А. В. Брушлинский на Тверской земле (штрихи к биографии) icon

А. В. Брушлинский на Тверской земле (штрихи к биографии)


Смотрите также:
«Сергей Есенин. Штрихи биографии»...
Штрихи к портрету...
Штрихи интеллектуальной биографии историка...
Администрация тверской области постановление от 11 июля 2006 г...
Оконкурсе частушек среди жителей Тверской области...
Постановление
Утверждено
Стандарт государственной услуги Тверской области...
21 декабря 2007 года состоялось расширенное заседание коллегии Управления Федеральной...
Приказ департамента лесного комплекса Тверской области от «15» июля 2011 г...
Губернатор тверской области постановление от 3 сентября 2004 г...
А. Г. Асмолов А. А. Бодалев С. К. Бондырева А. В. Брушлинский В. П. Зинченко Л. П. Кезина -е. А...



Загрузка...
страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13
вернуться в начало
скачать
^ ОБОРВАВШИЙСЯ ДИАЛОГ

Автор: Е. М. Богомолова

Жизнь ведь тоже только миг,

Только растворенье

Нас самих во всех других

Как бы им в даренье.


^ Б. Пастернак


"Как страшно поутру узнать, что друг твой стал воспоминаньем". Я узнала об этом поздним вечером 31 января 2002 года. Его жизнь оборвалась "посредине странствия земного". Это, конечно, легкая метафора, если говорить об астрономическом возрасте человека. Однако если оценивать интеллектуальный и волевой потенциал, багаж приобретенных знаний и умений, страстную потребность их нести всем, кто в них нуждается и кто этого еще не осознает, предельную нравственную высоту, да к тому же недюжинное здоровье - все действительно указывало на то, что это был своеобразный экватор, а вернее - апогей его жизни. Жизни Андрея Владимировича Брушлинского, а для меня, как и для его родных и близких - просто Дюки.

Дюкой назвала его очень давно маленькая сестра-близнец Ляля (Ольга), не в силах еще выговорить трудное слово "Андрюша". И это произнесенное по- своему ребенком милое имя закрепилось за ним на всю жизнь. Я не помню случая, чтобы кто-то в доме назвал его когда-нибудь Андреем. Здесь, естественно, я буду называть его только так, хотя мне это и не очень уютно.

Пришел XXI век со своими страшными законами бытия. В пору ощущения жизненного счастья, достигнутого успеха на научной стезе и в утверждении высокого статуса российской психологии Андрей был зверски выхвачен из жизни - сражен как бы на скаку, на самом взлете. Видимо, столь благотворно жить в эту эпоху Князь мира сего никому не дозволяет. Мир знавших Андрея - его друзей и недругов - был повергнут в настоящий шок. Все ощущали это дьявольское событие как внезапный взрыв, всколыхнувший всю мыслящую общественность, как какую-то чудовищную несправедливость. Поистине "напрасно в годы хаоса искать конца благого".

Оборвался и наш не так давно начавшийся, но предполагавшийся быть весьма долгим разговор (диалог, семинар, диспут - не знаю, как точно его назвать) близких друзей и часто непримиримых оппонентов в науке. Ведь мы занимались сходными проблемами, хотя работали с разными объектами: он - с человеком, я - с животными разных видов. Я изучала мозг и поведение, он - душу. В науке мы оба не шли на компромиссы, и это нередко рождало между нами серьезные споры и разногласия.

Зато было очень приятно обнаруживать, что, несмотря на несхожесть наших испытуемых и методов их исследования, мы одинаково понимаем некоторые существенные особенности психики живого организма. И создавалось такое ощущение, что стоит детальнее познакомить друг друга со своими представлениями, как мы сможем достичь понимания хотя бы некоторых сторон этой сложнейшей проблемы.

Поэтому мы запланировали серию регулярных "встреч с магнитофоном", во время которых намеревались обсуждать с наших разных позиций "проклятые вопросы", общие для психологии и системной физиологии поведения. Прежде всего это вопросы закономерностей развития организма с его генетическими и средовыми составляющими, вопросы прогнозирования, мотивации, внутриутробной психики плода, роли обратной связи в реализации поведения, сущности понятия "субъект" и приложимости его к психике животных и многое, многое другое. Особенно интересным нам представлялось провести сравнительный анализ деятельностной теории С. Л. Рубинштейна и теории функциональных систем П. К. Анохина.

Невозможно осознать, что это уже никогда не сможет произойти. Напротив, теперь я должна совершить невероятную деятельность - написать к семидесятилетию Андрея посмертную статью о нем. Когда я слышу сочетание слов "к его семидесятилетию", меня охватывает страшное ощущение абсурдности ситуации и осознание абсолютной нереализуемости этого возрастного события. Никакого семидесятилетия у него не будет никогда! Я прекрасно понимаю, что здесь имеется в виду: 4 апреля 2003 года ему исполнилось бы семьдесят лет. То есть все то же пресловутое сослагательное наклонение.

Мы говорим, что история не знает сослагательного наклонения. Но ведь жизнь отдельного человека, ее продолжительность еще более кон-

стр. 27



кретны и предельно индивидуализированы, чем исторические перипетии человеческих сообществ. Поэтому для нее-то уж абсолютно точно не существует никакого сослагательного наклонения. У Андрея не будет никогда даже шестидесятидевятилетия! Нет, ему было строго отмерено прожить на земле только шестьдесят восемь лет, девять месяцев и двадцать шесть дней. И все! Такова страшная конкретика.

Это нам нужны круглые даты, посмертные юбилеи, чтобы на время приостановить текущую жизнь и официально озвучить нашу память о человеке - порой куда как бестактно (как недавно с Пушкиным). А им, "вспоминаемым", уже ничего не нужно. Что смогли, они все сделали, "растворясь в нас своим дареньем". А наша жизнь покажет, сколь деликатно мы смогли это воспринять, переварить и, может быть, чуть-чуть подрасти.

О каком Андрее я смогу написать? До 5 февраля 2002 года я знала его лишь как очень хорошего, давно ставшего своим человека и, конечно, глубокого исследователя. Это был один его образ. В день прощания с Андреем после его трагической кончины оказалось, что ниша, которую он занимал в пространстве бытия, существенно шире, масштаб его личности - неизмеримо больше, этический потенциал настолько высок, что его называли рафинированным интеллигентом, а кто-то сравнил даже с Д. С. Лихачевым. То, что я увидела и услышала в этот день, вызвало искреннее удивление и даже какое-то рассогласование с привычным образом.

Поразили уже само место прощания с Андреем и вообще вся картина скорбного ритуала с похоронами на Троекуровском кладбище - весьма официальном и предназначенном для "больших" людей. Завершилась она неофициальной атмосферой поминок. Все это свидетельствовало об огромной общественной значимости Андрея и удивительном уважении к нему. Прощание проходило в мемориальном зале Президиума РАН - более достойного места для отдания последних почестей российским ученым у нас нет.

Сотни и сотни людей, множество венков, море живых цветов - это в середине зимы! И тихая, тихая музыка высокой печали. Не забуду никогда, как я переступала порог этого здания - порог, разделяющий шумную жизнь московской улицы и фатальный, чудовищный обрыв жизни близкого человека - под чуть слышимые звуки траурного марша Бетховена. Отныне навсегда он будет связан у меня с этим скорбным моментом. Этот день, когда Андрей уходил навсегда, когда кончалось его зримое материальное присутствие среди нас, превратился в настоящий континуум торжественных в своей печали действ - в зале прощания, в церкви, на кладбище и снова в здании Президиума Академии за поминальным столом.

В этот день я узнала о другом, не известном мне Андрее, о том, как реализовался его огромный, но весьма скрытый потенциал. Обо всем этом говорили его многочисленные коллеги, друзья и просто те, кому какое-то время довелось с ним общаться. И не только при прощании, а и во все традиционно отмечаемые у нас посмертные дни памяти. Помимо этого, из многих городов страны и зарубежных психологических центров продолжали приходить сотни соболезнований. В моей голове в это время постоянно вертелись строчки А. Дементьева: "Не важно, как вас оценят, важней, как помянут вас". Андрей был помянут и оценен очень достойно.

А через два посмертных месяца, 4 апреля 2002 года, в Психологическом институте им. Л. Г. Щукиной РАО проводилось заседание Психологического общества. В этот день Андрею и его университетскому однокашнику профессору О. К. Тихомирову и по совпадению "астрономическому близнецу", как его называл Андрей, должно было бы исполниться по 69 лет. Их светлой памяти посвятили теплые выступления коллеги и ученики. К этому времени появились первые мемориальные публикации. Питерские психологи, например, прислали к заседанию общества очередной номер своей "Психологической газеты" с некрологом и рядом прекрасных статей об Андрее.

Все эти высказывания, телеграммы, публикации открывали для меня новые особенности его личности и создавали совершенно непривычный образ человека, которого я не знала. Более того, для его ближайших родственников это тоже оказалось неожиданным: они не представляли себе всего масштаба общественной значимости Андрея. Его жена, Тамара Константиновна Мелешко, говорила, что никогда не знала, сколь объемной и многоадресной была его деятельность. Андрей никогда не говорил дома о всех важных постах, которые он занимал и которые требовали от него колоссального напряжения, отдачи всех сил и времени. На ее редкие замечания, что он уделяет недостаточно времени семье, он только отвечал: "Я очень занят".

В ходе этих скорбных посмертных дней мы постепенно начинали осознавать, как Андрей много сделал в жизни и науке. На примере не очень длинной, но поистине подвижнической жизни он продемонстрировал на деле, какими должны быть настоящий СУБЪЕКТ и его ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ. Он сам стал реальным воплощением своих научных представлений, разработке которых были посвящены последние годы его жизни.

Очень трудно после всего этого рассказывать об Андрее, трудно чем-либо дополнить "проявившийся" его многогранный образ. Ведь в своих высказываниях его коллеги говорили о нем не толь-

стр. 28



ко как об исследователе, организаторе научного процесса, главном редакторе ведущего профессионального журнала, педагоге, просветителе и пр. Столь многосторонняя публичная деятельность ученого непременно выявляет так или иначе и его человеческие качества. В частности, многие коллега очень верно отмечали, что при всей внешней мягкости, безукоризненной вежливости, терпимости, чувстве такта Андрей проявлял твердость и непреклонность, отстаивая свои убеждения. Он всегда неукоснительно следовал своим выработанным принципам. Можно сказать, что это был своеобразный плод с нежной мякотью, но очень твердым ядром.

И это действительно было так. Но Андрей не был открытым субъектом - эдаким человеком с душой нараспашку. Напротив, он постоянно контролировал всякую жизненную ситуацию и в любой обстановке всегда был "застегнут на все пуговицы". Поэтому очень трудно говорить и о его внутреннем мире, обо всех составляющих его характера и личностных особенностях. Тем более, что он уже не сможет ни согласиться с нами, ни возразить написанному.

Так почему же тогда я решилась писать о нем? Идея эта возникла у меня совершенно стихийно в день прощания с Андреем. Находясь в состоянии шока от всего случившегося и судорожно обдумывая, что можно сделать в его память, я услышала за поминальным столом интересное предложение - издать книгу воспоминаний об Андрее Владимировиче. Не отдавая отчета в своих действиях, я тут же решила присоединиться к этой акции и рассказать об Андрее. Пусть это и станет моим послушанием в его память - естественно, очень малым. Вскоре я осознала, что это настоящее безумие, что не справлюсь с этим. Невероятная ответственность писать о только что ушедшем человеке при его живых родных, учениках, коллегах.

В растерянности и сомнениях я продолжала постоянно думать об этом, пока не получила случайной "поддержки" своему импульсивному намерению. Спустя сорок дней после трагической кончины Андрея за столом памяти в его родном Институте собралось много сотрудников и друзей. Все они тепло вспоминали своего директора, однокашника, коллегу. Наиболее важными для меня в данном контексте оказались слова В. А. Лекторского о том, что высказанные ученым идеи обычно быстро отделяются от него и начинают жить собственной жизнью. А людям интересно знать, что же представлял собой автор этих идей, какой он был человек.

И тогда я окончательно решила писать об Андрее: вдруг мне удастся сказать о нем что-то такое, чего другие не знают. Важно только написать так, чтобы он не оказался "на котурнах".

К этому невольно склоняется всякий, кто хочет рассказать о человеке, внезапно и трагически выхваченном из жизни. Но Андрей был слишком настоящим, а значит, вполне земным человеком, которому, тем не менее, удалось сделать очень многое. Он не нуждается ни в каком приукрашивании - ему самому это было бы неприятно.

Красноречивее всего о нем рассказывают его дела - и на работе, и дома. Поэтому мне остается здесь лишь посильно расширить представший в эти печальные дни образ Андрея как выдающегося общественного деятеля и крупнейшего ученого и попытаться рассказать о другом, "внеслужебном" Андрее, которого мало кто знал из его коллег и сослуживцев. Ведь жизнь человека состоит из многих слагаемых. Несомненно, наблюдения в домашней обстановке высвечивают какие-то новые, дополнительные грани личности. К сожалению, в силу сказанного выше и об этом рассказать я могу не очень много, хотя знали мы друг друга давно - с декабря 1958 года.

Мы познакомились с Андреем вечером 31 декабря на Ярославском вокзале Москвы. Время и место для знакомства не самые ординарные. А предыстория такова. В то время мы с Тамарой, женой Андрея, вместе работали в Институте психиатрии МЗ СССР и были очень дружны. Она много рассказывала о нем, его родителях и семье, в которой они тогда жили. Приближался 1959 год. Наш друг и коллега Марат Михайлович Векслер предложил нам и другим близким сотрудникам встретить Новый год у него дома, в поселке Клязьма Ярославской железной дороги. Все мы хорошо знали и любили этот дом, поэтому с радостью согласились.

Вот почему наше знакомство состоялось при таких обстоятельствах. Я увидела невысокого, очень приятного человека, который выглядел необычайно молодо. Все в нем выдавало настоящую, непоказную интеллигентность, которая, как свидетельствовала жизнь, проявлялась при общении с ним в любых ситуациях. По сути дела, никакого рассогласования с тем, что я представляла себе по рассказам Тамары, у меня не произошло. Говорят, что когда встречаются два незнакомых человека, над ними пролетает ангел и говорит "да" или "нет". По- видимому, в тот момент ангел сказал "да", потому что как-то сразу и до самого последнего дня жизни Андрея между нами установились прекрасные дружеские отношения, никогда и ничем не омраченные.

С тех пор прошло почти сорок четыре года. Это, конечно, очень много. Однако на протяжении этих лет встречались мы не всегда регулярно: порой по нескольку раз в месяц, а иногда - даже не каждый год. Однажды судьба развела нас более чем на двадцать лет, но и в этом случае мы не теряли связи и продолжали общаться по телефо-

стр. 29



ну - поздравляли наши семьи со знаменательными событиями или обменивались какой-то важной для нас информацией.

Вначале же, когда мы были молоды и груз служебных и семейных забот не требовал полной отдачи сил, мы виделись часто. Бывали друг у друга и общих знакомых на семейных праздниках, "дружной кучкой" ходили в театры, на художественные выставки, слушали много музыки в консерватории и других концертных залах, встречались в Ленинке и пр., пр. Помню, как однажды я даже пригласила их с Тамарой в Лужники на спортивную гимнастику: там царила тогда знаменитая Ольга Корбут.

Естественно, что каждая такая встреча каким-то образом обогащала уже сформированный образ, но ничего радикального в него внести не могла. Конечно, Андрей всегда был вежлив, дружелюбен, но немногословен и, как правило, старался держаться незаметно. Никому и в голову тогда не могло прийти, что когда-то будем писать о нем как о весьма значительной личности и ее анализировать. Но теперь, увы, мне приходится это делать. Надо сказать, что мои впечатления об Андрее несколько "асимметричны": я знала его как бы чуть сбоку - не очень изнутри, как родные, и не очень профессионально, как коллеги.

Поэтому то, что я пытаюсь здесь о нем рассказать, - не только и не столько личные впечатления от непосредственного общения, но во многом и итог домысливания его образа за счет анализа определенных событий, связанных с ним, рассказов Тамары и других его родных. Это будет непростой сплав воспоминаний и их анализа с позиций сегодняшнего дня... как бы "вослед". Любимый им Б. Пастернак однажды сказал: "Века уж дорисуют, видно, недорисованный портрет".

Почти всю свою жизнь Андрей вел себя таким образом, как будто понимал, что она будет не очень длинной, что дней отмерено немного, и уже по одному этому цена каждого из них огромна. Сколь насыщенны были его дни! С нашей обывательской точки зрения его жизнь в последние годы, целиком отданные Институту, где и реализовалось его истинное предназначение, казалась какой-то ненормальной.

Ни одного отпуска, ни одного выходного дня, ни одного часа дома, когда он мог бы позволить себе отключиться от основного дела! И это никакая не метафора - это буквально так. Тамара говорила, что она возненавидела телефон, потому что ежедневно он не умолкал до самой ночи. Непосредственное профессиональное общение с коллегами в Институте, в Отделении РАН, на заседаниях Психологического общества, на разного рода конференциях, лекции студентам и коллегам в различных городах России и других стран и пр., пр. Все это имело непосредственное продолжение в сплошных телефонных дискуссиях дома. В машине и метро - чтение рукописей, статей, работа над очередным выступлением, обдумывание путей "выколачивания" денег для Института и так без конца. Даже редкие выходы в Зюзинский лес недалеко от дома - только для того, чтобы там лучше поработать. У него был даже свой лесной "кабинет" - небольшой участок относительно густой растительности с поваленным деревом вдали от дороги.

Этот чудовищный деятельностный процесс не знал никаких пауз. Общение с родными, обсуждение важных семейных вопросов - только за столом на кухне во время очередной еды. Бог дал ему, быть может, самое главное благо - трех внуков, один из которых, кстати, тоже Андрей. В разговоре с дочерью Катей я как-то сказала, что дедушка, наверное, приезжал к ним только на дни рождения детей - не чаще. Она ответила: "Нет, не на дни рождения, а на дни появления детей на свет и только. Но конечно, с огромными букетами роз". Вот так. Комментарии здесь неуместны. Остается вспомнить Пастернака: "Цель творчества - самоотдача".

Важно отметить, что такое огромное напряжение сил не вызывало у Андрея никакого эмоционального стресса, хотя эмоций было предостаточно. Но они были глубоко запрятаны внутрь и не вызывали излишнего адреналина с его гипертонией: симпато-адреналовая система неизменно оставалась в норме. А все потому, что это было не вынужденной активностью, а сильнейшим проявлением его естества, органики - изначальной особенности психики.

Это была настоящая страсть к науке - "тугая тетива натянутого лука", как сказал о ней Пастернак. Таким образом он просто реализовывал свою глубинную, возможно, самую главную естественную мотивацию. Мне кажется, что это намного больше, чем просто "растворение себя самого в других им в даренье". Это еще и высочайшее Служение - важный признак настоящего интеллигента. Ведь недаром Ю. Лотман определял интеллигентность как систему строгих ограничений.

Сэр Исайя Берлин, "философ и мудрец", как однажды его назвали в печати, на вопрос, в чем смысл жизни, не задумываясь, ответил: "Чтобы жить". Этот до предела лапидарный ответ очень существен. Каждый из нас, наверное, живет, подспудно и неосознанно руководствуясь именно этой мудростью. Вопрос в другом: как жить? Своей деятельностью Андрей отвечал на него по-своему - в соответствии со своей душой, своей психической организацией. То есть жить подлинной жизнью, максимально реализуя свой духовный и физический потенциал.

стр. 30



Кто же и что помогли сформироваться такой психике, способствовавшей почти аскетическому и одновременному столь вдохновенное сверхцелеустремленному существованию?

Пусть это не покажется лишним, но портрет Андрея не может быть дорисован полностью, если не рассказать, и достаточно подробно, о его семье, и прежде всего о его маме.

Конечно, соответствующая атмосфера жизни в родительском доме. Мне повезло: я много раз бывала в доме Андрея, знала его родных и прежде всего родителей, наблюдала в самых различных ситуациях особенности жизни этой прекрасной семьи.

Она представляла собой своеобразный и удивительный остров в море советской действительности со всеми добрыми и страшными ее сторонами. Когда я познакомилась с Брушлинскими, они жили на Плющихе и занимали две комнаты в старом доме, принадлежавшем раньше родителям Владимира Константиновича, отца Андрея. Вся "материальная часть" семьи была необычайно простой и скромной: никакой дачи, машины, телевизора и прочей "собственности". Никакой старинной мебели или коллекции картин, хотя речь идет о древнем российском роде, никаких изысков в одежде или еде. Зато кроме необходимых для жизни столов, шкафов и спальных мест было пианино и много книг. Для последних места в двух жилых комнатах не хватало, и поэтому огромные старые шкафы с книгами стояли в общем, коммунальном коридоре.

Многое отличало семью Брушлинских, унаследовавшую лучшие традиции российской интеллигенции, но если сказать очень коротко, то из всех замечательных ее характеристик я бы выделила прежде всего ее высочайшую порядочность. Именно это определяло поведение всех членов семьи. Увы! Сегодня это понятие и даже само слово, его обозначающее, почти исчезли из нашей жизни.

Вместе с тем, меньше всего мне хотелось бы представить эту семью как совершенно идеальную. Совсем нет. Нежизненных "дистиллированных" отношений там не было. С одной стороны, это была достаточно многолюдная прекрасная семья с традициями "того времени", но в то же время и общими для всех семей законами жизни, т. е. не лишенная множества противоречий. Поэтому и отношения в ней не всегда были идиллическими. Все трое детей оказались очень разными и весьма амбициозными. Андрей, вероятно, не был исключением, хотя его амбиции внешне проявлялись редко.

С другой стороны, многое и главное в доме было "не как у всех". В нем долгие годы проживали свою непростую жизнь и постоянно взаимодействовали три поколения Брушлинских. Это имело важное значение для воспитания всех членов семьи и прежде всего, конечно, для внуков. В. Гюго по этому поводу сказал: "Чтобы воспитать ребенка, надо начинать с его бабушки". В частности, в становлении Андрея большую роль сыграл его дед Константин Афиногенович Брушлинский, царский генерал и военный юрист, очень религиозный и строгий человек.

По словам сестры Андрея, дед уделял много времени воспитанию своих внуков: развивал важные жизненные навыки и строжайше искоренял вредные привычки, о чем она отлично помнит до сих пор. Сам он был предельно организован и дисциплинирован, достаточно аскетичен и проявлял абсолютную неприхотливость и умеренность в еде. В то же время Андрей прилагал большие усилия для поддержания своей физической формы - закалке, постоянным нагрузкам и пр. Все это в большой степени унаследовал его сын Владимир Константинович и последующие поколения Брушлинских.

В свою очередь, Варвара Платоновна, мать Андрея, очень много времени уделяла воспитанию и образованию внуков, особенно Кати и Алеши - детей своих близнецов. Внуки впитывали житейскую мудрость бабушки, проявлявшуюся во всем ее поведении. С самого раннего возраста Варвара Платоновна занималась с ними французским языком, и они в этом прекрасно преуспели.

Андрей с Тамарой сами немало сделали для становления своего старшего внука Жени, который долго жил вместе с ними. У Андрея не было возможности непосредственно участвовать в его воспитании, однако Женя постоянно видел, как живет и работает дедушка дома. Андрей старался выкраивать время и на нечастое общение с ним. При этом он нередко был очень строг к внуку, когда тот, например, не держал слова или нарушал принятые договоренности.

Семья Брушлинских, которую я назвала островом, была тем не менее очень открытой. Прежде всего, в ней всегда находилось много детей, и не только своих. Это были живущие в том же доме двоюродные братья и сестры Брушлинские, часто приезжал фактический сверстник близнецов их четвероюродный брат Сережа Будковский. Вполне своими становились многие школьные (в частности, будущая известная певица Галина Писаренко), а затем и университетские друзья детей и их коллеги.

Помню, Тамара рассказывала, что однажды в их малогабаритном двухкомнатном жилище на Плющихе, где обитало все многолюдное семейство Брушлинских, целый месяц проживала в одной из этих комнат Светлана Машкова, их университетская однокашница из Свердловска, со своей бабушкой и новорожденным ребенком. И к этому

стр. 31



в семье отнеслись совершенно спокойно: ведь в Москве им не у кого было остановиться.

Пытаясь понять, каким образом мог появиться и прожить столь целеустремленно и благородно свою жизнь Андрей, невольно приходишь к банальному выводу: конечно, в этом "виноваты" прежде всего его родители. Это они снабдили его соответствующим генетическим материалом. А благодаря своей образованности и психологическим особенностям потомственных интеллигентов они создавали адекватные условия для наилучшей реализации этого материала в критические периоды развития его жизни, когда происходит формирование и становление личности.

При этом, конечно, главную роль здесь играла мать Андрея - Варвара Платоновна Брушлинская, урожденная Шмигельская, на которую он был внешне очень похож. Их сходство не ограничивалось только морфологическими признаками - при повторных общениях с ними скоро выявлялось и несомненное родство их психической организации. Ни у кого не вызывало сомнений, что именно Варвара Платоновна полностью определяла атмосферу жизни всего дома, хотя со стороны это никогда не было заметно. Очень скромная, она отличалась сильным характером, и в ее поведении никогда не было ничего показного.

Семья Брушлинских, по-видимому, имеет давние польские корни, о чем свидетельствуют уже сами фамилии родителей и их ближайших родственников. Некая принадлежность к западному славянству проявлялась еще и в том, что Варвара Платоновна до конца своих дней неизменно соблюдала и некоторые его традиции. В частности, вместе со своей троюродной сестрой Александрой Сергеевной Будковской они неукоснительно каждый год отмечали Рождество не 7 января, как было принято в России, а накануне, в его сочельник, как это делается на Западе.

Естественно, что за все эти годы многочисленные предки Андрея глубоко обрусели. Хочется отметить, что им было свойственно высокое чувство долга и верного служения России. Все представители его рода - настоящие патриоты в самом высоком значении этого понятия - даже с весьма обостренным чувством национальной идентификации.

До революции, по-видимому, оба небогатых рода предков Андрея принадлежали к дворянскому сословию. Но за много лет нашего знакомства я ни разу не слышала, чтобы кто-либо из родителей хотя бы как-то обмолвился об этом. Иначе говоря, сами они не придавали этому обстоятельству ровно никакого значения. Иногда, да и то с юмором, об этом мог сказать кто-то из детей, вспоминая, например, что в Рязанской губернии у них было поместье Дятлово. Хорошо бы, мол, как-нибудь туда поехать и на него посмотреть.

Поведение родителей, характер их взаимоотношений, откликаемость на события внешнего мира, почти подвижническое отношение к труду, стиль воспитания детей и многое, многое другое - все свидетельствовало о том, что они получили поистине дворянское воспитание в самом главном смысле этого понятия. Ведь дворянство - это не только хорошие манеры. Это еще нравственность и образованность, высокое служение, постоянное ощущение чувства долга и разных обязательств на протяжении всей жизни.

Излишне говорить, что оба родителя Андрея были прекрасно образованы и воспитаны. Варвара Платоновна, уроженка Вологды, получила хорошее гуманитарное образование в Ярославском университете, владела несколькими иностранными языками. До Ярославля она окончила Екатерининский женский институт в Москве. И здесь мне бы хотелось отметить одно важное обстоятельство: попечителем института и активным членом его совета по учебной части был не кто иной, как Александр Александрович Пушкин - старший сын А. С. Пушкина.

Боевой генерал, герой русско-турецкой войны, освободитель Болгарии - он активно способствовал женскому образованию в России. Для меня это было совершенно удивительно. Помню, возникло какое-то щемящее чувство смятения, когда я впервые услышала об этом от Варвары Платоновны. Ведь она много раз видела, а возможно, и непосредственно общалась с самим сыном А. С. Пушкина, "достойным сыном великого отца".

Сохранились некоторые свидетельства того, что это был очень простой человек, легко и демократически общавшийся с воспитанницами института. В частности, очевидцами приводится следующая трогательная картина: "... высокий статный человек с седыми бакенбардами и бородой, в генеральском мундире при орденах и лентах шагал по коридору Женского дворянского института, широко раскинув руки и прижимая к себе стайку весело щебечущих и хохочущих девочек в коричневых платьицах и белых пелеринках". Варвара Платоновна говорила о знакомстве с этим "необычным" генералом очень просто и естественно - как всегда обо всем.

Но ведь это означает, что и Андрей ближе, чем кто бы то ни было из нас, оказывается причастным к одному из самых великих людей России, "нашему всему" - все в истории очень близко. Не помню, кто именно предложил за хронологическую единицу истории человечества принимать одно рукопожатие. Мне это очень понравилось. И тогда получается, что от Андрея до самого А. С. Пушкина - всего-навсего три рукопожатия.

Варвара Платоновна не любила, когда говорили, что она училась в Институте благородных де-

стр. 32



виц. По-видимому, с ее тонким лингвистическим чутьем ей казалось, что это весьма избитое и какое-то слащавое название Женских институтов, которое часто используют в быту, значительно снижает и искажает их настоящую семантику и поистине высокое предназначение. Из этих институтов действительно выходили очень благородные и образованные личности, которые впоследствии составили цвет российской женской интеллигенции.

И Варвара Платоновна, безусловно, стала частью этого прекрасного сообщества, но не "благородной девицей", а большим благородным человеком самой высокой пробы. Поистине "недизъюнктивная" характеристика - благородство было разлито во всем ее облике, в каждом поступке и вообще во всех проявлениях жизнедеятельности. Каждому человеку прежде всего бросалась в глаза поразительная теплота и демократичность Варвары Платоновны, ее неподдельная доброжелательность, открытость и абсолютная естественность.

Боюсь высокого стиля, совершенно неуместного здесь и принципиально чуждого ей, но эти характеристики - поистине с большой буквы. Простота в общении с Варварой Платоновной была удивительной - буквально через минуты знакомства всем становилось с ней очень легко, и казалось, что вы знаете друг друга всю жизнь. Конечно, простота такого человека была высокой и очень мудрой.

Все, что делала Варвара Платоновна, оказывалось всегда необходимо здесь и сейчас. В ее поведении никогда не было никакой чрезмерности и уж, конечно, демонстративности. Во всем царствовало абсолютное чувство меры. Это относилось и к атмосфере жизни всей семьи. Недаром говорят, что аристократизм - прежде всего чувство меры. Конечно, соответствующие ответные чувства не могли не возникнуть у всех, кто хоть как-то был связан с ней по жизни.

Она имела много друзей, хороших знакомых, приятелей, с которыми охотно общалась. Круг их был невероятно широк: от рафинированных интеллигентов до вполне обычных людей - соседей по дому, от подруг по Женскому институту до ортодоксальной большевички Сарры Михайловны Свердловой, сестры Якова Михайловича. И со всеми - одинаково доброжелательна, ровна; охотно поддерживала любой разговор, интересный ее собеседнику.

Я тоже получила удивительное "дарующее растворение в себе" Варвары Платоновны и этому обязана прежде всего Тамаре, которая ввела меня в дом Брушлинских. Дело в том, что вскоре после нашего знакомства Варвара Платоновна предложила нам с Тамарой свою помощь в изучении французского языка. Мы, конечно, с радостью согласились. Признаюсь, что в то время и мне это предложение, сделанное ею очень тактично и доброжелательно, показалось естественным.

Это были не просто языковые занятия - скорее регулярные необычайно интересные общения со столь значительным человеком. Конечно, мы занимались прежде всего языком. Но одновременно, как бы между прочим, по какой-либо ассоциации Варвара Платоновна рассказывала нам много интересного о других важных моментах - искусстве, литературе, лингвистике, исторических событиях страны и пр., пр. Стремление делиться своими духовными сбережениями было важной чертой ее характера.

Сейчас не могу себе простить, что все это я тогда просто слушала, достаточно пассивно, хотя и с большим интересом, стесняясь задавать много вопросов. В молодости казалось, что такое будет продолжаться всегда и Варвара Платоновна останется с нами навечно. К сожалению, многое стерлось из памяти: вспоминаю лишь отдельные фрагменты ее рассказов. Почему-то запомнилось, как усадьба Мураново часто меняла своих хозяев - Тютчевых, Баратынских, как завораживающе звучали для меня имена друзей Пушкина - Элизы Хитрово и Долли Фикельмон. Именно от Варвары Платоновны я впервые услышала о Ходынке, семье Николая II, его дочерях, которых она всегда называла по именам, а я не могла их запомнить, "наследнике", которого почему-то носили на руках - такой страшный был у него недуг (гемофилия), унаследованный от английской королевской фамилии.

К сожалению, мое неподготовленное сознание не могло тогда воспринять во всей полноте эту бесценную информацию. И уже спустя годы, когда мы начали, наконец, понемногу осознавать свою историю, я пыталась вспоминать эти волнующие меня рассказы и восстанавливать их логику. И тогда-то я особенно остро поняла, что Варвара Платоновна была для меня не просто мамой Андрея и свекровью Тамары. Сейчас я могу сказать, что она оказалась одним из самых замечательных людей, которых мне приходилось знать в жизни.

Боюсь опять высокого стиля, но сущность ее личности - это какая-то истинная органика: что-то первичное, матричное, истоковое, из чего вырастают гуманность, добро, созидание. К сожалению, такие люди уходят от нас с поразительной быстротой. Для меня это и есть "люди, воспитавшие нацию", это и есть "Россия, которую мы потеряли". Страшно, что уходит, возможно, последнее достойное поколение, ими взращенное.

Варвара Платоновна была также первым человеком, который рассказал мне об очень важном, с точки зрения психологии, условии одновременного изучения французского и немецкого

стр. 33



языков, что практиковалось во время ее учебы в институте. Для того чтобы один язык не вытеснял другой, что всегда происходит при последовательном их освоении, воспитанницы должны были строго чередовать в течение недели использование этих языков. Например, в понедельник, среду и пятницу они разговаривали только по-французски (и в классе, и в своих комнатах), а во вторник, четверг и субботу - только по-немецки. При этом они строго наказывались, если даже вне класса допускали хотя бы короткие реплики по- русски.

Я навсегда запомнила некоторые моменты из орфоэпии, которую весьма почитала. Например, Варвара Платоновна как-то между прочим сказала, что лучше говорить "творОг", а не "твОрог" и "пЕтля", а не "петлЯ". И с тех пор я никогда не произношу эти слова по-другому. Она употребляла некоторые особые трогательные слова, которые мне очень нравились: например, применительно к милому ребенку - "вкусный".

Однако при всем этом по отношению к детям у нее не было никаких слащавостей, сюсюканий и прочих чрезмерных проявлений сентиментальности. Насколько я могла понять, вообще в семье Брушлинских к ним относились, по- видимому, сразу очень серьезно и уважительно. Мне кажется, что на детей никогда не кричали, не читали им нотаций, лекций, нравоучений - не было никакой голой дидактики. Меня поражало, что к ним сразу начинали относиться, как к взрослым, а они быстро становились вполне самостоятельными и ответственными за свои поступки. В результате все трое детей оказались очень организованными. Такую же картину я наблюдала и у некоторых внуков Варвары Платоновны, а также у старшего внука самого Андрея - Жени. Он уже в возрасте 10 лет начал самостоятельно приезжать на выходные дни к дедушке и бабушке, отправляясь из одного "спального" района Москвы в другой.

Это ни в коем случае не означает, что дети Брушлинских были каким-то образом лишены детства. Напротив, все они много и свободно общались со своими друзьями и родственниками, играли во многие игры - спортивные и образовательные. Они создали даже свой кукольный театр, который давал представления во время различных детских праздников и обязательно - на Рождество, когда к ним непременно приходил "настоящий" Дед Мороз с подарками. Он смотрел их спектакли, вместе с ними веселился, а они демонстрировали ему и другие свои художественные достижения: игру на фортепиано, пение, чтение стихов и пр. Конечно, всем этим незаметно руководила прежде всего Варвара Платоновна, которая была еще и прекрасным педагогом.

Нелишне здесь вспомнить, что сама она много читала и всегда находилась в курсе выходившей в свет литературы, не говоря уже о классике. Это аксиома для интеллигенции "того времени". Пока позволяло здоровье, она много переводила. Помню большую папку с целым набором трогательных тоненьких школьных тетрадей, в которых она собственноручно напечатала на машинке свой перевод с английского большой книги о жизни и трагической гибели семьи Николая II. К сожалению, с этой интересной работой смогли познакомиться только родные и самые близкие друзья. Любила она и музыку, посещала консерваторию.

Но главное - это музыка в семье. Я никогда не видела, чтобы Варвара Платоновна сама музицировала, но в доме всегда было много музыки. Всех детей обучали играть на фортепиано. Непременный атрибут семейных праздников - "живая музыка": играли на пианино, пели, часто хором. Почти всегда приходил на эти праздники ставший профессиональным пианистом Сережа Будковский, троюродный племянник Варвары Платоновны. Он охотно играл, пел сам и аккомпанировал другим. Часто с ним приходили его ученицы- вокалистки.

В отличие от Варвары Платоновны, не только постоянной участницы этих прекрасных семейных мероприятий, но и незаметного их "организатора и вдохновителя", Владимир Константинович бывал на них не всегда и присутствовал недолго. Почти все время он посвящал своему главному делу - философии. Несомненно, что именно он вольно или невольно помог Андрею встать на стезю психологии, в то время очень тесно связанной с философией. Владимир Константинович не был каким-то засушенным ученым. Напротив, это был очень остроумный человек, который часто придумывал всякие смешные словечки. Например, сахарный песок он называл сахпесом, а рафинад - сахкусом и пр. Естественно, что эти милые "сократики" тут же входили в домашнюю лексику и детей, и взрослых.

Говоря о семье Андрея, нельзя обойти молчанием один существенный момент, потому что он в определенной степени является ключевым для царившей в ней атмосферы. Это совершенно поразительные отношения родителей Андрея. Даже для того времени они казались исключительными. Необычайное взаимное уважение и огромная любовь супругов, особенно отца к матери. Я никогда не слышала, чтобы Владимир Константинович называл Варвару Платоновну иначе, чем Варенька или Варюшок.

Конечно, дело было не только в нежных и ласковых именах. Вот уж где буквально во всем сквозила какая-то невероятная растворенность одного в другом, дарующая и постоянно обогащающая своим теплом, вниманием, тактичным участием, постоянной защитой от непогоды жизни -всем тем, что скрашивает наше бытие. Жизнь

стр. 34



Варвары Платоновны и Владимира Константиновича началась в XIX веке, в чем я тоже вижу временную преемственность - они несли нам высокое нравственное дуновение этого века.

Отсюда можно сделать вывод, что и отношения Андрея с Тамарой не могли быть иными. С самых первых дней своей жизни он видел, а затем и осознавал, что жить в семье по-другому невозможно. Их отношения с Тамарой - прекрасные и, конечно, исключительные для нашей жизни. В этом уникальном союзе он был настоящим рыцарем: во всех сложных ситуациях, где хоть как-то задевалось самолюбие Тамары, он неизменно вставал на ее защиту и безоговорочно принимал ее сторону. Я вполне допускаю, что в прежние времена он мог бы в этом случае кого угодно вызвать на дуэль. У нас часто говорят о семейном тыле. Мне кажется, Тамара и Андрей просто очень любили друг друга, а все остальное - производное от этого. И "тыл", и "передовая" были у них крепки.

В заключение моего рассказа о семье Брушлинских хочется сказать, что, к сожалению, главные вещи, касающиеся ее духа, невозможно перевести на вербальный язык. Многое воспринималось не рационально, а чувственно - на уровне каких-то неосознаваемых ощущений. Текла река жизни удивительной семьи, которая никогда не ощущала себя таковой. Она не отличалась формальной приверженностью правилам бонтона и соответствующего поведения: никаких вычурных манер и проч. Это был удивительный сплав всего лучшего, что можно было взять от "старорежимного" бытия и современной жизни. В доме царила естественность, абсолютная простота, искренность и какая-то подлинность "процесса жизненного существования".

Итак, весной 1933 года в этой семье родились близнецы Ольга и Андрей. Шустрая сестра очень быстро первой появилась на свет, тогда как брату это удалось сделать только через 50 минут. Некоторое время он не мог дышать самостоятельно, и акушеры сказали Варваре Платоновне, что дочка будет развиваться нормально, а с сыном ей предстоят трудности.

Я отлично понимаю всю деликатность данного момента, но пишу об этом не только совершенно спокойно, но как психофизиолог развития с особым чувством восхищения перед возможностями человека (даже новорожденного), который с самых первых минут появления на свет обладает такой колоссальной энергией жизни. Она реализуется, наверное, и через какую-то свою генетически опосредованную силу воли, которая уже существует в крошечном организме. Может быть, именно тогда еще неосознанно и начала проявляться, а затем и укрепляться удивительная воля Андрея.

Уже в 6 лет Андрей ни в чем не уступал своим сверстникам. Он читал не только по-русски, но и по-немецки, и по-французски. Более того, он стал поражать всех и своими упорными физическими упражнениями. По словам Оли, "он себя страшно тренировал", часто сидел в жутком холоде с открытым окном и никому не позволял его закрывать. Старший брат Костя говорит, что у Андрея были "бесконечные зарядки и закалки, а может быть, какой-то психологический тренинг - стремление к какому-то суперменству".

Одна интересная деталь: близнецы в детском и отроческом возрасте были практически неразлучны и очень дружны. Их воспринимали и называли как нечто единое и нераздельное "Дюкаляля". Радости и огорчения друг друга воспринимались ими как собственные. Оля вспоминает, как даже в возрасте 22 лет Андрей все еще не мог спокойно слышать, как она плачет.

Но игрушки, естественно, у них были разные: у Оли - куклы, у Андрея - мишка, которыми они иногда обменивались. И вот однажды он вдруг стал требовать от нее мишку, которого только что ей отдал. "Почему?" - спросила она. - "Ты бу-

стр. 35



дешь его кутать и кормить бурдой". Этот трогательный эпизод из далекого детства весьма символичен.

Столь серьезное отношение Андрея к своему здоровью проявлялось всю жизнь. То ли какая-то глубинная память сохранила определенные неосознанные воспоминания недуга, пережитого им при рождении, то ли он помнил, как тяжело переболел малярией во время эвакуации в Уфе, а затем и скарлатиной? Во всяком случае "зарядки и закалки" не прекращались: до последних своих дней он ежедневно мыл ноги холодной водой и никогда не кутался. Вероятно, в результате всех этих усилий у него сформировалась прекрасная спортивная фигура.

Когда возникало недомогание, Андрей сам себя лечил: всегда имел под рукой лекарства, которые, по его мнению, были ему необходимы. Он также очень осторожно относился к еде: никогда не употреблял майонеза, грибов как "тяжелую пищу", старался не есть ничего острого. Возможно, поэтому до конца своих дней он сохранил хорошее здоровье. Андрей прекрасно понимал, что при его чрезмерных нагрузках он просто не сможет выдержать такой жизни. Хочется допустить, что он чувствовал себя счастливым по Л. Толстому: "отсутствие угрызений совести и болезней". Недаром его двоюродный брат Н. Н. Брушлинский сказал, что он был запрограммирован на 90 лет жизни.

До 14 лет Андрей рос обычным живым ребенком, который, конечно, осваивал иностранные языки, занимался даже танцевальной пластикой и обучался музыке. Но в то же время он охотно участвовал в естественных для его возраста шумных играх со своими сверстниками-родственниками, соседскими и школьными товарищами. Однако в 14 лет в его жизни наступил определенный кризис. По словам Оли, он вдруг внезапно отошел от этих игр, отказался в них участвовать и основательно засел за книги.

Оторвать его от книг было невозможно - даже когда к нему издалека специально приезжал поиграть его родственник Сережа. Видимо, он принял для себя какое-то важное решение, от которого уже никогда не мог отступить. Это стало одной из главных особенностей его характера. И начиная с этого времени основное занятие в жизни Андрея - работа с книгами, которой было подчинено все остальное. Вспомним Пифагора: "Где есть воля, там есть и путь".

Его воля выбрала свой путь и сформировала собственный мир, в котором он жил и очень деликатно, но твердо охранял его границы. Андрей избегал всего, что могло бы нарушить разработанный им порядок этого мира. Надо сказать, что он не сразу решил стать психологом, хотя психологические и философские проблемы интересовали его с детства. В последних классах школы он думал даже о карьере дипломата или медика. Обе эти профессии при ближайшем рассмотрении все равно оказываются тесно связанными с психологией. Уже здесь проявилась важная черта его характера - решение принималось после серьезного и всестороннего взвешивания всех аргументов.

Учился Андрей и в школе, и университете прекрасно. Многие об этом знают. Хочу напомнить, что сказал в связи с этим его друг и факультетский однокашник В. Н. Садовский в мемориальном зале 5 февраля 2002 года: "Андрей был выдающимся студентом. Я специально употребляю это слово, потому что думаю, что и в 50-е и в 60-е годы, может быть даже и позже, такого студента и выпускника психологического отделения философского факультета действительно на самом деле не было".

Столь успешной учебе нисколько не мешала большая общественная работа, которой он занимался и в школе, и на факультете. Вместе с тем, если он чувствовал, что его основному делу начинает что-то мешать, он тут же от этого отказывался. Андрей был предельно организован и целеустремлен. По- видимому, именно этим можно

стр. 36



объяснить целый ряд его "непонятных" отказов от весьма заманчивых с точки зрения престижа и зарплаты предложений.

Например, Тамара мне рассказала, что он категорически отказался от высокооплачиваемой должности ученого секретаря Института философии АН СССР, хотя молодой семье в это время деньги были очень нужны. Он знал, что при его серьезном отношении к любому делу может пострадать самое главное - психология. Точно так же он отверг весьма заманчивую в то время командировку на Кубу. На искренние вопросы коллег, почему он это делает, Андрей отвечал, что у него очень много работы здесь. С другой стороны, какое- то время он работал народным заседателем: очевидно, это не казалось ему помехой научным занятиям и, может быть, даже давало материал для познания человеческой психики.

В этом контексте, вероятно, надо рассматривать и выговор по партийной линии, который грозил ему за неявки на партсобрания. Когда его спрашивали, почему его на них не было, он отвечал: "Работал". И это в то время, когда мы жили в условиях двойной морали: говорили одно, делали другое. Остается только удивляться необыкновенной целостности натуры Андрея - он был подлинным во всем.

Так же и в быту. Сказать, что он по-настоящему отдыхал в свой отпускной период, значит быть неточной. Я уже не говорю о его каникулах в должности директора Института. Их просто не было. В это время, как правило, он дома писал очередную книгу. Но и раньше, когда Андрей с родными отдыхал у родителей Тамары, в Прибалтике, Звенигородском пансионате АН СССР или путешествовал с семьей по Волге, Днепру, в Пушкиногорье и пр., он никогда не прекращал своей основной работы.

На балтийском пляже он облюбовал сосну, под которой какое-то время ежедневно работал, когда остальные наслаждались прелестями этого чудесного края. Вместе с детьми они даже сочиняли про него по этому поводу смешные стихи в подражание Тредиаковскому: "Сидит очкасто в Талмуд уткнуто...". Однако Андрей все же находил время и для отдыха. Тамара рассказывает, что он очень любил природу, но любил ее не потребительски. Рыбная ловля, охота, собирание грибов или ягод никогда его не интересовали. Она называет отношение Андрея к природе созерцательно-мыслительным. Андрей любил гулять и во время совместных прогулок много рассказывал. Особенно он воодушевлялся, когда его слушали дети, с которыми он всегда находил общий язык. Делал он это очень "вкусно".

Андрей рассказывал обо всем, что его почему-либо заинтересовало, особенно если это вызывало интерес у собеседника. То были популярные рассказы о психологии или народовольцах, пересказ какого-то фильма или заинтриговавшей его житейской истории. Бывали даже подробные рассказы с продолжениями на следующие дни. Сейчас об этом с восторгом вспоминают уже взрослые люди, которые в детском возрасте жадно его слушали. Он любил плавать, играть с детьми в подвижные игры, даже в карты. Иными словами, Андрей был абсолютно нормальным и очень ответственным человеком.

Пребывание в гостях или прием их у себя дома - тоже разновидность отдыха. Во всяком случае - такой же отрыв от основной работы. И здесь Андрей оставался верным себе. Как правило, в обстановке дружеского застолья его никогда не было слышно. Казалось, что он хочет быть незаметным и не привлекать к себе никакого внимания. Порой он даже раньше других уходил в свою комнату, и тогда старший брат Костя мог пошутить: "Дюка пошел читать "Капитал" Маркса". Но это никогда не было демонстрацией - он всегда вел себя абсолютно естественно. Значит, в этот момент его действительно ждала неотложная работа.

Вместе с тем, он внимательно следил за текущим разговором, и если что-то его заинтересовывало, он тут же включался в него - иногда весьма активно. Помню, как эмоционально он отреагировал на мою реплику о том, что изменить что-то в нашем обществе к лучшему можно будет лишь с помощью больших ученых физиков или математиков. То есть власть может как-то реагировать только на выступления авторитетных представителей точных наук. Это было время пресловутого противостояния "физиков и лириков", о котором Б. Слуцкий писал: "Что-то физики в почете, что-то лирики в загоне".

Андрей с этим не согласился: он даже встал из-за стола, подошел ко мне и стал оживленно говорить, что в настоящее время имеется целый ряд крупных гуманитариев, которые не меньше озабочены судьбой страны, и именно они смогут вывести ее из тупика. Он считал, что сейчас условий для этого нет, и поэтому никто и, естественно, никакие физики с этим не справятся. Он назвал фамилии этих ученых. Конечно, всех имен я сейчас не помню. В памяти остались Э. Ильенков, А. Зиновьев, В. Лекторский и некоторые другие. Андрей, конечно, не называл при этом себя, но чувствовалось, что он вполне разделяет их точку зрения.

Если же вдруг за столом заходил разговор о каких-то проблемах психологии, он тут же оживлялся и начинал активно их обсуждать: больше всего он любил рассказывать о своей науке. Зачастую он выбирал себе кого-то из гостей, кто был по-настоящему заинтересован вопросами психологии, ее историей или психикой вообще, подсаживался к нему за столом или отводил в менее

стр. 37



шумное место и начинал обстоятельно об этом рассказывать.

Часто таким слушателем-собеседником оказывалась я. Возможно, это было связано с тем, что меня действительно всегда очень интересовала психология, к тому же я больше всего на свете люблю слушать умных людей. Например, вспоминаю 1981 год: я только что вернулась из краткой командировки в Прагу, где мне пришлось встречаться с некоторыми чешскими психологами, в частности с Яромиром Яноушеком. На каком-то из семейных праздников у Брушлинских я рассказала об этом Андрею, и он сразу оживился - начался разговор о Яромире, его учителе А. Р. Лурии и о проблемах, над которыми они работали.

Вспоминаю, как заинтересованно и не один раз он рассказывал о личности и жизненном пути С. Л. Рубинштейна, его учебе в Германии, где он постигал философию вместе с будущим поэтом Б. Пастернаком, о его научных представлениях и определенных разногласиях с А. Н. Леонтьевым и пр. У Андрея была огромная потребность в психологическом просвещении окружающих, особенно если они с интересом его слушали или работали над вопросами, каким-то образом связанными с психологией.

Боюсь, что образ Андрея получается у меня каким-то неживым: аскет и абсолютный сухарь, из которого его страстно любимая психология вытравила все человеческое. А это совсем не так. По сути, ничто человеческое ему не было чуждо - просто он прекрасно знал, как с ним обращаться. Прежде всего, Андрей - это по-настоящему добрый человек, который, однако, понимал, что доброта должна быть действенной. Поэтому он дарил "не только рыбу, но и удочку", чтобы человек обязательно научился сам ловить рыбу.

При всей внешней замкнутости и некоторой холодности Андрей имел, как говорят, "тонкую кожу". Он был очень чувствительным и ранимым, но всегда свободным. Сам определял и всегда отстаивал свою позицию, но только мирным путем. Как совершенно неконфликтный человек, все назревающие конфликты он предупреждал заранее, а чуть начинавшиеся - сразу гасил. Так было всегда дома, так же он старался вести себя на работе. Все сложные вопросы решались только путем терпеливых переговоров - иногда многочасовых, а то и многодневных.

Тамара говорит об Андрее как о необыкновенно нежном человеке. Он очень любил дарить цветы и делал это очень часто. Во всяком случае, Тамара была всегда с цветами. Андрей находил для этого самые разные поводы. К примеру, каждый раз, когда она возвращалась в Москву летом после отпуска от родных, он неизменно встречал ее на вокзале с цветами. Другого такого случая нежности и внимания к супруге я не знаю.

Это был очень внимательный и чуткий человек, в чем я сама убеждалась неоднократно. Приведу один лишь пример. Однажды я испытала настоящее удивление: в начале сентября мне позвонил Андрей и, извиняясь, сказал, что хочет поздравить меня заранее с днем рождения, потому что улетает во Францию и в конце месяца, когда это следовало бы сделать, его не будет в Москве.

Андрей обладал тонким чувством юмора, которое внешне проявлялось не слишком сильно. Я редко слышала, чтобы он громко смеялся. Как правило, на смешное он реагировал лишь легкой улыбкой - уголками рта и едва заметным прищуром глаз. Ему нравились разные смешные словечки, он любил "игру слов" и от души смеялся над так называемым "толковым словарем", который давал словам юмористические толкования ("беспечность" - отсутствие отопления, "бездарь" - оставленный без подарка и т.п.). Во время перерыва на службе сам иногда с улыбкой говорил сотрудникам: "Давайте почайпием".

Из таких отдельных деталей и складывается представление об Андрее как о человеке - обаятельном, милом, порой даже застенчивом. Последнее свойство его характера в молодости очень трогательно проявлялось "на танцах". Несмотря на то что Андрей имел абсолютный слух и в детстве занимался пластикой, танцевал он, по рассказам Тамары, достаточно неуклюже. Когда же решался пригласить девушку, то на всякий случай всегда тихонько спрашивал у нее: "Это танго?" или "Это вальс?". По мнению Тамары, танцы как таковые его никогда не интересовали. Для него они были просто средством общения с девушками, которые ему нравились.

Зато музыкальный слух Андрея ярко проявлялся по утрам во время бритья, когда он громко, с душой и настроением пел "Выхожу один я на дорогу". Но это было далеко не каждый день. Гораздо чаще он брился под звуки записей английской речи - старался и эти несколько минут использовать с максимальной пользой для дела. Вообще Андрей очень любил музыку, хотя в последние годы не имел возможности ее слушать по-настоящему.

В прежние годы они с Тамарой часто ходили в консерваторию, удавалось даже посещать музыкальные конкурсы Чайковского и Глинки, не говоря уже о Большом театре. В последнее время, увы, приходилось довольствоваться музыкальными радиопередачами: приемник, который он слушал во время еды, всегда был настроен на музыкальную станцию "Орфей". Больше всего он любил арию Алеко из одноименной оперы Рахманинова.

стр. 38



Точно так же и с литературой. Андрей не представлял себя без чтения художественной литературы. Он любил Ахматову, Мандельштама, Пастернака, Набокова, мемуарные публикации. Однако в директорский период своей жизни он позволял себе немного прикоснуться к такого рода книгам лишь изредка, например во время командировок.

Таким образом, ни в облике, ни в поведении Андрея не было ничего "чиновничьего", "администраторского" - он воспринимался нами как типичный увлеченный гуманитарий, своего рода Паганель от психологии. И потому известие о том, что он стал директором Института, нас чрезвычайно удивило. "Зачем ему это нужно: бухгалтерия, кадры, планы?... - недоумевали мы. - Это совершенно не для него. Его дело - наука".

Нужно было не ему, как потом выяснилось, нужно было Институту, оказавшемуся в трудном положении. Андрей взвалил на свои плечи тяжелейшую ношу администрирования и огромной ответственности за людей, науку, ее развитие в условиях мизерного, если не сказать больше, финансирования. Сервантес как-то сказал: "Должности меняют нрав". Этого с Андреем не произошло. Его нрав не претерпел никаких изменений. Об этом знают все его родные и близкие. Для них он остался прежним мягким и добрым человеком, просто из-за огромной занятости стал реже с ними встречаться.

Не мне судить, каким Андрей оказался в высокой должности директора академического Института, возможно, самого главного гуманитарного Института страны, связанного с разработкой этических и социальных вопросов жизни человека и общества в целом. Об этом психологи знают сами: жизнь показала, что он справился с директорскими обязанностями прекрасно. Приведу высказывания двух ученых, которые каждый со своей стороны (изнутри и извне) характеризуют его работу.

Профессор Ю. И. Александров, руководитель одной из крупнейших лабораторий Института, сказал мне: "При Андрее Владимировиче мы жили, как у Христа за пазухой". А профессор Л. В. Скворцов, возглавляющий научную часть ИНИОН'а РАН, рассказывал, что в Отделении Академии наук, где он много раз слышал отчеты директоров различных институтов, Андрей выделялся своей страстностью, с которой защищал Институт и пропагандировал его достижения. Он демонстрировал и дарил коллегам множество книг и других изданий своих сотрудников как материальное воплощение этих достижений.

Главная деятельность его жизни была связана с людьми, и Андрей показал, как реализуются на деле основные этические принципы, т. е. проявил себя еще и настоящим психологом-практиком.

Он эмпирически убедился, что такое настоящее "мышление по Брушлинскому": постоянный поиск неизвестных и нетривиальных выходов из сложнейших ситуаций. О том, чего ему это стоило, можно только догадываться.

Думаю, это было результатом не только познания теоретической психологии, но прежде всего и школы воспитания, которую он прошел в семье. Вслед за Окуджавой можно смело сказать, что и его "святым воинством" в этом деле оказывались "совесть, благородство и достоинство". Андрей был человеком чести, высокой нравственности и абсолютной порядочности. Я думаю, что это и есть ключ к решению основных проблем руководителя коллектива.

Оставляю в стороне и другой вопрос - невероятную преданность Андрея своему учителю Сергею Леонидовичу Рубинштейну, известную практически каждому психологу. Упомяну лишь, что для того, чтобы опубликовать труды своего учителя, ему пришлось однажды обратиться даже к "первой леди" нашей страны Р. М. Горбачевой, чего он не сделал бы ни в каком другом случае. Может быть, он и на директорство согласился только потому, что надеялся и дальше развивать учение С. Л. Рубинштейна.

Административная деятельность отнимала у Андрея много времени, и мы стали встречаться все реже. К счастью, в последние годы его жизни у нас появился новый повод для общения: обнаружился общий интерес к проблеме развития поведения в онтогенезе. Андрей занимался этим как психолог, мы с Ю. А. Курочкиным - как физиологи, а скорее как психофизиологи. Познакомившись с материалами наших исследований, которые мы проводили на лосях в естественных условиях их обитания, Андрей очень заинтересовался нашими работами.

Мы изучали закономерности развития и становления различных видов поведения этих животных с самого момента их рождения. Особенно его интересовала динамика возникновения и укрепления взаимоотношений новорожденного и его матери. Он высоко оценил наши исследования в отзыве на автореферат диссертации Ю. Курочкина, рассказывал о них в лекциях для студентов, ругал нас за малое количество статей и за то, что не добиваемся гранта на публикацию монографии, постоянно предлагал писать в "Психологический журнал".

Мы не торопились: хотелось представить свои данные таким образом, чтобы они оказались действительно интересными психологам и были написаны на понятном для них языке. Андрей снабдил нас соответствующей литературой, охотно растолковывал свои представления о развитии поведения. Выявились противоречия, расхожде-

стр. 39



ния во взглядах, которые требовали дальнейшего серьезного обсуждения.

Новый толчок к нашим научным беседам дала подготовка к 25-летию НИИ нормальной физиологии им. П. К. Анохина РАМН и 100-летию со дня рождения академика П. К. Анохина. Я взяла у Андрея короткое интервью для видеофильма, посвященного юбилею института, несколько раз записывала его воспоминания о встречах с П. К. Анохиным. Запись воспоминаний превращалась в обсуждение концепций, обсуждение - в научный спор, и времени нам не хватало. Договорились, что будем встречаться регулярно, чтобы "расставить все точки над i" и уточнить наши позиции - обоим это было интересно. К сожалению, судьба распорядилась иначе, и теперь эту дискуссию можно будет продолжить только заочно.

Здесь не место углубляться в детали наших споров. Отмечу только, что были вопросы, по которым мы никогда не могли найти общего языка. Скажем, Андрей полагал, что теоретическую психологию должны разрабатывать только "настоящие", т.е. дипломированные психологи. Мне виделся в этом неконструктивный научный изоляционизм: по своему опыту я знала, как много ценного внесли в физиологию и психологию представители других наук.

Сама я училась физиологии не только в университете и лаборатории П. К. Анохина. Много нового о закономерностях функционирования организма я узнала от клиницистов Института психиатрии, врачей других профилей, психологов, работников сельского хозяйства, этологов, охотоведов и других специалистов, с которыми мне приходилось работать или консультироваться. Математики и физики помогали мне быть более логичной и приучали к строгому анализу полученных результатов.

Не могла я принять и его упрощенного представления о психике животных, которая казалась ему отделенной от психики человека непроходимой пропастью. Расходились мы и в оценке роли "обратной связи" в организации высших психических функций. Мы не нашли с Андреем общего языка и в отношении функциональной системы П. К. Анохина, ее применимости к психологии, явлениям психики вообще. Он как будто не хотел слышать моих аргументов, и эта тема, увы, тоже была оставлена нами для будущих встреч.

Сейчас мне кажется, что Андрей опасался проникновения в психологию "техницизма", который может исказить сам способ мышления психолога. Я сама с опаской наблюдаю, как сухая научная технология с ее математической статистикой, столбиками гистограмм и компьютерной графикой зачастую подменяет сущностный анализ явлений в физиологии поведения - науке, близкой к психологии.

Андрей уповал на то, что XXI век будет веком гуманитариев вообще и психологов в частности. Хотелось бы в это верить, но пока мы наблюдаем обратную картину. Уходят наши выдающиеся гуманитарии-мыслители, только в последние месяцы - В. Астафьев, А. Володин, А. Панченко... Общее суммарное добро, если можно так говорить, заметно оскудевает.

Ушел и Андрей, кладезь гуманитарного знания - классической философии, теоретической психологии и ее практических применений в самых различных областях жизни. Ушел большой человек - ученый, руководитель, муж, отец, дед, брат, друг, учитель. Ушел знаток тайны, как мирным путем решать самые сложные социальные и этические вопросы, атеист, претворивший в своей жизни основные библейские заповеди. Наверное, не стоит даже говорить о невозвратимости этой потери. Нам остается лишь поблагодарить судьбу за то, что довелось его знать, пребывать одновременно с ним на Земле. Лучше, чем В. А. Жуковский, об этом не скажешь:

"О милых спутниках, которые наш свет

Своим сопутствием для нас животворили,

Не говори с тоской: их нет,

Но с благодарностию: были".


^ Е. М. Богомолова, канд. биологических наук, Москва.

стр. 40





оставить комментарий
страница3/13
Дата18.10.2011
Размер3.5 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13
отлично
  2
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

Рейтинг@Mail.ru
наверх