и факторов в чем именно и состоит провиденциальный характер исторического дела.


Религией, по несомненному общему смыслу, независимо от сомнительной этимологии, мы называем то, что, вопервых, связывает человека с Богом, а вовторых, в силу этой первой связи, соединяет людей между собой. Мухаммед знал три религии: национальную религию арабов, имевшую свое срединное святилище в его родном городе Мекке; религию Моисееву от евреев Медины, и религию христианскую преимущественно от монахов, с которыми встречался во время своих путешествий в Сирию, а также от эфиоплян, заходивших в Мекку из Йемена. (Упоминаемая в Коране религия са биев или крестильников была лишь гностическохри стианской сектой. Остатки этих сабиев существуют и ныне в Месопотамии, и известны под именем мандейцев). Национальная религия арабов была в состоянии смешения и разложения. Первобытный натурализм местных культов, приуроченных главным образом к священным камням и деревьям, терял свою живую силу над умами по мере возвышения племен над диким состоянием и по мере развивавшегося между ними взаимодействия. Знакомством с чужими богами естественно подрывалось исключительное значение своего собственного. Самое понятие Божества хотя начинало созна ваться в своей общности, но лишь смутным и неопределенным образом. Для его обозначения у арабов искони существовало слово {Аллах }общего семитического корня (иль, эль и т.д.), но с этими словами кроме понятия о божестве вообще соединялось также и представление об особом главном боге владыке Каабы.


Божество представлялось внешними материальными предметами естественными и искусственными идо лами, хотя, конечно, не совпадало с ними, а богопочитание состояло единственно из внешних действий, оргий и жертвоприношений; были в употреблении и человеческие жертвоприношения военнопленных и детей. Господствовавший обычай, требовавший, чтобы родители умертвляли детей женского пола (если их было много), закапывая их живыми в землю, по всей вероятности, был также связан религиозным культом (хотя некоторые родители просто не хотели иметь дочерей и закапывали всех до одной). Духи умерших, особенно убитых, требовали человеческих жертвоприношений. Мусульманские историки рассказывают между прочим, что в битве при Бедре Хабиб убил Хариса, потом (в битве при Оходе) попался в плен и был продан детям Хариса, которые сочли своей обязанностью принести его в жертву духу убитого отца.


Такое богопочитание не устанавливало никакой связи между человеком и божеством и не могло удовлетворять религиозное чувство. Так же мало оно могло служить к нравственному и социальному объединению людей. Собрание людей разных племен вокруг Каабы во время хаджа имело, конечно, важное значение, поскольку оно знакомило их друг с другом, расширяло их умственный кругозор и представляло каждому наглядным образом идею национального единства. Но для осуществления на деле этого единства такой внешний способ был, конечно, недостаточен. Как из помещения многих идолов в одном огороженном пространстве не выходило одной религии, так и временное собрание всех арабских племен около этой ограды для наружного поклонения этим пестрым богам и для торговых сделок не создавало из этих племен одного социального целого. Священные месяцы проходили, и жестокие распри с убийствами и грабежами возобновлялись с прежней силой, и долг кровавой мести из рода в род оставался отличительной чертой арабских нравов и единственным общепризнанным законом арабской жизни.


ГЛАВА III. Религиозные влияния. Ханифы


Национальная религия арабов ко времени появления Мухаммеда частью утратила всякий смысл, насколько в ней содержались мифологические представления, неясные для народа, уже вышедшего из мифологического возраста, частью же в своем культе сохраняла смысл безнравственный, состояла в освящении и возбуждении дурных влечений, особенно кровожадности в человеческих жертвоприношениях.


Между тем северные арабы недаром вели свое проис хождение от отца верующих. Их лирическая поэзия, роскошно расцветшая в первые века нашей эры, показывает сильное развитие внутреннего индивидуального чувства, напряженность личной душевной жизни, которая не могла удовлетворяться ни одной внешней обрядностью, ни погружением в низшую чувственность. За отсутствием религиозных мотивов в национальной жизни, эта поэзия воспевает любовь и подвиги мужества в междоусобных войнах племен и родов. Но в эти человеческие отношения, вдохновлявшие их поэзию, арабы вкладывали такую напряженность и экзальтацию внутреннего чувства, в которой уже можно было предвидеть их религиозное будущее. Достаточно вспомнить, что про целое племя БенуОзра сложилась пословица, что они умирают, когда любят.


Безраничная преданность в любви и дружбе, верность долгу (преимущественно долгу кровавой родовой мести), мужество в борьбе с внешними опасностями (воспитанное кочевой жизнью в пустыне) и страсть к смелым подвигам (питаемая постоянными междоусобиями), вот главные положительные черты арабского национального характера, выражающие решительное преобладание в нем субъективной, личной стороны духа. Этим положительным чертам вполне соответствуют и отрицательные: равнодушие к объективной истине, как таковой, к истине внешнего факта, затем сварливость и наконец то упрямство, о котором свидетельствует Мухаммед в Коране: "Арабы пустыни самые упрямые в неверии и обмане" (Сура IX, 98).


Если этот и в недостатках своих сильный народ несомненно перерос свою традиционную религию, то он, с другой стороны, был мало способен к принятию христианства, особенно в том виде, в каком оно было для него доступно. Напряженная энергия субъективного духа, повышенное самочувствие и самоутверждение личности несовместимы ни с созерцательным аскетизмом, ни со вкусом к художественной обрядности, ни с пониманием трансцендентных богословских умозрений, ни с подчинением сложному иерархическому порядку. Между тем все эти хотя необходимые, но всетаки второстепенные производные факторы истинной религии были уже слишком на виду в христианстве VI века и закрывали для простого взгляда внутреннюю субъективную сущность Евангелия личное жизненное единение возрождающегося человека с вочеловечившимся БогомСпасителем. Это собственно христианское начало богочеловечности воплощенного Бога и обожествляемого человека было {в отвлеченной идее} недоступно арабскому уму, а цельного, конкретного осуществления этой идеи он не видел в известном ему христианстве. Не нужно также забывать, что арабы Хиджаза почти не имели дела с православным христианством, и сталкивались главным образом с еретиками: монофизитами и несторианами, а у этих христиан сама основная идея христианства (совершенное соединение божества и человечества) подверглась существенному искажению. Внутреннее родство мусульманства с христианскими ересями несомненно. Внешняя историческая связь издавна признавалась, хотя не может быть доказана. Еще в XV веке Николай Кузанский (de cribratione Alchoran) утверждал, что Мухаммед принял христианство от несторианского монаха Сергия, проповедывавшего в Мекке, но потом был сбит с толку евреями. Таким образом, если для чувствительного к религиозной правде араба его национальные культы были слишком низменны, то христианство было для него слишком сложно, слишком загромождено чуждыми для непосредственного чувства объективными наслоениями догматическими, обрядовыми, иерархическими.


Между тем предание единобожной религии, связанной с именами Авраама и Измаила, повидимому, никогда не исчезало на арабской почве. Кроме библейского Иова, который, по всей вероятности, принадлежит Аравии, в Коране часто упоминаются проро ки или посланники единого истинного Бога, проповедывавшие Его различным аравийским племенам, погибшим впоследствии за непослушание этой проповеди. Так, у мидианитов был пророк Шоаиб, у темудитов Салих и у адитов Худ. Совершенно отвергать эти известия и считать эти лица и племена чистыми вымыслами, кажется, нет достаточных оснований. Как бы то ни было, понятие об едином истинном Боге и о необходимости чистого служения Ему существовало раньше Мухаммеда и между теми арабами, которые не принимали еврейства и христианства. Такие люди для приверженцев национальной религии были отделившимися, отщепенцами или, поарабски, {ханифами} (слово приблизительно равнозначительное нашему {еретик)}. Но таково было внутреннее влечение арабского духа к монотеизму, что это слово скоро утратило свой порицательный смысл и стало обозначать последователя древней веры Авраамовой и Измайловой. В этом смысле и Мухаммед называет себя ханифом.


Чем живее пробуждалось у лучших арабов религиозное сознание, тем менее могли они удовлетворяться от влеченным понятием единобожия без всякой конкретной формы, определяющей отношение человека к Богу. Религиозное миросозерцание семитов, кроме монотеистической идеи, издревле характеризовалось идеей {пророка}или {посланника} Божия, т.е. человека, находящегося в {особом} л"ч"<ш отношении к Богу, получающего откровение свыше и становящегося посредником между Богом и людьми, которые через него получают священный закон и писание. Для арабов, как настоящих семитов, {без посланника} и {книги} нет настоящей религии. Поэтому те из ханифов, которые не кончали переходом в христианство, жили ожиданием нового пророка, который даст арабам то, что евреи получили от Моисея и христиане от Иисуса Христа. Был, правда, еще выход Связывая свою веру с Авраамом, можно было в нем видеть своего пророка. Но вера Авра амова была слишком обща; ее признавали и иудеи, и христиане, однако для образования их религий нужны были кроме Авраама и его веры еще особые посланники и особые откровения. К тому же Авраам не оставил по себе книги. А книга была так необходима для религиозного сознания арабов, что многие ханифы, за неимением подлинных писаний Авраама, добывали и переводили с халдейского языка на арабский распространенные в Сирии и Месопотамии апокрифические Авраамовы свитки (сохоф), принадлежавшие, по всей вероятности, к священной литературе сабиев (кре стильников), упоминаемых и в Коране. Но эти чужеземные апокрифы и по происхождению, и по характеру своему могли только поддерживать, но не удовлетворять религиозную потребность ханифов, и ожидание нового откровения осталось в силе среди избранных умов Аравии.


У древнейшего летописца мусульманства ИбнИсхака находится следующий рассказ. "Однажды корейши ты собрались при Каабе вокруг одного из главных своих идолов, которому они приносили жертвы и перед которым совещались о делах своих. Раз в год бывало большое собрание и большой праздник. И вот четверо мужей отделились от прочих и, отойдя в сторону, тайно сообщили друг другу свои мысли. Это были: барака, сын Науфала, сына Асадова, племянник Хадиджи, первой жены Мухаммеда; родственник его Осман, сын Ховей риса; Убейдаллах, двоюродный брат Мухаммеда, и Зейд, сын Амра. И вот что они говорили между собой: "Сограждане наши находятся в заблуждении, они извращают истинную веру Авраамову. Доколе будем мы, как они, вертеться вокруг камня, который не видит и не слышит и не может сделать нам ничего худого или доброго. Поищем веры лучшей, чем эта". И они покинули родину свою и отправились странствовать по чужим краям, отыскивая веру ханифов, истинную веру Авраамову.


Из этих четырех трое приняли христианство, между прочим, и свойственник Мухаммеда Барака, хотя это не мешало ему ожидать нового пророка для арабов и благосклонно отнестись к посланничеству Мухаммеда. Четвертый, Зейд, не нашел удовлетворения и в христианстве. Он вернулся в Мекку таким же чистым хани фом, каким и отправился в свои религиозные поиски. Мухаммед, по преданию, часто видел и слушал его около Каабы, проповедывающего против идолопоклонства во имя чистой веры Авраамовой. "Клянусь тем, в чьих руках жизнь моя, я один из вас всех держусь религии Авраамовой". Но он при этом чистосердечно признавал недостаточность своей отрицательной проповеди, и прибавлял: "О Аллах! если бы я только знал, какой образ поклонения угоден тебе, я сейчас бы принял его; но я этого не знаю". Предприняв новое путешествие в Сирию, Зейд на обратном пути узнал о выступлении Мухаммеда с проповедью, и спешил в Мекку, чтобы разузнать, в чем дело, но на границе Хиджаза был убит разбойниками. Свои религиозные взгляды Зейд выражал не только в беседах, но и в стихотворениях, сохраненных арабскими историками; он обличал в этих стихах ложь идолопоклонства и пропо ведывал единого, праведного и милосердного Бога. Мухаммед очень высоко ценил его и однажды сказал (по преданию), что в день великого собрания (т.е. на страшном суде) Зейд ИбнАмр один составит целую церковь.






оставить комментарий
страница1/5
Дата18.10.2011
Размер0,94 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы:   1   2   3   4   5
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

Рейтинг@Mail.ru
наверх