Vincent de Gaulejac icon

Vincent de Gaulejac



страницы:   1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12
скачать

Текст взят с психологического сайта http://www.maltsevvitaly.ru

Vincent de Gaulejac

L'HISTOIRE EN HERITAGE

Roman familian et trajectoire sociale

«Sociologie clinique»

Desclee de Brouwer

1999

Винцент де Гольжак

ИСТОРИЯ В НАСЛЕДСТВО

Семейный роман и социальная траектория



Издательаво Инаитута Психотерапии

Москва

2003

Де Гольжак В.

История в наследство: Семейный роман и социальная тра­ектория / Перев. с франц. И. К. Масалкова. -М.: Изд-во Ин­ститута Психотерапии, 2003. — 233 с.

Все права защищены.

Любая перепечатка издания является

нарушением авторских прав и преследуется по закону.

Опубликовано по соглашению с Desclee de Brouwer.

История каждого человека вписана в его семейную историю, ко­торая, в свою очередь, включена в историю социальную. Винцент де Гольжак исследует динамику формирования человека как субъекта во взаимодействии с его историей, генеалогией и процессами межге­нерационных передач, которую определяет более широкий — соци­альный контекст. Он показывает, каким образом оказывают друг на друга влияние и взаимно усиливаются социальные и психические яв­ления, рассматривая их на примерах семейных тайн, классовой не­нависти, социального стыда или зависти.

Эта книга стала итогом многолетнего ведения цикла семинаров «Семейный роман и социальная траектория». А также результатом размышлений о том, какова связь между индивидуальной историей и историей социальной, о том, в какой мере человек является субъек­том, то есть активным действующим лицом, самостоятельно строя­щим свою жизнь, а в какой — продуктом социальных и психических детерминаций.

Она будет интересна психологам, психотерапевтам, социологам, специалистам других «наук о человеке», а также всем тем, кто стре­мится формировать себя, опирась на знание о своих корнях и окру­жающем обществе.

ISBN 5-89939-105-7

© Desclee de Brouwer, 1999

© Изд-во Института Психотерапии, 2003

© И. К. Масалков, перевод на русский язык, 2003

СОДЕРЖАНИЕ

Введение....................................................................................8

I. Даниэль, или невозможное наследие..................................18

1. «Я жила жизнью клоуна»............................................20

2. «Мне тяжело логически выстраивать мысли»............26

3. «Признаюсь, что я — ничто»......................................30

4. «Я бы предпочла быть ничьей дочерью»....................40

И. Субъект перед лицом своей истории..................................53

5. Субъект между сердцем и разумом.............................55

6. Субъект между фантазиями и проецированием........67

7. Субъект между детерминизмом и автономией..........81

III. Генеалогический вопрос....................................................91

8. Генеалогический императив........................................93

9. Семья и генеалогический порядок.............................102

10. Генеалогический тупик.............................................110

IV. Дефекты передачи...............................................................124

11. Одна тайна может скрывать в себе другую..............126

12. Фантомы и семейные тайны.....................................133

13. Невидимые лояльности............................................143

14. Семейная память.......................................................153

V. Семейные истоки и классовые отношения........................161

15. «Мы для тебя недостаточно хороши?!»....................163

16. Зависть и классовая ненависть.................................181

17. «Вот уж действительно я не из этого круга!»...........194

18. «Ну как же я могу говорить с ним об ЭТОМ?».......206

Заключение: социология лицом к лицу с субъектом.............223

Литература................................................................................229

Хорошо поют, не фальшивя, лишь сидя на ветвях своего генеалогического древа.

Макс Жакоб

Рено и Арлетт, а также всем тем, кто последовал за ними...

Благодарности

Мишелю Бонетти и Жану Фрессу, которые сопровождали меня в моих первых начинаниях; Максу Пажесу за его книгу «Труд экзистенции»; Эжену Энрикесу и Терезе Корретейро за их плодотворную дружбу; Эльвии Тарасена, Анне Марии Арау-жо, Климису Навридису и Жаку Реому за их сердечную под­держку; Аник и Сильвену Охайон за их верную дружбу; Анне Мюксель за ее дельные советы; Анастасии Бланше, Жинет Франскин, Розлине Орифияма и Алексу Ленэ за их дружеское сотрудничество; Франс Обер и Веронике Гиенн за их критичес­кую требовательность; Жерару Гена и Оник Дюйкаер за их ак­тивную помощь; а также всем участникам семинаров «Семей­ный роман и социальная траектория», которые отнеслись ко мне с доверием.

ВВЕДЕНИЕ

Как можно говорить об истории и о наследственной пере­даче, не задавая себе вопрос о собственных родственных свя­зях — будь то связи семейные, теоретические или идеологичес­кие?

Мой интерес к историям семей восходит к 1970-м годам, когда я открыл для себя науки о человеке. В то время я был под­вержен многим влияниям разного толка. Получив образование в области права и управления, я стал заниматься социальной работой и имел дело с молодежью из неблагополучных соци­альных слоев. В 1971 г. я вернулся в Университет. Одновремен­но я проходил психоанализ, длившийся пять лет. Кроме того, я участвовал в многочисленных группах личностного роста и не­вербальной экспрессии: гештальт, биоэнергетика, групповая динамика... Лаборатория социальных изменений, созданная Максом Пажесом, с которым я работаю, оказалась для меня тем перекрестком, где встретились многие психосоциологи, кото­рые были творческими личностями и разрушителями традиций. Из представителей нескольких научных дисциплин Макс Па-жес создал команду исследователей, чей интерес касался про­блематики, пытающейся охватить экономические, политичес­кие, идеологические и психологические аспекты власти в орга­низациях1.

Эти экспериментальные поиски конкретизировались в июле 1975 г. в процессе организации семинара в Лурмарене по теме «Власть и экспрессия». Записалось тогда более восьмидесяти человек. Это были представители всех направлений психосо­циологии: институционалисты, биоэнергетики, представители гештальт-психологии, а также итальянские феминистки, пси­хологи из числа сторонников анархии, психодраматисты, со-циоаналитики и т. д. Всех интересовали совместные междис-

1 Cf. Max Pages, Michel Booetti, V. de Gaulejac, Daniel Descendre, Vemprise de I 'organisation, PDF, 1979; DescUe de Brouwer, 1998.

циплинарные размышления о поперечных осях между бессоз­нательным и политическим, социальным и психическим, пси­хологическим и телесным, сексуальностью и социальностью... Предстояло разрушить границы между дисциплинами, снести теоретические ограждения, соединить различные регистры вла­сти между областями — экономической, социальной, институ­циональной, психологической, телесной... Короче, выйти из тупика, в котором оказался фрейдо-марксизм. Предстояло так­же навести мосты между двумя тенденциями в движении 1968 г.: такой политической тенденцией левацкого толка, как движе­ние 22 марта, и экзистенциальной тенденцией хиппи, психоде­лическим движением, движениями «Peace and love», «Вообра­жение во власти». Лозунг того времени был таков: «Под булыж­никами — пляж», мы же его переделали на свой лад: «Под зна­нием -г- ЖИЗНЬ».

Именно в этой связи мы с Мишелем Бонетти, членом ко­манды исследователей власти, предложили создать секцию, изучающую тему «Социальные противоречия, экзистенциаль­ные противоречия». Речь шла о том, чтобы проработать йаши жизненные истории, сочетая несколько способов прочтения, чтобы понять взаимодействие социальных, семейных и бессоз­нательных детерминант.

Мишель Бонетти — из рабочих, итальянских иммигрантов. От родителей он узнал, что его бабушка, спасаясь от нищеты, босиком по снегу совершила переход через «перевал горы Ма­лый Сен-Бернар. Он был единственным сыном и весьма не­плохо учился. Каждый раз, когда он получал оценку выше, чем сын хозяина завода, где работал его отец, сослуживец отца да­вал ему пятифранковую монетку и говорил: «Ну что, Мишель, очень здорово, продолжай!» Этот наказ позволял ему достигать успеха, не предавая, и повышал цену реванша и гордости, зату­шевывая чувства вины и стыда. Такое послание позволило Мишелю обрести устойчивое классовое самосознание, побу­дило его стать активистом в коммунистической партии и выб­рать профессию социолога.

Изначально наши социальные траектории и теоретические референты сильно отличались. Он был родом из семьи рабочих

и получил социально-экономическое образование марксистс­кого толка. Я же — пеихосоциолог с уклоном наполовину во фрейдизм, наполовину к Роджерсу, происхождение — аристок­ратическое. Но мы оба придаем большое значение социальным детерминантам, в частности, классовым интересам и оспари­ваем социологию воспроизводства, не позволяющую понять, отчего «мы иногда не такие, какими должны были бы быть». Мы оба расстались со своим классом, мы — перебежчики. Именно в этом контексте мы рассматриваем рабочую гипотезу, которая впоследствии наложит глубокий отпечаток на наши изыскания: «Индивид — это продукт истории, по отношению к которой он стремится стать субъектом».

Индивид испытывает влияние многочисленных соци­альных, бессознательных, биологических детерминант, которые приводят его к противоречиям — он вынужден делать выбор, отыскивать посредников, находить ответы, выходы, лазейки... Тогда мы придумали методологический ход, который позволя­ет одновременно и понять эти разные виды детерминирован­ности, и выяснить работу субъекта — каким образом каждый способствует тому, чтобы «делать» собственную судьбу. Жан Фресс, присоединившийся к нам через некоторое время, помог нам все это дополнить, предложив исследовать генеалогию. Его двойное образование — социологическое и историческое — обо­гатило изначальный проект. Идея проведения групп, где идет работа над собой и проводится исследование вокруг темы «Се­мейный роман и социальная траектория», выкристаллизовалась именно в этот момент.

Термин «семейный роман» переадресовывает нас к фанта­зии, которая была проанализирована Фрейдом и согласно ко­торой покинутые дети, а в расширенном толковании и все не­счастные дети, воображают, что они происходят из знатного рода и что однажды станет известна правда об их истинном про­исхождении. Эта фантазия позволяет, с одной стороны, скор­ректировать реальность, придумывая для себя более достойную жизнь, переносить действительность, облегчая бремя повсед­невности и неотвратимости этой судьбы. Кроме того, она по­зволяет перестать драматизировать бессознательные конфлик-

10

ты вокруг эдипова комплекса. В своем анализе этой фантазии Фрейд показывает, что ребенок будет искать себе более «значи­мых» родителей, беря пример с людей, имеющих престижный образ, к примеру, с принца или владельца замка. Здесь возни­кает вопрос о взаимоотношениях между фантазией и социаль­ной принадлежностью. В зависимости от классовой принадлеж­ности дети в большей или меньшей степени заинтересованы в исправлении реальности. Опыт групповой работы с историями жизни позволяет констатировать, что фантазия семейного ро­мана очень распространена среди детей «из народа» и реже встречается у сыновей и дочерей родителей из буржуазии или аристократических кругов. Из этого не следует, что последние не фантазируют на тему о своем происхождении.

Семейный роман означает также семейные истории, пере­дающиеся из поколения в поколение, в которых рассказывает­ся о событиях прошлого, о судьбах различных персонажей в семейных преданиях. Но между «объективной» историей и «субъективным» рассказом существует расхождение, или, ско­рее, пространство, которое позволяет порассуждать о динами­ке процессов передачи, подгонке между идентичностью пред­писанной, желаемой и обретенной, о семейных сценариях, nd-казывающих детям, что желательно, что возможно и что угро­жает. То есть семейный роман должен вписываться в контексте социологических координат из позиций социального, эконо­мического, культурного плана — будь то генеалогия или соб­ственная история субъекта.

Проблематика здесь выстраивается по Фрейду, Сартру и Бур-дье. Методология уточняется, исходя из практики групповых пе­рекрестных рассказов о жизни и поочередного перехода от рабо­ты над собой к анализу и коллективному генерированию гипотез. Каждый становится в этом случае и субъектом и объектом иссле­дования. Исследование также является вспомогательным сред­ством обучения, развития личности и работы над собой1.

На семинарах мы экспериментируем с различными техни­ками, способствующими исследованию себя: рисование, театр

1М. Bonetti, J. Fraisse, V. de Gaulejac, «Que faire des histoires de famille? Qu romqn familial et trajectoire sociale», le groupe familial, № 96,juillet - septeinbre 1982.

11

"у,.

(социодрама), телесная экспрессия, танец... Особенно плодо­творным оказывается чередование вербальной и невербальной экспрессии. Создание различных средств (рисунок родительс­кого проекта, генеалогическое древо, социопрофессиональная траектория) позволяет структурировать проникновение в суть, облегчая возвратно-поступательное движение между позици­ей субъекта и позицией объекта в исследовательской работе.

За двадцать пять лет этот первоначальный проект конкре­тизировался в нескольких направлениях. Мишель Бонетти и Жан Фресс продолжили свои поиски в других областях. Макс Пажес был моим соратником и всячески ободрял меня в углуб­лении этого подхода. Он опишет наше сотрудничество в своей работе «Психотерапия и комплексность» (Pages, 1993). Со вре­менем я стал развивать различные тематические семинары: ис­тория денег, любовный роман и социальная траектория, семей­ный роман и идеологическая траектория, лицом к лицу со сты­дом, эмоции и жизненные истории (совместно с Максом Паже-сом). Я организовал обучающие группы в разных странах — в Швейцарии с Франсуазой Жюлье, Сильвией Монье, Мишель Виньяли и Даниэлем Пекларом, в Квебеке с Жаком Реомом, в Уругвае с Анной Марией Араухо; в Мексике с Эльвией Тарасе-на, в Бразилии с Терезой Карретейро, а также в Париже в ассо­циации «Итинэрранс» с Анастасией Бланше, Жинетт Франсе-кен, Розелин Орофьямма и Алексом Ленэ.

Параллельно обдумывалась методология истории жизни1.

Когда я вел группы, ставящие целью личностную вовлечен­ность (импликацию) и исследование2 в разных странах, мой интерес к семейным историям усилился. В эти группы записа­лось более двух тысяч человек — люди из различных областей, но объединял их интерес к клинике и желание освободиться от междисциплинарных: преград, которые часто доминируют в тео­рии и практике наук о Человеке и Обществе. Их мотивация на­ходилась на стыке получения дополнительного образования,

1CF Histoires de v
2 Здесь и далее речь идет об особого вида группах, которые мы назовем ГИИ, где работа с личной историей каждого из участников сочетается с научным исследованием общих тенденций в целом (прим. переводчика).

12

личностного развития и исследования. Понять для себя, чтобы углубить свою профессиональную практику и открыть новые инструменты анализа — все эти три аспекта по-прежнему при­сутствуют. Организация таких семинаров, находящихся на сты­ке личностного развития, образования и исследования, позво­ляет добиться возвратно-поступательного движения между «ре­гистрами» прожитого, овладения навыками и концептуализации, а также между работой над личной историей, использованием методологического подхода и обретением теоретических инст­рументов, которые стоят за всем этим. , .

Что касается исследовательской стороны, то анализ много­численных жизненных сценариев заставил меня углубить не­которые вопросы, в первую очередь касающиеся социального генезиса психологических конфликтов. Я предложил в этой связи понятие классового невроза (CTaulejac, 1987) для описания трудностей, с которыми встречаются люди, меняющие соци­альный класс или культуру, или среду, где один класс или куль­тура доминируют. Страдая от внутренних противоречий, свя­занных с противоречивостью референтов, некоторые люди мо­гут отреагировать развитием симптомов, близких к неврозу. После этого я работал с повторяющимися ситуациями в семь­ях, где имеется лишь один родитель. Мне помогали Николь Обер, Ямина Кебири и Жан-1абриэль Оффруа. Речь шла о том, чтобы понять монопарентальность в двойном аспекте: как ре­зультат действия социальных факторов, потрясающих традици­онную семью, и как следствие действий женщин, которые, столкнувшись с такой эволюцией, изобретают ответы на про­тиворечия, с которыми они сталкиваются1. В Университете Па-риж-7 я возглавлял исследовательскую программу по процес­сам потери социальных связей. Вместе со мной работали Шир-ли Рой, Изабель Табоада Леонетти, Норма Такеути, Фредерик Блондель и Доминик Мари Булье. Мы старались понять, ка­ким образом накладываются различные факторы, способству­ющие социальному исключению2 все большего числа людей. «Борьба за место», характерная для гиперсовременных обществ,

1 Femmes аи singulier ou la parents solitaire, Paris, Klincksiek, 1990.

2 В российской социологической литературе используется также термин «соци­альная эксклюзия» (прим. переводника).

\3

вызывает разрывы в жизненных траекториях вплоть до появле­ния чувства, что социального существования больше нет (Gaulejac, Taboada Leonetti, 1993).

Наконец, я заинтересовался источниками стыда — на пере­путье психических факторов и социальных ситуаций, когда тре­буется комплексный клинический подход. Действительно, как еще можно работать одновременно с самым потаенным в душе каждого человека (самоуважение, идеал «Я», ценности...) и се­мейным либо социальным унижением, вызывающим стыд?

Данная работа развивает эти размышления. В ней содержит­ся своего рода отчет об опыте, накопленном в группах «Семей­ный роман и социальная траектория», и углубляются некото­рые теоретические вопросы.

В первой части речь идет о работе над одной из жизненных историй на протяжении нескольких семинаров. Мы увидим, как перемежаются рассказ о жизни, который выстраивается в виде последовательных ступеней, первые комментарии, которые этот рассказ вызывает в группе, и их анализ, который мы можем провести a posteriori. Факт записи этого пути послужил темой для углубленного обсуждения того, как использовать истории жизни в научном исследовании: как сохранить целостность субъекта перед риском вмешательства исследователя? Как со­хранить его анонимность, не нарушая правдивости? Как раз­вить интерактивный анализ при взаимном уважении ожиданий и позиций каждого? Вопросы эти весьма деликатны, посколь­ку представленная история связана со стыдом и тайной.

Вторая часть посвящена вопросу о субъекте и процессе фор­мирования «Я» в контексте различных составляющих семей­ного наследия. Если, как постулировал Сартр, важно не то, что делают с человеком, а то, что он делает с тем, что делают с ним, что же можно тогда сказать о «создании» самого себя, которое простого индивидуума трансформирует в «творца истории» (Eugene Enriquez) и в агента историчности? В работе, которую тот или иной человек выполняет с историей своей жизни, мо­билизуются все экзистенциальные регистры, будь то сознание, эмоции, фантазии, семейный и социальный контекст, истори­ческие события... Особенное в субъекте «строится» в ответах,

14

которые он придумывает, сталкиваясь с различными конфлик­тами. Доверять субъекту — значит думать, что он может моби­лизовать себя для создания новых видов вспомогательных кон­струкций, какими бы ни были проявления насилия и противо­речий, возможно, наложивших отпечаток на его историю.

В третьей части анализируются эти противоречия, исходя из значимости семейной истории и ее воздействия на потом­ков. Генеалогический порядок — это основа идентичности и пакта, который институциализирует общество, давая каждому человеческому существу место в момент его рождения. Он по­зволяет каждому сделать себя индивидуальностью. С помощью семейных историй можно констатировать, что этот порядок иногда держит некоторых наследников в тупике, а для других он становится необходимой поддержкой при выстраивании идентичности.

Отсюда возникает ряд вопросов, связанных с передачей, о которой пойдет речь в четвертой части. Акт передачи, кажется, соответствует императиву, неизбежному для каждой семьи. Он «помечает» различных ее членов, даже тех, кто хотел бы от это­го увернуться. Вокруг феномена повторяемости существует тай­на: почему потомки, которые так страдали от тяжелых семей­ных ситуаций и так стремятся любой ценой от них избавиться, иногда, кажется, будто приговорены к их повторению? Почему семейные тайны, возникающие из-за желания уберечь семью от стыда и бесчестья, «помечают» потомков так, что от этого не избавиться? Перед лицом этих «дефектов передачи» семейная память играет важную роль. Она несет в себе сценарии жизни, которые указывают наследникам, как жить и действовать, что­бы переносить превратности существования.

Передача семейной истории бывает различной в зависимо­сти от классовой принадлежности. В пятой части говорится о классовых аспектах в историях жизни. Отношение к семейной истории — важный элемент повышения своей значимости или обесценивания себя, гордости или стыда, интеграции или диф­ференциации. Упоминания о корнях позволяют определить свое место в обществе, испытывать солидарность, определить­ся по отношению к тем, кого по праву признают предком или

15

от кого стремятся отмежеваться. Центральный аспект соци-альных отношений — игра дистинкций1, которая вызывает раз­личные чувства, такие, как зависть, восхищение или ненависть.

Эти четыре темы для размышлений — над субъектом, гене­алогией, передачей и классовыми отношениями — иллюстри­руют все тот же вопрос о воздействии социальных и психичес­ких детерминант на индивидуальные судьбы. Существование радикальной несводимости социального и психического не дол­жно вести к независимым теоретическим построениям, как это происходит в настоящее время между социологией и психоло­гией. Социальное и психическое —• две сцены, они автономны и взаимозависимы в одно и то же время, на этих сценах проиг­рываются человеческие судьбы. История жизни вписывается в диалектическое экзистенциальное движение, где человек — субъект, сталкивающийся с многочисленными социальными, семейными и психическими детерминациями, пытается обре­сти целостность и придать смысл своему существованию.

Если написание текста — одиночный процесс, то выстраи-ваение мысли — это явно коллективное явление. Мы постоян­но подпитываемся мыслями других. Автор книги может сохра­нять иллюзию о том, что он — владелец мыслей, которые в ней развиваются, тогда как на самом деле он часто является всего лишь их выразителем. Истории, рассказанные здесь, как и пред­ставленные гипотезы, — продукт встреч, обсуждений, много­численных прочтений. Я благодарю всех тех, кто предложил мне эту «пищу», а также тех, у кого я позаимствовал, сознательно или бессознательно, «ингредиенты», необходимые, чтобы за­мыслить эту книгу. Я благодарен, в частности, всем, кто дове­рил мне свою историю во время групповой терапевтической и исследовательской работы.

Кое-кто узнает себя на ее страницах, а кто-то — нет. Каж­дый раз, когда мне представлялась такая возможность, я посы­лал тексты тем людям, которых это касалось, чтобы они могли отреагировать. Это дало повод для дополнительных обменов мнениями, часто весьма обогащающих. В большинстве реак­ции были благоприятными, даже если иногда мысль об опуб-

1 Дистинкция - от лат. distinctio — различение. 16

ликовании своей истории может кого-то беспокоить. Я часто сталкивался с двойственным отношением и колебаниями между страхом раскрытия и желанием говорить о себе, между стрем­лением сохранить анонимность и жаждой того, чтобы твоя ис­тория способствовала продвижению знаний. Но каждый чело­век быстро понимал, что интерес заключается не в самой исто­рии, а в том, что она раскрывает человеческий мир.

Во вступительном тексте к программе Социологического колледжа, основанного Жоржем Батаем и Роже Кайюа, авторы предложили такой проект: исследовать отношения между «бы­тием человека и бытием общества: что он (человек) ждет от него (общества), что оно (общество) требует от человека (...), уста­новить точки совпадения между основными тенденциями ин­дивидуальной психологии и ведущими структурами, которые руководят социальной организацией и управляют ее револю­циями»1. Здесь мы выходим на один из предпочтительных объектов клинической социологии — анализировать экзистен­циальную размерность социальных отношений, показывая, как каждая жизненная история одновременно выражает отдельную судьбу и воплощает то общество, в которое она вписывается.

1 Текст опубликован в журнале АсёрШе, Д6 3, 4, juillet 1937, цитата D. Hollier, Le College desociologie, 1937 -1939, Paris, Gallimard-Folio, 1995

2 — 3091

17

^ I. ДАНИЭЛЬ, ИЛИ НЕВОЗМОЖНОЕ НАСЛЕДИЕ

Я не рассказываю о себе. Яне пишу о своей жизни. Я обнажаю глубоко запрятанные реалии, которые существуют в мире, которые являются частью человеческого существования.

Анни Эрно

Какова связь между индивидом и его жизнью, кто кого по­рождает? Этот вопрос подводит нас к двум непримиримым по­зициям: тем, кто думает, что человек — действующее лицо, субъект, некто, способный строить себя и относительно авто­номно воздействовать на окружающий мир, и тем, кто рассмат­ривает его как биологический организм, социально запрограм­мированный и детерминируемый внутренним «черным ящи­ком» по имени бессознательное. Можно отказаться делать вы­бор между идеалистической и детерминистской позицией, рассматривая индивида как продукт истории, в которой он стре­мится стать субъектом. В этом поиске, каким бы его ни счита­ли — необходимым или иллюзорным, он утверждает себя как существующий и именно из этого утверждения может родить­ся рассказ. Работа над историей жизни позволяет в этом случае ухватить сочленения между объективными явлениями, бессоз­нательными детерминациями и субъективным опытом.

Жан-Поль Сартр в романе «Тошнота» пишет; «Надо выби­рать: жить или рассказывать». И тем не менее сколько людей живет, рассказывая о себе, и сколько рассказывает, чтобы пы­таться жить... Существует тесная связь между жизнью в том виде, в каком она разворачивается, и жизнью в том виде, в ка­ком о ней рассказывают самому себе, но это отношение дву­смысленно. Как подчеркивает Серж Дубровски (1989), «об ис­тинных историях говорят так, как будто они могут существо­вать; события происходят в одном смысле, а мы о них расска-

18

зываем, вкладывая противоположный смысл». Существует ин­версия между историей в том виде, в каком о ней рассказывает­ся, и историей как последовательностью событий и ситуаций. Эта инверсия раскрывает основное различие между социальным временем, в котором доминирует хронология, и психическим временем, открывающим возможности рекурсивное™. Бессоз­нательное не знает временной размерности, говорит Фрейд. В работе фантазии настоящее, прошлое и сновидение смешива­ются. Воображаемое время не подчиняется хронологической событийности. К тому же то, что мы проживаем после, подтал­кивает нас переписывать, перестраивать, переделывать по-ино­му то, что было прожито раньше, то есть «проживать» это по-другому. В действительности же изменяется не прошлое, а от­ношение субъекта к своей истории.

Рассказ о жизни - это инструмент историчности. Он позво­ляет субъекту «проработать» свою жизнь. Рассказ о прошлом — это средство для того, чтобы играть со временем жизни, пере­страивать прошлое, переносить тяготы настоящего и приукра­шивать будущее:

• работа с прошлым, для того чтобы восстановить, исправить, связать — например, распутав клубок постыдной семейной тайны, который лихорадит семью при переходе из поколе­ния в поколение, реабилитируя то, что было отвергнуто, вновь связывая нити памяти, чтобы вновь обрести «поте­рянное время»;

• работа с настоящим, с «инкорпорированной» историей, то есть с тем, какое она оказывает действие внутри себя, се­годня. Если нельзя изменить прошлое, то можно изменить свое отношение к нему, поняв, в чем именно эта история всегда присутствует в себе;

• • работа с будущим в той мере, в какой оно детерминировано

историей, — от способности людей найти свое место по от­ношению к своему прошлому зависит их способность про­ецировать себя в будущее.

В цикле «Семейный роман и социальная траектория» отме­чена эта работа субъекта над своей историей. После того' как основные линии сюжета восстановлены, он осознает, что то или

19

иное событие, пережитое им как драматическое, постыдное, непередаваемое словами, на самом деле, возможно, не столь значительно, как казалось. В этом исследовании, которое со­стоит прежде всего в «повторном обретении прошлого време­ни», затем в его перемещении на свое надлежащее место, на­стоящее определяет прошлое, изменяя способ, которым про­шлое детерминирует настоящее.

В первой части представлена история Даниэль, которая не­сколько лет тому назад записалась на организованный мной цикл групповых занятий, посвященных рассказам о жизни. На протяжении двух лет она участвовала в четырех семинарах. На семинаре «Во что я верю» Даниэль представила свою социаль­но-идеологическую траекторию; в «Семейном романе и соци­альной траектории» — свою семейную историю и свою генеа­логию; на семинаре «Эмоции и история жизни», проводимом совместно с Максом Пажесом, — процесс инкорпорирования этой истории; наконец, в групповой работе вокруг «Любовно­го романа и социальной траектории» она упомянула об основ­ном эпизоде своей жизни.

По результатам ее пребывания в этих четырех группах я на­писал текст и дал прочесть самой Даниэль. Она сделала несколь­ко замечаний по сути и по форме и попросила меня внести из­менения, чтобы сохранить ее анонимность. Я привожу различ­ные аспекты ее истории такими, какими она их излагала в ходе углубления работы над собой в семинаре, а также элементы ана­лиза — как эксплицитные, так и имплицитные, которые воз­никали по ходу ситуации.

1. «Я жила жизнью клоуна»

Даниэль пятьдесят два года. Она замужем за врачом, у нее двое детей — девятнадцати лет и двадцати одного года. Ее отец был по­лицейским, а мать — домохозяйкой. Отец получил диплом о сред­нем образовании, а мать училась только до двенадцати лет. Дед и прадед по отцовской линии были рыбаками, а по материнской — крестьянами. В детстве Даниэль страдала от буйного нрава отца,

20

который проявлялся главным образом по отношению к старшей сестре, а не к ней. Отец часто оказывался в больнице из-за про­блем с пищеварением, приступов астмы, язвенных гастритов, раз­личных видов аллергии, а позднее, уже после пятидесяти лет его несколько раз помешали в психиатрическую клинику. Она боит­ся этого безумия, причины которого не знает.

Отец Даниэль работал в буржуазном квартале Бордо. Очень рано у нее Появилось ощущение, что она одна такая. В школе ей пришлось столкнуться с представлением об избранности, которое противопоставляет «благовоспитанных» и тех, кто не имеет хороших манер, не умеет правильно говорить (с ее роди­телями дело обстояло именно так, что она хотела бы это «скрыть»). Боязнь "быть, «раскрытой» овладевает ею уже в очень юном возрасте.

На первом семинаре «Во что я верю: семейный роман и иде­ологическая траектория» я предложил участникам сопоставить систему ценностей в семьях отца и матери, различные влия­ния, которые им довелось испытать на своем жизненном пути, и биографические события, которые могли вызвать разрывы в их истории.




оставить комментарий
страница1/12
Дата18.10.2011
Размер2,86 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы:   1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Документы

наверх