Федеральная целевая программа «государственная поддержка интеграции высшего образования и фундаментальной науки на 1997-2000 годы» Денисова Г. С., Радовель М. Р icon

Федеральная целевая программа «государственная поддержка интеграции высшего образования и фундаментальной науки на 1997-2000 годы» Денисова Г. С., Радовель М. Р



Смотрите также:
Федеральная целевая программа «государственная поддержка интеграции высшего образования и...
Федеральная целевая программа «государственная поддержка интеграции высшего образования и...
Федеральная целевая программа «государственная поддержка интеграции высшего образования и...
Федеральная целевая программа «Государственная поддержка интеграции высшего образования и...
Отчет по выполнению работы по проекту №274 «Новосибирский научно-образовательный консорциум по...
Отчет по выполнению работы по проекту №274 «Новосибирский научно-образовательный консорциум по...
Е т о деятельности российской академии наук в 2001 году Основные результаты в области...
Программы в области точных наук ( issep)...
Проблемы современного образования разработка системы профессиональной ориентации учащихся....
Федеральная целевая программа "Социальная поддержка инвалидов на 2006 2010 годы" паспорт...
Федеральная целевая программа "Социальная поддержка инвалидов на 2006 - 2010 годы" паспорт...
Областная целевая программа "государственная поддержка сельскохозяйственного производства в...



страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11
вернуться в начало
скачать
^

§3. Экономический блок этнонациональной идеологии


Для большинства этноидеологов достаточно очевиден факт ландшафтно-региональной детерминации этнокультурных, и особенно хозяйственных, процессов в рамках этнического сообщества. Поэтому большое внимание в данных идеологических концепциях отводится экономической составляющей. Экономическая сторона жизни этнического сообщества трактуется так же, как механизм адаптации этносов к наличной пространственно-временной точке их бытия.

Если исходить из того, что существует два основных типа адаптационных механизмов этносов (первый — деньги и рынок, действующий в модернизованных обществах, где имеется довольно широкое разделение труда, и второй — система политических, общинных и моральных императивов, характерных для традиционных обществ), то для современных северокавказских этнических сообществ, переживающих переход с аграрной на индустриальную стадию развития, наиболее показателен конфликт между механизмами двух указанных типов.

При этом в рассматриваемых нами идеологических конструкциях прослеживается стремление к примирению того и другого типа, к определенным — различающимся у разных идеологов — формам синтеза модерна и архаики. Причем утверждаемые экономические идеологемы ("рыночная идеологема", "идеологема экономического чуда" и т.д.) выполняют прежде всего функцию консолидации раскалывающегося в процессе модернизации общества. В ходе такой модернизации должно происходить отделение экономической мысли от политических, общинных и моральных императивов. Соответственно в этнонациональных идеологиях осуществляется большее или меньшее дистанцирование от традиционных моментов этнического хозяйствования, правда, с одновременной консервацией ряда сущностных характеристик последнего. Экономические идеи северокавказских идеологов ориентированы на смягчение имущественного и профессионального расслоения за счет согласования экономических преобразований с общинными, политическими и моральными требованиями, выраженными в их идеологических конструкциях. И поскольку этносы уже фактически вовлечены в общероссийские модернизационные процессы и ряд экономических новшеств стал для них достаточно привлекательным, идеологи стремятся теоретически обосновать модернизационный потенциал указанных требований, скрытые в них возможности для обновления общества.

Важным шагом в дистанцировании этнонациональных идеологов от традиционалистских моментов этнического хозяйствования является отделение от общинного императива как такового. Речь идёт об эксплуатации этноидеологами комплекса модернистских идеологем, включающего в себя такие понятия, как рынок, модернизация, НТР и т.д. Характерной особенностью такого оперирования модернистскими идеологемами является их сопряжение с традиционалистскими реалиями. Таково, например, выдвигаемое кабардинским ученым К.Х.Унежевым требование, «чтобы человек жил и работал по нормам адыгэ хабзэ289, но с использованием достижений НТР»290. А, по мнению известного историка из Адыгеи, М.Б.Беджанова, «главным принципом национального возрождения должен стать принцип единства традиций и прогресса». Необходимо, по его мнению, «сохраняя и развивая все параметры индустриального общества (трансформируя его в постиндустриальное), вернуться в каких-то конкретных областях к традиционному» (например, к традиционным видам ремесла, народным обычаям, обрядам, поведенческим стандартам и т.д.)291.

Социально-инженерные проекты северокавказских этноидеологов содержат: а) анализ отрицательного цивилизационного опыта; б) описание цивилизационного идеала; в) абстрактную программу внутриэтнических преобразований, основанную на дистанцировании от первого элемента данной триады (а) и ориентации на второй её элемент (б).

В качестве неприемлемого опыта цивилизационного развития выступает опыт народов Запада: «Нельзя слепо копировать западное общество, — пишет чеченский юрист, — ибо капитализм, основывающийся на экономическом детерминизме, это в конечном счёте тупиковый путь, это путь бессмысленного пожирания природы... духовного опустошения человека и общества...»292. Этому идеалу надо противопоставить «исторический опыт чеченского народа по выработке духовных ценностей, который... может быть полезным для единого общечеловеческого духов­ного пространства»293.

Экономическая составляющая северокавказских этноидеологий постоянно соприкасается с моральными императивами. Мораль прорывается в экономическую мысль идеологов в различных формах. В этом плане показательна статья Ахмадова «Ислам — гарант достойной жизни», опубликованная в газете «Ичкерия». По своему характеру она восходит к жанру проповеди. Первая ее часть посвящена обличению грешников, ушедших от простоты и «первозданной чистоты ислама», вторая часть представляет собой изложение положительной программы на основе истин ислама. Рыночные преобразования Ахмадов усматривает в следующем: «…Необходимо, чтобы все приватизируемые производственно-технические ресурсы ЧР-И в обязательном порядке были бесплатно переданы всем её гражданам. Природные ресурсы — национализированы, т. е., чтобы не было у государственных чиновников возможности командовать и распоряжаться ими». Данные предложения вытекают из исламского тезиса «Бог — верховный собственник»294. В исламе Ахмадов видит «единственный путь выхода из нынешнего кризисного состояния».

О значимости религиозных моральных императивов для экономического мышления чеченцев свидетельствуют апелляции к ним даже тех чеченских идеологов, которые открыто дистанцируются от фундаментализма. В концепции известного чеченского предпринимателя и организатора чеченской экономики на начальном этапе, Я.Мамодаева295 модернистский принцип отделения религии от государства сочетается, например, с наделением одной из религий, функционирующих в Чечне, статусом господствующей 296.

В связи с этим интересно рассмотреть идеологическую борьбу в 1992 -1993 гг. вокруг проблемы экономического суверенитета в Чеченской республики, стремившейся максимально дистанцироваться от РФ в политическом плане. Демократическая оппозиция Чечни, выступая за ее самоопределение, отмечали необходимость сохранения тесных связей Чечни и России, исходя уже только из экономических соображений — высокого уровня зависимости экономики Чечни от России. Автаркия Чечни, с их точки зрения, приведёт к установлению тоталитарного строя.

В отличие от представителей этих политических сил, Я.Мамодаев перевернул в своей программе отношения экономики и политики коренным образом: «Ядром чеченской государственности, соответственно чеченского общества, являлась и является уникальная система тайпов, содержащая в са­мой себе принципы и формы ответственной демократии, проистекаю­щие из личностной и групповой самоидентификации чеченского народа»297. Т. е., политико-экономическая программа Мамодаева строилась на основе родовой идеологемы, тогда как идеологическим установкам сторонников Дж.Дудаева и их либеральных оппонентов была свойственна контрродовая, этатистская направленность.

Таким образом, концепция Я.Мамодаева представляет собой идеологическую попытку разведения традиционных и модернистских методов социальной, политической, экономической борьбы. Идеалом для Мамодаева выступал построенный на тайповой основе мехк-кхел в свою очередь способствующий консервации "уникальной системы" тайпов на основе принципов "обязательного органического почитания старших; свободного подчинения воли и интересов меньшинства большинству; превалирования общенародных интересов над личными, духовных над материальными; свободного права на любую деятельность, не противоречащую национальным традициям, воле и духу чеченского народа; отсутствия эксплуатации человека человеком»298 и т.д.

Однако в реальных условиях возникновения суверенной чеченской государственности фактически поменялись местами характерные для прежнего чеченского общества социальные детерминанты успеха и продвижения. Теперь уже не финансовый потенциал тайпа являлся определяющим моментом в занятии тем или иным индивидом места в политической иерархии, а, напротив, занятое в ходе революции место в политической иерархии определяло возможности доступа к приватизируемому имуществу, доставшемуся суверенной Чечне от советских времён. Концепция Я.Мамодаева показывает, что в некоторых случаях освобождение экономической мысли от политических императивов может привести к усилению её зависимости от императивов общинных, традиционных; при этом последние представляют собой этическую санкцию традиционного уклада общественной жизни.

§4. Политический компонент этнонациональной идеологии

Политическая составляющая представляется сегодня ведущей среди прочих компонентов этноидеологии оказывает на них наиболее мощное влияние. Это обусловлено конкретно-историческими обстоятельствами — современным состоянием российского общества, его чрезвычайной политизированностью. У чеченских идеологов политический компонент характеризуется переплетением альтернативных идеологем — государственной и родовой.
Идеологи предполагали, что родовая, т. е., традиционалистская по своему характеру идеологема способна привносить в общественное сознание и в социальную реальность необходимые демократические и интегративные, объединяющие общество элементы. Так, чеченские либералы видели в мехк-кхеле предтечу парламентского строя, а сторонники Дж.Дудаева — орган, позволяющий ввести родовые структуры в контекст модернисткой политической системы и тем самым нейтрализовать их архаичный потенциал. Однако на практике сопряжение родовой идеологемы с государственной привело, с одной стороны, к усилению авторитарных тенденций в управлении республикой, а, с другой — к ещё большему расколу её населения по традиционным характеристикам.

В свое время (1992-1993) чеченская либеральная интеллигенция, объединённая в организации «Даймохк», «Маршо», Союз гражданского согласия, Народный Фронт, движение «Нохк-Мехк», «Нийсо» и др., выступала с пропагандой либерально-демократических идей, с программами создания в Чечне «демократического, светского, независимого государства». В качестве средств для реализации своих программ представители чеченского демократического лагеря предлагали созыв учредительного собрания «на основе консенсуса между основными политическими силами в республике». В перспективе предполагалось преобразование Чечни в парламентскую республику, соблюдение в ней приоритета прав человека независимо от его национальности и вероисповедания и т.д.

При этом либерально настроенная интеллигенция пыталась определенным образом увязать суверенизацию и демократизацию своего общества. Исходили из того, что суверенитет народа, т. е., его самостоятельность, реализуется им как последовательное утверждение в ходе исторической практики своих «естественно заданных» качеств и возможностей — тех, которые до сих пор подавлялись извне. И успех демократических преобразований рассматривался в зависимости от их соответствия вышеназванным качествам и возможностям. Поэтому демократические идеи чеченскими либералами пропагандировались… посредством их выведения из традиционных ценностей чеченского народа. Иначе говоря, «государственная идеологема», даже будучи в основе своей либеральной, в обществе, сохранившем многие традиционные структуры, для своего утверждения нуждается в опоре на родовую идеологему.

Разумеется, характер их сопряжения у разных идеологов различный. Ряд идеологов и политиков отстаивали парламентский режим как более приемлемый чеченцам по сравнению с президентским 299. По мнению юриста А. Дудаева, при формировании парламентского типа политического режима следует воспользоваться опытом парламентской культуры других стран. Так, Верховный Совет (парламент) Чечни должен будет состоять из двух палат: палаты старейшин и палаты народных депутатов. Такая структура, полагал он, позволяла решить проблему совмещения модернисткого и традиционного институтов народовластия. Палата старейшин, исходя из практики использования мехк-кхел в историческом прошлом, должна была служить «местом концентрации мудрости народной в решении сложных проблем общественной жизни» 300. А палата народных депутатов — это место «преимущественно для молодых, энергичных, инициативных депутатов, способных решать вопросы на основе высокого профессионализма и компетентности» 301.

Для многих этноидеологов положительная роль, которую традиционные институты сыграли в ходе событий, получивших наименование чеченской револю­ции, несомненна. Однако планы и ожидания по поводу совмещения, синтеза традиционных и модернистских институтов в новом чеченском обществе потерпели провал. В частности, мехк-кхел в качестве одной из палат парламента должен был способствовать укреплению авторитета палаты «молодых и энергичных профессионалов»; на самом деле, «его поддержка придавала легитимность деятельности президента», власть которого противоречила демократическим традициям чеченцев. В парламенте решения мехк-кхела соответственно традиции должны были иметь сугубо рекомендательный характер, на самом деле, его требования к парламенту о самораспуспуске были приняты к исполнению президентской властью. Т.е. традиционный институт был использован для укрепления авторитарной власти, принципы которой противоречили традиции.

Некий «упрощенческий синдром», потеря общественным сознанием ощущения сложности современного мира, характерное для любого общества в периоды его быстрой и резкой трансформации (трансенс-общества, по А.Тоффлеру), сформировлся в чеченском обществе 90-х гг. не без сильного влияния идеологов-радикалов. И практически все политические силы Чечни выступали с идеями упрощения политической структуры общества. Демократы предлагали упразднить институт президентства, президент и его сторонники — упразднить парламент. Последние при этом пошли ещё дальше, выступив с идеей упрощённого, т.е. свободного от корреляции с законом, политического действия. Так, сторонница Дж.Дудаева, прокурор республики Э.Шарипова выступила в августе 1992 г. с крайне широкой трактовкой чрезвычайного положения как периода, «когда разумное соблюдение требований закона...немыслимо»302.

Подобное отношение к легитимности не было исключительной прерогативой непосредственного окружения чеченского президента, скорее сторонники Дж.Дудаева, по существу, следовали народной практике, сохранившейся с давних времен. Речь идет о признании подавляющим большинством коренного населения республики приоритета традиционного права над государственным законотворчеством .


§5. Духовно-нравственная компонента этноидеологии

или идеологический автоимидж этноса.

Еще одной составляющей этноидеологии является духовно-нравственно, которая может проявляться в форме «автоимиджа» — идеологически оформленного представления этноса о самом себе, своих корнях, исконных природных свойствах и особенностях, устойчивой системе ценностей, ее соотношении с ценностными мирами других этносов и т.п.303 Автоимидж — это некая «этнос-концепция», которая соответствует существующему в социальной психологии понятию «Я-концепции». Разумеется, Я-концепция отлична по своей природе от идеологического автоимиджа. Первая относится к личности, второй — к групповому образованию; личность — достаточно цельный объект, автоимидж этноса — многосоставен (существует несколько разных, далеко не совпадающих идеологий и автоимиджей одного и того же этноса); личностная Я-концепция, пожалуй, не столь тесно и непосредственно зависима от меняющихся экономических, политических, ситуативно-исторических обстоятельств и т.д.

Идеологический автоимидж вообще, и создаваемый в рамках северокавказских идеологий в частности, характеризуется рядом свойств и признаков. Ему присущи, например, эклектизм, противоречивость, этноцентризм; впрочем, те же признаки в большей или меньшей степени присущи и другим этноидеологиям и создаваемым в них автоимиджам — они очень сильно зависят от места, времени, конкретной исторической ситуации).

Характерным феноменом духовно-нравственной составляющей современных северокавказских этноидеологий выступает коренизация всемирной истории. Она связана с решением весьма актуальной для транзитивного общества проблемы сочетания, совмещения прежних и новых, традиционных и модернистских ценностей. Коренизация представляет собой своеобразный методологический приём, в результате проведения которого модернистские ценности оказываются в числе исконных ценностей конкретного этноса.

Первый момент коренизации истории можно определить как нахождение идеологом информации, работающей на созданную им этнос-концепцию. Для идеолога, работающего в обществе, которое переходит с аграрной на индустриальную стадию развития, коренизация всемирной истории в качестве своей сверхзадачи подразумевает доказательство тождествен­ности ценностей модерна (западной системы ценностей), ценностям собственной архаики.

Один из типичных примеров — сопоставление адыгской (черкесской) культуры и культуры древних греков в работе К.Х.Унежева. Автор обращает особое внимание на одну из параллелей в древнегреческой мифологии и нартском эпосе, сопоставляя образы Прометея и Насренжаке, прозрачно намекая на древнось цивилизации народов Кавказа. Тот же мотив — в работе карачаевского ученого К.З.Чомаева: «язык клинописей Передней Азии, этого древнейшего очага человеческой цивилизации, оставался тайной для науки, пока изучение вайнахских языков не достигло определённого уровня»304. «Кавказ ведь самая древняя цивилизация на земном шаре за последние 50 миллионов лет, — уверенно утверждал Дж.Дудаев. — И ему должна принадлежать цивилизованность в будущем. Именно кавказские народы сохранили многовековые тради­ции нравственности, гуманности, человеколюбия, такта, интеллекта. Всевышний этот генофонд хранит»305. В данном случае полностью коренизуется не только исток истории, но и её перспектива. И здесь просматривается уже не введение модерна в традицию автохтонных этносов, а вытеснение модерна традицией.

Стремление идеологов в той или иной форме и пропорции совместить традицию и модерн в построении этнического автоимиджа неизбежно приводит к наложению друг на друга обоих этих полюсов, порождая эклектичность и противоречивость создаваемых идеологических конструкций. Это проявляется в сосуществовании в рамках одной и той же конструкции этнонационалистических и либерально-демократических, государственных и этатистских, традиционалистских и ревизионистских по отношению к традиции элементов. Но при этом сосуществование взаимоисключающих положений не означает их равноправия: традиционное начало, как правило, доминирует и «чувство этничности» продолжает оставаться системообразующим фактором в рамках любой этнонациональной идеологической конструкции.

Существенным моментом коренизационной идеологемы, развиваемой в рамках северокавказских этноидеологий, является наделение России имперскими амбициями в качестве главного вектора её истории. Эта позиция — целенаправленная установка на создание образа врага в качестве важного идеологического конструкта. Он выполняет функцию «наделения смыслом» политического действия консолидированной общности. Этот смысл истолковывается как борьба коллективного «мы» с «врагом» препятствующим достижению жизненно важной и благородной цели.

Исследователи отмечают, что, привнося и постоянно актуализируя образ врага в массовое сознание, создавая биполярную идеологическую установку, идеологи «порождают новую систему регуляции сознания и поведения людей. Радикально снижается роль и значение рационального начала. При этом подсознание человека напрямую сопрягается с коллективной установкой, диктуемой лидером, происходит сверхрационализация иррационального»306.

В построениях кавказских идеологов Россия рисуется в качестве империи, осуществлявшей и осуществляющей жесткую политику по отношению к народам региона. По мнению А.Дудаева, это является следствием российского национального идеала, идеей «третьего Рима». Этот идеал направлял «развитие истории России... и развитие психологии россиян»; «отказаться от своей кровавой истории» Россия не может до сих пор307.

И тем не менее в резких суждениях этноидеологов об абсолютно негативной исторической роли России в судьбе северокавказских этносов, о невероятных жестокостях российского государства и его «сатрапов» в отношении к этим народам, безусловно, проявляется сильный этноцентристский момент, который «подогрет» сегодня тяжелой, кризисной ситуацией в стране и ее национальных регионах, а также неуемными политическими амбициями некоторой части национальных элит. Психологическая перевозбужденность — страх, ненависть, гнев — неподходящее условие для выработки взвешенных объективных оценок реального положения вещей и действительной роли своего и иных этносов в мировом историческом процессе.

Подводя итог рассмотрению этноидеологии как составной части этнополитического процесса на Северном Кавказе, следует подчеркнуть тот факт, что этнонационализм нельзя упрощенно трактовать как призыв к архаике в качестве защитного базового инстинкта. Этноидеология активизирует этническую идентичность, признавая и подчеркивая значимость всеми признанных представлений и ценностей. Это в свою очередь отвечает базовой потребности индивида в ориентации на социальную действительность. Не следует забывать, что этнонациональные идеологии формировались и были наиболее популярны в период распада политического пространства СССР, разрушения гражданской идентичности (отнесения себя к советскому народу). Первоначально они заняли место государственной коммунистической идеологии.

Однако развитие политического процесса на Северном Кавказе позволяет обнаружить две тенденции: 1) даже в наиболее благоприятных условиях для развития этнонационализма, когда эта идеология возведена в статус государственной (в Чеченской Республике Ичкерия), она оказалась не способна выступить в качестве интегрирующей силы общества и выдвинуть созидательные цели; 2) в других республиках региона официальная политическая элита попыталась посредством интеграции в свои ряды наиболее активных лидеров и идеологов национальных движений добися спада популярности этнонационализма уже с середины 90-х гг.

Поражение этнонационализма закономерно вызвало среди радикалов стремление к поискам другой идеологии. Теперь к ней стали предъявляться иные требования, а именно, она должна была обладать ярко выраженным интеграционным потенциалом. Именно поэтому с середины 90-х гг. наблюдается постепенная смена «идеологических вех»: этнонационализм, направленный на обособление этнических сообществ, конкурирующих между собой, постепенно стал вытесняться религиозной идеологией радикального содержания — ваххабизмом, претендующим на функцию интеграции региона в целом на антироссийской почве.

Данная тенденция является знаковой: она лишний раз доказывает идеократический характер политического процесса на Северном Кавказе, востребованность здесь интеграционной идеологии.


ВЫВОДЫ

  1. В процессе модернизации полиэтничного общества возникает ряд объективных предпосылок, способствующих возникновению феномена этомобилизации под которым понимается организация действий (в том числе и манипулятивных), направленных на этническое самоутверждение и самоопределение. Этномобилизация базируется на пропаганде этнонациональной идеологии.

  2. Этнонациональная идеология, как и идеология вообще, — это двойственное, противоречивое по своим характеристикам описание социальной реальности, продуцируемое интеллектуально-духовными элитами конкретного общества и ориентированное на мобилизацию социальных сил к выполнению преобразований или сохранению определенного состояния общества. Идеология характеризуется как объективными, так и субъективными, как истинными (адекватными), так и ложными (превратными, искаженными, фантастичными), как полезными, благоприятными, так и вредными, опасными для жизни общества моментами.

  3. Этноидеология может быть определена и описана в различных ракурсах: как совокупность определенных составных частей, как система некоторых важнейших признаков и свойств, как совокупность «идеологем» — своеобразных «единиц» целостной идеологической конструкции, представляющих собой определенным образом оформленные, опирающиеся на некоторое психологическое основание, наделенные конкретным идеологическим вектором и более или менее теоретически обоснованные идейно-понятийные «узлы», или блоки.

  4. Эффективность идеологического воздействия максимизируется за счет сознательного использования фактора этничности. Эксплуатация чувства этничности осуществляется посредством использования в идеологических конструкциях так называемых «генетической» и «менталитетной» идеологем, которые корреспондируют одна с другой. В нормативной части идеологии это явление представляет собой требование сохранения генетического (биологического) и менталитетного (психологического) субстрата этноса в условиях трансформации последнего.

  5. В этнонациональных идеологиях происходит большее или меньшее дистанцирование от традиционных моментов этнического хозяйствования с одновременной консервацией ряда сущностных характеристик последнего. Экономические идеи северокавказских идеологов ориентированы на смягчение имущественного и профессионального расслоения за счет согласования экономических преобразований с общинными, политическими и моральными требованиями, выраженными в их идеологических конструкциях.

  6. Политическая составляющая северокавказских этноидеологий является сегодня ведущей среди прочих компонентов, что обусловлено конкретно-историческими обстоятельствами — современным состоянием российского общества, его чрезвычайной политизированностью. Наибольшее развитие политическая подсистема в этноидеологических конструкциях получила на чеченской почве ввиду особой, сепаратистски ориентированной активности ее политических лидеров и идеологов. Политическая компонента создаваемых здесь этноидеологических конструкций характеризуется двойственностью, в частности, наличием в ней взаимопротиворечивых идеологем — «государственной» и «родовой».

  7. Одной из составляющих этноидеологии является духовно- нравственная, которая может проявляться в форме «автоимиджа» — идеологически оформленного представления этноса о самом себе, своих «корнях», исконных природных свойствах и особенностях, устойчивой системе ценностей, ее соотношении с ценностными мирами других этносов и т.п.

  8. Стремление идеологов в той или иной форме совместить «традицию» и «модерн» в построении этнического автоимиджа приводит к наложению друг на друга обоих этих полюсов, порождая эклектичность и противоречивость создаваемых идеологических конструкций. При этом сосуществование взаимоисключающих положений не означает их равноправия: традиционное начало, как правило, доминирует и чувство этничности продолжает оставаться системообразующим фактором в рамках любой этнонациональной идеологической конструкции.


Вопросы для самоконтроля

  1. Дайте определение идеологии и этнической идеологии.

  2. Какими признаками обладают идеологии (этноидеологии)?

  3. В чем проявляется эклектизм и противоречивость современных этнических идеологий на Северном Кавказе? Укажите причину этих явлений.

  4. Каковы основные компоненты этнической идеологии?

  5. Каковы особенности идеологических конструкций современных северокавказских этноидеологов? Как сочетаются в них националистичные (этноцентристские) и интернациональные моменты?

  6. Перечислите и разъясните содержание типичных идеологем, входящих в современные северокавказские этноидеологические конструкции.

  7. Что такое «примордиальные характеристики» этноса и как это понятие использовалось в идеологической и политической борьбе на Северном Кавказе?

  8. Что такое идеологический автоимидж этноса?

  9. Что понимается под коренизацией мировой истории в рамках северокавказских этноидеологических конструкций?

  10. Какую смысловую нагрузку в этноидеологиях несет историческое знание?



Лекция 15.

Институт образования: особенности функционирования

в этнополитическом процессе на Северном Кавказе.


Территориальное изменение организации социального пространства в качестве одного из важных следствий имеет изменение коллективных представлений о нем, что часто вызывает разрушение сложившейся ранее идентичности. Под социальной идентичностью понимают процесс стихийно формирующегося самопричисления и самоотождествления индивида с той или иной социальной группой или общностью (классом, этносом, нацией), в результате чего происходит усвоение норм и ценностей этой группы (общности). Наиболее общей идентичностью для современного человека выступает национальная. В отечественной научной литературе последних десятилетий разводится содержание национальной и этнической идентичности. Понятием нация определяется обычно государственная форма объединения людей. Нация понимается как согражданство. Эта трактовка в современный политический дискурс России пришла из стран Западной Европы. Этническая идентичность задается человеку фактом рождения и воспитания в этнической среде, где формируется умение говорить (на родном языке), определяются нормы поведения, ценности и установки. В этом плане этничность выступает как аскриптивная, т.е. приписанная, унаследованная рождением характеристика личности.

Национальная и этническая идентичность отличаются не только широтой референтных групп (национальная идентичность — отождествление индивидом себя всегда с большей по численности и территориальной организации общности, чем этническая), но и способом формирования. Известный отечественный ученый В.Межуев говорил: «Нация, в отличие от этноса, — …это то, что дано мне не фактом моего рождения, а моими собственными усилиями и личным выбором. Этнос я не выбираю, а нацию — выбираю, могу выбрать... Нация — это государственная, социальная, культурная принадлежность индивида, а не его антропологическая и этническая определенность» 308.

С этой точки зрения можно отметить, что в границах СССР на протяжении всей истории существования этого государства активно и целенаправленно формировалась в качестве гражданской идентичности представление о «советскости» («советский человек»), но при этом игнорировалось, а периодически и запрещалось поддержание этнической идентичности. В отличие от стран Запада и США, где утвердился подход, сочетающий наличие у населения разных этнолингвистических идентичностей при доминировании единой национальной (политической, гражданской), в странах бывшего СССР традиционно утверждалось представление о том, что нацию формируют этнокультурные сообщества. Советский как гражданская идентичность, формировавшаяся в СССР, включала в себя не только государственнический аспект, но и идеологический, поскольку политическая система СССР выстраивалась на основе коммунистической идеологии. Поэтому реорганизация СССР, отказ на государственном уровне от коммунистической идеологии и возникновение на его территории новых государственных образований, в России как правопреемнице советского государства вызвали кризис идентичности.

В северокавказском регионе этот кризис повсеместно вызвал формирование этноидеологий, важной составной частью которых было утверждение этнической идентичности и ценности государственного строительства на этнической основе.

В качестве одного из механизмов политики суверенизации республик Северного Кавказа, включающей нацеленность на возрождение самобытной культуры народов, является изменение языковой ситуации. Во всех республиках в 1991-1992 гг. были приняты законы «О языке» и «Об образовании». С этого момента начинается активное обсуждение и предпринимаются различные шаги по формированию национальной школы.

Сложность политической обстановки в регионе требует рассмотрение проблемы образовательной политики в разных аспектах.

Для понимания условий, определяющих состояние и перспективы национального образования в регионе, необходимо хотя бы кратко остановиться на некоторых исторических предпосылках происходящих в настоящее время процессов.


§ 1. Национальное образование

на Северном Кавказе: исторический аспект

Присоединение Северного Кавказа к России автоматически повлекло за собой распространение христианства, а в связи с этим и распространение миссионерских школ. Первые такие школы были открыты при духовных миссиях, на территории нынешней Северной Осетии. Отметим, что к этму времени в некоторых районах Северного Кавказа, в частности, в Дагестане, уже функционировали достаточно многочисленные исламские учебные заведения — мектебы и медресе. Активизация мер российской администрации в области образования в данном районе была связана с необходимостью подготовки целого штата государственных чиновников.

Важным событием в деле образования в регионе явилось открытие в Ставрополе в 1837 г. гимназии, первого светского среднего учебного заведения в крае. Ставропольская гимназия имела особую, отличную от остальных гимназий империи, программу обучения, которая объяснялась ориентацией на подготовку кавказского чиновничества. Здесь изучались местные языки, а обязательный в империи латинский имел статус факультативного. Вместе с созданием кавказского наместничества и назначением наместником М.С.Воронцова отмечается активность в области образования в крае. Воронцов объединил в одном управлении учебные заведения Северного и Южного (Закавказья) Кавказа, т.е. предпринял меры к централизации школьной политики. Он же сделал обязательным ежегодное поступление в университеты империи воспитанников Ставропольской гимназии из кавказцев. С учетом специфики программы обучения в гимназии, ее воспитанникам предоставлялся льготный год для адаптации к условиям университета. Воронцов вверенной ему властью подчинил себе образовательную систему в крае и построил ее отличным от империи образом. Специфическое отличие школьной системы на Кавказе виделось в ее ориентации на потребности края и учете этнокультурных особенностей местных жителей. Император поддержал этот курс наместника.

М.С.Воронцов предпринял также попытку создать сеть государственных школ для мусульман для обучения детей русскому языку. Первая такая школа была открыта в Дербенте в 1849 г. Кроме того, наместник способствовал отправлению детей знатных горцев на обучение в кадетские корпуса. Воронцов имел намерение привлекать в качестве учителей в край выпускников Казанского университета. В условиях продолжающейся Кавказской войны школы открывались при армии.

Отличительными чертами образовательной политики Воронцова были:

- требование обучения русских хотя бы одному из языков кавказских народов;

- требование отбирать учеников не по сословному происхождению, а по способностям;

- отстаивание позиции, согласно которой успешность управления краем связывалась с наличием в администрации чиновников с высшим образованием из представителей кавказских народов.

Организация кавказской школы рассматривалась Воронцовым как важнейший рычаг регионального управления, средством решения сложнейших политических задач. Однако в правительственных кругах эти взгляды и действия Воронцова жестко критиковалась: в них усматривали возможность отделения Кавказа интеллигенцией, сформированной из местного населения. Свою позицию оппоненты мотивировали тем, что образованные слои кавказцев при их достаточном количестве не смирятся с властью империи.

В 50-х гг. начинается отход от принципов образования, намеченных Воронцовым, в первую очередь это коснулось социального состава учащихся. Новый наместник Кавказа, А.И.Барятинский, принимает устав для нового типа учебных заведений — горских школ (1859). Их цель — распространение гражданственности и грамотности между покорившимися мирными горцами. Согласно уставу ужесточались требования к социальному составу учеников: ими могли стать только дети состоятельных и знатных горцев. Обучение велось на русском языке, преподавание родного языка не предусматривалось.

Итак, в исследуемый период на региональном уровне обозначились две основные тенденции в образовательной политике правительства: региональное развитие образования и унификация учебных систем Кавказа и России. Первая тенденция была связана с деятельностью Воронцова, вторая набирала силу в 50-х гг. В 60-е гг. система образования России претерпевает реформирование. В 1867 г. учреждается новое положение об образовательном округе на Кавказе. В его ведомство переходили все школы, мужские и женские, частные и народные и пр., за исключением церковных. Реформа образования закрепила во всех школах империи преподавание на русском языке. “В 1866 г. был составлен проект преобразований учебных заведений на Кавказе и за Кавказом. Он декларировал цель “введения на Кавказе и за Кавказом той же системы народного образования, которая введена уставом гимназий и прогимназий 1864 г.”309 (т.е. произошел поворот в сторону системы унификации).

Выстрел Каракозова 4 апреля 1866 г. спровоцировал ужесточение внутренней политики правительства, в том числе и в сфере образования. Во главе Министерства народного просвещения стал Д.А.Толстой, известный своими консервативными взглядами. Он обратил внимание на цели “инородческого образования”: “сближение инородческих племен с господствующим русским населением, постепенное слияние их с русской цивилизацией”. Он считал, что эта цель медленно достигалась, потому, что использовались неподходящие средства 310.

Новую систему просвещения инородцев разработал профессор Казанского университета Н.И.Ильминский. Она предполагала просвещение инородцев с помощью православных миссионерских школ, в которых первоначальное обучение должно было вестись на родном языке с одновременным изучением русского и последующим переводом обучения на русский язык. Однако, с точки зрения Я.М.Неверова, бывшего попечителем Кавказского учебного округа уже много лет, эта система для Кавказа была неприемлема. Во-первых, разноконфессиональный состав обучающихся, делал невозможным совмещение учебной и миссионерской школ; во-вторых, многонациональный состав учеников не позволял вводить первоначальное обучение на родном языке. На практике в кавказских школах обучение велось сразу на русском учителями, владевшими одновременно несколькими кавказскими языками. Эта практика оказалась эффективней.

В начале 70-х гг. власти перестали вырабатывать особые положения для Кавказского учебного округа, избрав централистский путь развития школы. В период руководства Толстого обозначилась тенденция к постепенной ликвидации льгот, предоставлявшихся прежде местным детям (приступить к обучению первоначально на родном языке, преподавание родного как самостоятельного предмета, освобождение от изучения трудного латинского). Появилась четкая установка брать на обучение равное количество русских и горских детей, вторая установка — утилитарно-хозяйственная — имела целью готовить детей к производству в различных отраслях хозяйства. Исходя из этого для горских народов образование ограничивалось преимущественно реальными учебными заведениями, а классическое и полуклассическое образование, которое давало возможность для дальнейшего обучения в университетах, рекомендовалось преимущественно православному населению.

В 70-х г. установка министерства переносила главное внимание на начальное обучение, усматривая в нем главный рычаг имперского влияния, средство «обрусения инородцев». Вместе с тем министерство Толстого возвращалось к принципам сословной школы, что существенно сокращало возможности политики ассимиляции. В этот период подчеркивалась абсолютная ненадобность включения в обучение местных языков. В отдельных школах его вводили только по специальному разрешению наместника, который и определял объем часов обучения.

Кавказский учебный округ перешел в подчинение Министерства народного образования в 1881 г. и с этого момента система образования в крае окончательно приняла формы унифицированной российской школы.

Итак, целью развития образования на Северном Кавказе на протяжении второй половины XIX в. являлось стремление к унификации образовательного пространства на основе русской школы. Вопросы образования на Северном Кавказе рассматривались правительством с точки зрения укрепления имперский государственности и русификации всех живущих на территории государства народностей и племен, говорящих не на русском языке.

Революционные события первой половины XX в. вновь поставили на повестку дня проблему национальной школы. 16 октября 1918 г. принимается декрет ВЦИК «О единой трудовой школе РСФСР», а 31 октября 1918 г. — постановление Наркомпроса РСФСР “О школах национальных меньшинств”. Согласно первому вводились две ступени школы: первая (пятилетний курс) — для детей от 8 до 13 лет; вторая, (четырехлетний курс) — для детей от 13 до 17 лет. Постановление предусматривало, что все национальности пользуются правом обучения на родном языке в школах обеих ступеней.

20-е гг. характеризовались борьбой за создание письменности национальных языков с муллами, отстаивавшими необходимость сохранения и изучения арабской письменности. Во второй половине 20-х гг. утвердилась письменность многих кавказских языков на латинской графической основе, что способствовало расширению преподавания родных языков (составлению учебников, подготовки учителей и пр.). Например, к 1925 г. сеть школ только в Кабарде и Балкарии увеличилась в 3,5 раза, а количество учеников — в 5. Но особенно примечательными были достижения в развитии национальной школы: если до Октябрьской революции школ не было вообще, то к 1925 г. их насчитывалось 88 из 158 ( 63 в Кабарде и 25 — в Балкарии) 311.

В 1932/33 г. на Северном Кавказе вводится всеобщее обязательное обучение, а к началу 40-х гг. — осуществлен переход на всеобщее семилетнее образование. В 30-е гг. на Северном Кавказе начинается подготовка собственных кадров учителей. В эти годы, по замечанию кавказских педагогов, перед школой ставились в первую очередь социально-производственные задачи: она должна была давать учащимся объем знаний, необходимый для участия в индустриальной сфере производства 312. В 1936 — 37 гг. осуществлен перевод письменности кавказских языков на русскую графическую основу. В марте 1938 г. было принято постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б) об изучении русского языка в нерусских школах страны, которое определяло единые требования к объему знаний и навыкам по русскому языку.

В послевоенные годы было обращено внимание на недостаточно высокий и качественный уровень образования в республиках. Это проявлялось, в частности, в небольшом количестве среди студентов вузов представителей коренных национальностей. Так например, в 1948 г. в Кабардино-Балкарском педагогическом институте из 599 студентов насчитывалось только 56 кабардинцев, а в Нальчикском сельхозтехникуме кабардинцы составляли 7% от общего количества студентов, среди учителей с высшим образованием было только 7% кабардинцев 313.

Преодоление этой тенденции виделось в усилении подготовки учащихся по русскому языку и математике, слабые познания в которых выступали препятствием для продолжения образования.

Законом “Об укреплении связи школы с жизнью и о дальнейшем развитии системы народного образования в РСФСР”, вышедшем после ХХ съезда партии, родителям было предоставлено право выбора языка обучения своих детей. В 1960 г. в регионе открывается начальное обучение в нерусских классах с русским языком обучения. В 1965/66 гг. уже все первые классы начальной школы в республиках были переведены на русский язык обучения. По мнению Ш.Ш.Чеченова, перевод обучения на русский язык резко повысил качество его знания у детей начальной школы 314.

Анализ истории развития образования на Северном Кавказе в советский период показывает, что первоначально введение национального образования являлось необходимой ступенью в подготовке населения к овладению индустриальными профессиями и формированию единого гражданского сознания населения страны. Национальное образование, которое понималось как обучение на родном языке, распространялось сначала только на начальную школу, а в последующем было вытеснено и из этой области. Эта тенденция реализовывалась по мере освоения русского языка как государственного взрослым населением этнических регионов страны. Таким образом, само национальное образование рассматривалось как вынужденная и достаточно краткосрочная мера.

Краткий экскурс в историю развития образования на Северном Кавказе показывает постоянно воспроизводящуюся в той или иной форме проблему национального образования. Вновь эта проблема возникает и обсуждается в России 90-х гг., но теперь несет иную смысловую нагрузку.


§ 2. Национальная школа сегодня: в поисках смысла и формы

Социально-политическая и экономическая ситуация в республиках Северного Кавказа в 90-х гг. для развития национального образования принципиально изменилась. Теперь национальные языки получили статус государственных, и эта ситуация переориентировала рассуждение о цели и задачи национального образования. В Министерстве образования РФ была разработана концепция национального образования. В ней указывалось, что «под национальной школой понимается система образования детей, подростков, строящаяся на принципе их включения в родную этнокультурную традицию с целью становления новых поколений ее носителей и творческих продолжателей на основе полноценного владения родным языком».

Данная программа исходной предпосылкой имеет утверждение права каждого ребенка быть воспитанным в своей этнокультурной традиции. А поэтому в содержании образования помимо общероссийского стандарта должен быть весомо представлен национальный компонент: под которым имеются в виду родной язык и литература, история народа и края («родиноведение»), включая знакомство с традиционным укладом жизни, искусством, народными промыслами и видами спорта.

Сегодняшнее осмысление проблемы национального образования в республиках России воспроизводит обсуждение этой же проблемы российскими педагогами конца XIX — начала XX вв., но только применительно к русскому образованию. Известные отечественные педагоги, такие как К.Д.Ушинский, В.Н.Сорока-Росинский настаивали на том, что главная цель национального образования в качестве своей главной цели должно иметь возвращение к культурным началам своего народа. В.Н.Сорока-Россинский рассматривал развитие российского образования на фоне социального развития в целом. Наблюдая распад традиционной русской деревни, утрату семейной преемственности, он приходит к выводу о том, что в этих условиях именно школа должна взять на себя функции утрачиваемые семьей, в частности, заботу о сохранении социального здоровья нации. Интегрирующую роль при этом должна сыграть русская национальная культура, призванная объединить многочисленные народы России. Он подходил к вопросу национального образования с точки зрения воспроизводства национального своеобразия народа. Именно этим своеобразием должны определяться цели и особенности образования и воспитания. Идея Просвещения о том, что воспитание человеческой личности требует отказа от привязанности к локальной культуре, им принципиально отрицается: в основе образования и воспитания должна лежать национальная идея, так как нельзя служить общечеловеческому, не выполняя долга перед Родиной.

Совсем иной подход к трактовке национального образования был предложен другим известным ученым-педагогом С.С.Гессеном. Он считал, что идея национального не существует в завершенном виде: нация «не есть готовая субстанция, неизменное существо которой может быть выражено каким-нибудь принципом». Жизнь нации — непрерывное развитие, сопровождающееся расширением разрешаемых нацией задач, выдвижением новых задач и новых целей деятельности 315.

Если К.Д.Ушинский ориентировал национальное образование на прошлое как идеал и образец, то Гессен был против односторонней ориентации на историческое прошлое и некритическое использования понятия «народный дух». Он считал, что каждое новое поколение включается в историческую жизнь своего народа и осваивает то духовное достояние, которое было создано многими предшествующими поколениями. Однако сохранение одного предания (прошлого) недостаточно для полноценного развития народа, для этого требуется активное развитие культуры, связанное с культурной новацией. «Только преумножая культурное достояние предков, можно его сохранить, ибо дела предков живут не в нашей пассивной памяти, но в наших творческих усилиях и достижениях… В этом смысле мы и говорим, что предание как сохраненное в настоящем прошлое, возможно только как возвышающееся над временем здание» 316.

Итак, перед нами два подхода к содержанию национального образования, которые огрубленно можно представить как альтернативу: воспроизведение в новом поколении историко-культурного образа этноса (К.Д.Ушинский) или трансляция через школу этнокультурной традиции для дальнейшего социального развития этноса, отрицающего во многом его конкретно-исторические черты (С.С.Гессен).

Эта же альтернатива присутствует в сегодняшнем обсуждении педагогами целей национального образования. Подробна она рассмотрена в работах А.А. Сусоколова. Он показывает, что сегодняшние споры педагогов корнями уходят в неотрефлексированное представление о природе самого этноса. Одна сторона исходит из позиции неизменности примордиальной природы этноса, которую и следует транслировать современной школе в условиях распада первичных этнических структур, происходящих под влиянием урбанизации и индустриализации. Любое отклонение от воспроизводства этнического "архетипа" может в принципе вести к исчезновению этноса как целостности. Поэтому основная задача национальной школы должна состоять в возрождении как можно в более полном объеме утраченных элементов традиционной культуры или всего этнокультурного комплекса.

Другая направленность национального образования предлагается авторами информационной концепции этноса, еще не получившей должного осмысления теоретиками-педагогами. Этот подход трактует сохранение и воспроизводство этничности как способа организации социальной группы исходя из потребности индивида в определенной психологической стабильности, в устойчивости правил межличностного общения; этничность выступает с этой позиции в функции культурных стандартов, задающих ориентиры личности в современном обществе. Исходя из этой концепции задачи национальной школы видятся в следующем:

  1. поддержание этнической идентичность за счет воспроизводства элементов культуры, являющихся как бы символом данного этноса (в первую очередь это касается соционормативных и художественно-эстетических элементов культуры).

  2. обеспечение адаптации этноса к новым социально-по­литическим и экономическим условиям, что требует обучения школьников необходимым для этого навыкам с учетом специфики развития данного конкретного этноса.

  3. передаче информации, необходимой для сохранения и стабилизации общероссийской цивилизации как естественной среды выживания и возрождения культур малых и средних этносов России 317.

Формирование национальной школы наряду с выделением задач, предполагает концептуализацию ее смысла и цели. В зависимости от этого выстраивается соотношение общероссийского образовательного компонента (базового стандарта) и регионального компонента. На волне суверенизации в республиках Северного Кавказа многие считали необходимым построение национального образования для решения социокультурных проблем этноса, т.е. восстановления и трансляции утрачиваемой культуры и, что не менее важно, консолидации на базе образовательного института этнической общности. Однако постепенно эти установки менялись на иные: национальное образование стало рассматриваться как дополнительное по отношению к общему среднему образованию.

Эти колебания проявляются в первую очередь при рассмотрении образовательного процесса на уровне начальной школы, которая переводится (или не переводится) на национальный язык образования, здесь основная болевая точка. Язык вводит в мир этнической культуры, но он же является средством приобщения индивида к общечеловеческой культуре. Не случайно задачи индустриализации и быстрого подъема общекультурного (в социально-экономическом плане) развития населения национальных регионов России в советский период выдвинули на первый план освоение русского языка. В условиях запаздывающего социально-экономического развития основного большинства народов СССР и России эти функции выполнялись различным языками — этническим («родным») и русским.

В настоящее время, когда основное большинство представителей различных народов России сформировано в условиях устойчивого билингвизма318, родители сами выбирают язык обучения своих детей, что закреплено в законе об образовании. Этот выбор вносит существенную корректировку в реализацию модели национального образования. Большинство родителей, проживающих в городах, отдают предпочтение обучению не на родном языке, а на русском. Эта позиция легко объясняется заботой о последующей социальной мобильности детей, их возможности получать дальнейшее образование и трудоустройство, в том числе и за пределами той или иной республики.

В этой ситуации национальная школа сохраняется, как правило, в сельской местности. Эта тенденция просматривается во всех республиках, где разрабатываются концепции национального образования319. Поэтому главной базой национальной культуры выступают жители села, и именно здесь посредством системы образования гарантируется «сохранение культурных традиций народа» и «национальное возрождение».

Однако в сельских национальных районах этническая культура воспроизводится функционированием сельских общин и сохраняющих пока свою устойчивость семей. В сельских поселениях, отличающихся высокой устойчивостью населения, воспроизводящего нормы межпоколенного взаимодействия в повседневной жизни, сохраняется большой потенциал трансляции этнической культуры.

В октябре-декабре 1996 гг. при поддержке Российского фонда гуманитарных исследований320 мы проводили изучение проблем национальной школы в трех республиках региона — Адыгее, Кабардино-Балкарии и Карачаево-Черкесии. В силу того, что перед национальной школой стоит задача возрождения и развития этнической культуры, основной нашей целью проекта было изучение проблем национальной школы не по республикам, а по этносам. Исследование проблемы развития национальной школы адыгского этноса (т.е. адыгейской, кабардинской и чер­кесской национальных школ), предполагало не только анализ документальной базы школ, но и изучение общественного мнения учителей и родителей по проблемам национальной школы, а также уровень потребностей учащихся 10-х классов в более глубоком освоении национальной культуры. Всего было опрошено 465 учащихся, 246 родителей и 167 учителей по квотной выборке, учитывающей пропорции этноса по республикам.

При опросе школьников в разных республиках обнаружилось, что основной поток информации об истории и культуре народа они получали прежде всего от родителей. Так ответили на этот вопрос 90% школьников. Эту позицию, но в несколько меньшем масштабе, разделяют и опрошенные родители (69,6%). В домашней обстановке подавляющее большинство опрошенных детей используют родной язык (78,3%), десятая часть опрошенных (10,5%) пользуется наряду с родным еще и русским языком, и только 11,2% школьников указали, что в домашнем общении они используют русский язык.

В сельских школах рассматриваемых республик образовательный процесс отличается не только устойчивостью кадрового состава учителей, но и тем, что сами учителя чаще всего являются коренными жителями данных населенных пунктов. Из этого следует, что образовательная деятельность учителей является естественным продолжением и дополнением социализации молодежи, осуществляемой в традициях национальной культуры в рамках самих сельских общин. Иными словами, укреплять бытование национальной культуры на селе еще и с помощью института образования в настоящих условиях нет особой необходимости. Вместе с тем перевод сельских школ на родной язык обучения остро поставил проблему русского языка. Большая часть старшеклассников, участвовавших в опросе(48%), отметила в качестве языка школьного общения — русский (а 27% наряду с ним указали и на родной язык). Опрошенные десятиклассники не обучались в начальной школе на родном языке, а изучали его в качестве предмета. Эта методика образования в качестве результата дала формирование устойчивого билингвизма у юношества.

Иной результат обнаруживается у детей, обучавшихся в начальной школе на родном языке. При неформальном общении они используют родной язык, но на коммуникативном уровне возникает проблема с русским языком. Это показала комплексная проверка организации изучения русского языка в национальных школах КБР, которую республиканское Министерство образования проводило уже в 1995 г.: «Проверка показала, что в большей части упражнений учебников содержится до 10-15 слов, значение которых учащиеся не понимают. Поэтому с заданиями и упражнениями дети не справляются. …В тех случаях, когда члены комиссии предлагали учащимся 5-6-х классов найти в школьном толковом словаре слово, прочитать статью о нем и объяснить его значение (на русском языке), большая часть учащихся с этим заданием не справилась» 321. Не трудно догадаться о тех сложностях, с которыми сталкиваются преподаватели математики, естествознания и других дисциплин, которые преподают эти предметы в школе 2-ой ступени на русском языке.

Большая сохранность этнокультурной традиции на селе, по сравнению с городом казалось бы, свидетельствует о том, что задача укрепления этнической традиции и этнической идентичности средствами школы должна решаться прежде всего в городской среде. В сельских школах, расположенных в социальной среде, воспроизводящей этнокультурную традицию, напротив, должен быть усилен общероссийский универсальный компонент образования. Но в настоящее время имеет место обратное явление: национальные школы утвердились в сельской местности, городские же — этнический компонент образования вводят на принципах факультативных занятий. Такой подход закладывает основы для углубляющегося образовательного разрыва между выпускниками сельских и городских школ (имеется в виду разрыв по уровню образования и ценностным ориентациям учащихся). Тем самым национальное образование становится частью механизма усугубления и закрепления социального расслоения.

Возможно поэтому подавляющее большинство учителей рассматривает организацию национальной школы по модели дополнительного образования к общему среднему. Целью такого типа национальной школы является не столько специальная забота о трансляции культуры этноса, сколько стремление через систему образования «вписать» молодое поколение в современное состояние общества, ориентировать молодежь на освоение не локальной культуры, а мировой. Эта позиция не тождественна национальному нигилизму, скорее здесь наблюдается инструментальный подход к языкам как средству освоения культуры. Поэтому учителя дифференцировано подходят к изучению языков: национальная культура должна осваиваться учениками на родном языке, а учебные предметы «универсальной» культуры (математика, естествознание и т.п.) предполагают использование более разработанного для этих целей русского языка. Он же требуется и для освоения общероссийского культурного наследия.

Это отношение своеобразно проявляется в образовательной практике. Исследование языковой ситуации в Северной Осетии, например, позволило сделать следующий вывод: «Относительная функциональная мощность осетинского языка в последнее десятилетие изменялась парадоксальным образом: наращивались институциональные ресурсы языка в таких важных сферах, как школьное образование, книгоиздание, телевещание, но, одновременно продолжалось сокращение доли осетин, лучше владеющих национальным языком, чем русским. Т. е., поведенческий сдвиг здесь явно запаздывает за сдвигом институциональным» 322.

Рассмотрение современного процесса формирования национальной школы в различных республиках Северного Кавказа показывает ее научную не проработанность. Как отмечают специалисты: идея национальной школы «реализуется не как научно отрефлексированная образовательная модель, а как спонтанная педагогическая практика»323. Проблемы национальной школы обсуждают преимущественно педагоги и изредка — лидеры национальных движений и партий.

Вместе с тем следует подчеркнуть, что в условиях модернизации, которую различные народы России переживают по-разному, формирование модели национальной школы объясняется не только политической конъюнктурой или заботой о сохранении языка. Задача национальной школы значительно масштабнее: в современное (т.е. индустриальное, модернизированное) общество нельзя войти, отказавшись от ценностного этоса (паттерна) культуры, поскольку жесткая конкуренция, характерная для этого общества, может привести к развязыванию «войны всех против всех» во имя реализации частного интереса. Этнокультурные нормы выступают в качестве мощной системы «сдержек и противовесов», предупреждающих этот ход событий.

В середине 80-х гг. в работах известных современных социологов А.Турена и С.Эйзенштадта наметилось изменение концепции модернизации. Эти ученые стали отстаивать идею «модернизации в обход «модернити», т.е. культуры развития западного буржуазного общества, характеризующейся рационализмом, сциентизмом, стремлением к техническому прогрессу и росту материального благосостояния.

Они подчеркивали, что духовные предпосылки, необходимые для движения традиционного общества к индустриальному, не охватывают всего объема западной культуры и не обязательно включают такие черты как индивидуализм. Пример Японии — яркое подтверждение тому.

«Новая парадигма модернизации основывается на следующих положениях: 1) значимости сложившихся социокультурных типов как основ устойчивости и самостоятельности общества; 2)устойчивости ценностно-смысловых факторов в регуляции как политической, так и хозяйственной жизни; 3) большей вариативности институциональных, символических и идеологических интерпретаций, которые различные общества и цивилизации дают реальным процессам модернизации» 324. Согласно этой модели мир уже не видится моноцентричным. Современная цивилизация, хотя и зарождается в Европе, постепенно распространяется по всему миру, оказывая воздействие на другие регионы, но они имеют собственную динамику и самобытные формы реакции на «вызов» центра и различными путями трансформируются в современную цивилизацию.

Традиционные культурные ценности и нормы, специфические особенности сознания людей признаются на новом этапе важным фактором развития, хранилищем форм поведения, символов и общезначимых смыслов, обеспечивающих его стабильность и непрерывность. С.Эйзенштадт показал, что поспешный отказ от традиционных ценностей, норм и институтов приводит к срывам модернизации и попятному движению назад. Использование в реформах таких факторов, как клановая лояльность, большая семья, родственные и этнические связи, отношения патернализма может обеспечить их устойчивость и органичность. Этот ученый доказывает, что успех модернизации может быть обеспечен только при условии формирования интегрального уровня смыслов и ценностей, на котором разнородные элементы и ориентации, обеспечивающие изменения, могли бы конструктивно взаимодействовать как структурные составляющие качественно нового целого.

Центральной проблемой в этом случае оказывается поиск конкретного пути модернизации традиционного общества к производящей индустриальной экономике, которая предполагающей единство экономических и социокультурных факторов, традиционных и современных ценностей и институтов.

Сжатый по времени и высокий по темпам процесс экономической интеграции России в экономику западного мира, приводит к быстрому разрушению ее собственной культурной традиции и дает толчок этой тенденции и в этнических регионах. Это проявляется уже на уровне сопоставления ценностей городской и сельской молодежи республик, доминант в мотивации труда. Разработка и последующая реализация концепции национальной школы должна быть направлена прежде всего на решение задачи воспроизводства этнокультурного паттерна. Дело не в том, чтобы дети знали язык и обычаи предков, а в том, что без этой основы невозможна оптимальная трансформация общества по пути индустриализации. При такой постановке вопроса национально-региональный компонент образования — отнюдь не «довесок» к федеральному, а средство защиты этнической культуры. Ее сохранение имеет и прагматическую цель, — обеспечение социкультурной основы для движения общества по пути модернизации.

Итак, формирование национальной школы в современной России, и, в частности в республиках Северного Кавказа, отвечает сегодня на новые запросы общества. В отличие от предшествующих десятилетий национальное образование имеет не столько утилитарно-практическую нагруженность, сколько выступает в качестве самоценности. Оно направлено на формирование этнической идентичности и трансляцию этнической культуры, понимаемой как совокупность соционормативных и художественно-эстетических элементов. Вместе с тем такое понимание содержания национального образования применительно к современным реалиям Северного Кавказа таит в себе и большую опасность.


§3.Национальная школа в контексте этнополитической ситуации

Расссмотренный в предшествующих разделах материал позволяет говорить о том, что современные этнополитические отношения на Северном Кавказе характеризуются усилением тенденции к внутриэтнической консолидации и межэтническому обособлению — будь то в форме стремления к собственной государственности (чеченцы, ингуши, кумыки, лезгины и др.) или в форме этнокультурного обособления. В основе процессов внутриэтнической консолидации народов данного региона лежит нерешенность проблем, имеющих особое значение для функционирования этносов: восстановление права на историческую родину и воссоединение «разорванных» частей этноса. Однако эта тенденция в условиях объективно сложившейся социально-экономической и административно-политической обстановки в регионе чревата дальнейшим ухудшением межэтнических отношений и углублением противостояния народов. Дело в том, что ключевые проблемы региона — территориальный вопрос и проблема экономической отсталости — не решаются на уровне отдельных республик или на уровне этнической элиты отдельных народов.

Указанные объективные обстоятельства свидетельствуют о не перспективности сохранения замкнутого (ограниченного рамками республик) культурного пространства и требуют поиска модели межкультурного взаимодействия народов. Без этого практически невозможно решение стоящих перед ними сложных жизненных проблем. Между тем переход каждой из республик к модели национального образования пока что не только не способствует развитию тенденции культурного сближения народов, но напротив, тормозит его, поскольку акцентирует внимание на локальной культуре.

Изучение образовательных установок школьников трех республик (РА, КБР, КЧР) показывает тяготение к внутриэтнической консолидации адыгейцев, кабардинцев и черкесов, что проявляется, в частности, и в значительном интересе к изучению истории и культуры адыгов. Свое желание посещать дополнительные занятия в группе для углубленного изучения культуры своего народа выразили почти 70% учащихся из числа опрошенных. Более того, при возможности обучаться в специализированной школе по этому профилю, учащиеся выбрали бы именно ее. Такая ориентация детей совпадает с ориентацией их родителей: 98,7% опрошенных родителей в КБР и 99% родителей в РА и КЧР хотели бы расширить знания детей о культуре своего народа. При этом большая часть родителей соглашается для реализации этой цели и с дополнительной учебной нагрузкой, и с необходимостью оплаты дополнительных занятий в этой области (56,6 % родителей в КБР и 67% в РА и КЧР).

Школьникам было предложено выбрать те направления в изучении культуры своего народа, которые вызывают у них наибольший интерес. Условно их можно объединить в два блока: историко-культурный — традиционная одежда, этикет, легенды, верования, музыка, танцы, кухня; и историко-политический — история вхождения адыгов в состав России, эмиграция XIX-XX вв. и связи адыгов, проживающих разных республиках Северного Кавказа. 54,7 % респондентов среди школьников-кабардинцев при общем интересе к историко-культурным знаниям заявили о стремлении получения знаний в области политической истории. Среди респондентов-школьников Адыгеи и Карачаево-Черкесии этот блок вызывает заметно больший интерес по сравнению с ориентацией на историко-культурные знания. Если на желание изучать политическую историю при параллельном интересе и к культуре народа, указали 55,5% школьников, то «чисто» историко-культурная информация интересует 35,3% опрошенных.

Иными словами, школьники, видимо, не без воздействия общей обстановки в республиках и общения с родителями, тяготеют к почвеннической традиции и к осмыслению политической истории народа последних полутора веков, хотя именно этот период истории и выступает предметом публичных политических дискуссий.

Острота их восприятия и политического воздействия на молодое поколения может быть сглажена более полной информированностью о культуре и истории других народов региона, осмыслением прошлого под углом зрения становления регионального этнокультурного единства. Однако именно этот уравновешивающий фактор в образовательном процессе и оказался в дефиците. В анкету были введены несколько тестовых вопросов, направленных на выявление знакомства школьников с народами России, в том числе и с соседними народами. Обнаружилось, что о своих близких соседях старшеклассники знают даже меньше, чем об отдаленных. Так, например, определить родственно близкие осетинам народы (по языку и культуре) в опрошенном массиве удалось только 9 респондентам. Кабардинские школьники чаще всего определяли «родственников» по территориальной близости — к ним были отнесены чеченцы и ингуши,- школьники из Адыгеи и Карачаево-Черкесии — сближали осетин с абхазами, абазинами и грузинами.

Более адекватные представления школьники имеют о народах, проживающих в непосредственной близости. Определить этнокультурное родство кумыков удалось 78% школьников в РА и КЧР, и 33 % школьников-кабардинцам. Нельзя не заметить, что при высокой ориентированности на изучение культуры своего народа, опрошенные школьники хотели бы расширить свой кругозор, пополняя знания либо о родственных народах (адыгах других республик), либо о народах других, преимущественно европейских стран. Интерес к другим народам региона и к культуре русского народа крайне низок (например, интерес к русской культуре проявили только 3,2% опрошенных школьников).

Слабая информированность учащихся старших классов о культуре и истории народов региона не является новостью для учителей. Данные опроса среди учителей свидетельствуют о назревшей потребности в более глубокой подготовке школьников в этом направлении. Две трети учителей, принимавших участие в опросе, считали, что их питомцы плохо ориентируются в культуре и истории народов региона. Более того, при расширении преподавания в этой области с точки зрения учительского корпуса оно должно быть сориентировано и на изучение культуры и истории народов Северного Кавказа, и на изучение культуры и истории русского народа. Так считает 33% учителей, обеспокоенных состоянием культурного образования школьников.

Вместе с тем изменение системы преподавания гуманитарно­го цикла предметов, переориентации их под углом зрения решения данной проблемы видится учителям преимущественно в традицион­ном ключе — либо как выделение разделов в рамках общих курсов (история отечества, география, кавказоведение и т.д.) — 34%, либо посредством введения факультативного курс для желающих — 37%. Думается, что серьезными препятствиями, тормозящими развитие поиска в решении данной проблемы, является слабая подготовка самих учителей в этой области знаний и концептуальная не проработанность модели национального образования.

Региональный компонент образования здесь сведен к республиканскому. Проблема межкультурного диалога на уровне образовательных систем в регионе практически даже не ставится. Одной из существенных причин, объясняющих данное явление, выступают острые дискуссии среди ученых региона по вопросам истории этногенеза народов и территориального их расселения. Природа этих споров имеет политическое содержание, так как они затрагивают на проблему передела территорий (или осмысления несправедливости административных границ, ущемленности народов и пр.). Вместе с тем острая политическая дискуссионность данных вопросов выступает главным препятствием для разработки программы регионального (северокавказского) компонента для образовательных структур всех республик.

Итак, можно зафиксировать противоречивую ситуацию, в центре которой оказалась школа: трансляция этнокультурной информации средствами института образования выступает необходимым условием оптимизации процесса модернизации обществ с сохранившейся основой традиционной культуры; но вместе с тем активизация национального образования в качестве «побочного» продукта может привести к формированию высокого уровня этномобилизационного потенциала, крайне нежелательного в таком конфликтогенном регионе, как Северный Кавказ.

Опыт стран Западной Европы и США подсказывает вариант преодоления этого противоречия: национальная школа может быть выстроена по модели мультикультуральной. Эта модель стала формироваться и распространяться в 80-х гг. В ее поддержку в настоящее время активно выступают такие международные организации как ЮНЕСКО и Совет Европы. Идеологи мультикультурального образования исходят из признания принципа равноценности всех культур и отрицают идею полиэтничного общества как «плавильного котла».

На уровне конкретных образовательных технологий мультикультуральная школа имеет ряд конкретных целей:

«- развитие этнической и культурной грамотности детей и учителей, т.е. определенного уровня информированности об особенностях истории и культуры всех представленных в обществе этнических групп;

— акцент на личностное развитие каждого ребенка, что предполагает индивидуальный подход к нему;

  • формирование мультикультурной социальной компетентности в ходе учебно-воспитательного процесса, то есть умений взаимодействовать и понимать людей, этнокультурно отличных»325.

Формирование мультикультуральной модели школы опирается на бикультуральную компетентность индивида. Бикультуральная компетентность «означает способность индивида «эффективно функционировать в мультиэтническом плюралистическом окружении», его умение жить в двух измерениях. Бикультуральная ориентация выражается формулой «и… — и…» (и русский — и украинец)»326. Поэтому при глубоком анализе мультикультуральной модели образования исследователи отмечают, что «этническое и мультикультуральное образование не являются взаимоподдерживающими»327. Этническое (национальное) образование ориентировано все же на акцентирование ценностей монокультуры, даже если ее освоение периодически опирается на сравнительный анализ. Мультикультуральную школу характеризует взаимозависимость, взаимосравнение, взаимообмен и равенство вступающих в диалог представителей различных культур. Разработка такой модели школы особенно актуальна для Северного Кавказа с присущей ему этностатусной асимметрией, которая изначально ставит рассмотрение проблем поликультурного общества сквозь призму оппозиции большинства-меньшинства.

Если исходить из важнейших государственных задач современной России и долговременных интересов северокавказских этносов, то в качестве основной образовательной цели в регионе должно быть формирование прочной установки у молодого поколения на культурное и историческое единство Северного Кавказа и рассмотрение его как составной части России. Ориентация на трансляцию и укрепление этнических ценностей должна проходить сквозь призму общероссийской культуры и целостности образовательного пространства региона.

Именно на этой основе возможно развитие межкультурного диалога народов на современном уровне. Более того, разработка концепции такой школы опирается на возрождение не только этнических традиций, но и традиций межэтнического взаимодействия, которыми славился Северный Кавказ с древних времен. При такой постановке проблемы национальная школа в любой из республик региона должна сочетать три компонента: общероссийский (цивилизационное содержание), региональный Северо-Кавказский (поликультурный) и национально-республиканский.




оставить комментарий
страница9/11
Дата17.10.2011
Размер4,62 Mb.
ТипПрограмма, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Документы

наверх