Федеральная целевая программа «государственная поддержка интеграции высшего образования и фундаментальной науки на 1997-2000 годы» Денисова Г. С., Радовель М. Р icon

Федеральная целевая программа «государственная поддержка интеграции высшего образования и фундаментальной науки на 1997-2000 годы» Денисова Г. С., Радовель М. Р



Смотрите также:
Федеральная целевая программа «государственная поддержка интеграции высшего образования и...
Федеральная целевая программа «государственная поддержка интеграции высшего образования и...
Федеральная целевая программа «государственная поддержка интеграции высшего образования и...
Федеральная целевая программа «Государственная поддержка интеграции высшего образования и...
Отчет по выполнению работы по проекту №274 «Новосибирский научно-образовательный консорциум по...
Отчет по выполнению работы по проекту №274 «Новосибирский научно-образовательный консорциум по...
Е т о деятельности российской академии наук в 2001 году Основные результаты в области...
Программы в области точных наук ( issep)...
Проблемы современного образования разработка системы профессиональной ориентации учащихся....
Федеральная целевая программа "Социальная поддержка инвалидов на 2006 2010 годы" паспорт...
Федеральная целевая программа "Социальная поддержка инвалидов на 2006 - 2010 годы" паспорт...
Областная целевая программа "государственная поддержка сельскохозяйственного производства в...



страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11
вернуться в начало
скачать
^

§ 1. О подходах к анализу


Трудно и, пожалуй, даже невозможно дать универсальное, всеобъемлющее определение культуры. То же следует сказать и об «этнической культуре». Последнюю можно понимать и толковать по-разному, поскольку она проявляется и реализуется различным образом. Как известно, культура вообще имеет множество определений. Некоторые специалисты насчитывают их до нескольких сотен. Но все эти определения «укладываются», по сути, в несколько основных подходов, благодаря чему становятся более или менее обозримыми. Для нашей темы наиболее актуальными представляются ценностный (аксиологический), символический (культура — система символов), организационный и деятельностный подходы.

Известно, что так называемая этничность — это, прежде всего, и главным образом культура этноса, именно ею определяются “границы” этноса, отличия каждого из них от других. И аксиологический подход дает возможность сопоставить этносы с позиций доминирующих, приоритетных или наиболее укорененных, устойчивых ценностей в их культуре (1), отличительных, своеобразных ценностей и норм данного этноса (2), наконец, особенностей “сцепления”, структуры и взаимосвязи ценностных элементов в культуре конкретного этноса (3). В свою очередь символический подход позволяет увидеть уникальность восприятия каждым этносом окружающего мира, Природы и Космоса и соответственно своеобразие его мышления и чувственной сферы. Организационный подход обнаруживает специфику устройства коллективной жизни этноса в экономической, политико-правовой, бытовой сфере. Наконец, деятельностный подход ориентирует на изучение поведенческой стороны этнической культуры и связан, в частности, с такими понятиями, как характер нации, этос культуры, которые проявляются в способе поведения, особенностях поступков типичных представителей конкретного этноса.

Все только что выделенные аспекты культуры — аксиологический, символический, организационный, деятельностный — тесно взаимосвязаны. Так, базовые представления о мире и верования этноса (символический аспект) реализуются и отражаются в укладе его жизни (организационный аспект) и в конечном итоге оформляются в определенную ценностно-нормативную систему — со своими приоритетами и своеобразными связями между отдельными ценностными ориентирами (аксиологический аспект), а образ жизни и система ценностей в свою очередь обусловливают формы поведения и способы деятельности членов этнической группы (деятельностный аспект). Наконец, типичные формы поведения и способы деятельности служат подкреплением и опорой господствующим в этнической группе представлениям и верованиям (подобно тому, например, как систематическая молитва поддерживает в человеке веру, не дает ей ослабеть и угаснуть).

Помимо вышеизложенного поаспектного проявления этнической культуры, целесообразно иметь в виду также иной, так сказать, уровневый способ ее проявления. Основанием для различения подобного рода уровней этнической культуры являются такие, например, признаки (оппозиции), как сознательное — бессознательное, явное — скрытое (латентное).

Дело в том, что этническая культура в виде конкретных ее составляющих и элементов может как осознаваться, так и не осознаваться самими ее носителями, может представляться ими более или менее адекватно, она может отражаться — причем, иногда более реалистично — в сознании других этносов, при взгляде «со стороны», наконец, этническая культура в какой-то своей части может быть выявлена с помощью специальных методов анализа форм и результатов деятельности этноса и его представителей, причем в этом последнем случае она способна отличаться от того образа, который возникает при взгляде на нее «изнутри» (собственные представления этноса о себе) и «со стороны» (мнения иных, «чужих» этносов).

Так, некий бессознательный или неполностью осознаваемый этнический «образ в себе» выявлял в свое время Г.Гарфинкель в рамках так называемой «этнометодологии». В несколько упрощенном виде результаты его экспериментов описываются следующим образом: «Люди в повседневности строят свои взаимодействия на основе моделей, о существовании которых не догадываются, но к которым неосознанно приспосабливают свое поведение; эти модели первичны в том смысле, что диктуют цели и мотивы взаимодействий, воспринимаемые самими участниками как морально должное...» 37

В том же русле находятся соображения специалистов о том, что в своей основе этническая культура «определяется бессознательным «образом в себе» и выражается через «образ для себя» и «образ для других», которые корректируют друг друга...»38 Утверждается, что различия между внешними и внутренними культурными проявлениями наблюдаются у всех народов. «Образ себя», имеющийся у любого народа, может быть представлен тремя составляющими: «образом для себя», «образом для других» и «образом в себе». При этом «образ для себя» вполне осознается этносом, он представляет собой набор характеристик, которые этнос считает желательными для себя. «Здесь присутствует своя мифология и своя символика, которая имеет коммуникативное значение внутри этнической системы, а для сторонних наблюдателей заметны лишь ее фрагментарные проявления»39. «Образ для других» — это переведенный на язык других культур набор приписываемых себе определений. И тут — своя символика, легенды и мифы о себе. Наконец, «образ в себе» — бессознателен, но именно он определяет согласованность действий членов этноса.

Интересно соотнести эти соображения с понятием так называемой «центральной зоны» культуры, которое введено Э.Шилзом и С.Эйзенштадтом. В этом случае образ в себе предстает как некое детерминирующее все культурные проявления этноса устойчивое ядро. Последнему приписываются следующие характеристики. «Центр, или «центральная зона», это как бы в свернутом виде ценности и верования данного общества. Именно «центр» упорядочивает символы ценности и верования. И центром он является потому, что он пределен, нередуцируем. Именно он определяет природу сакрального в каждом обществе. И в этом смысле каждое общество имеет «официальную религию», даже когда его члены, или его интерпретаторы, это отрицают... Соприкасаясь с «центральной зоной» культуры, индивиды соприкасаются с чем-то более значимым и менее конечным, чем их повседневная жизнь»40.

Таким образом, при анализе этнической культуры целесообразно учитывать обе вышеуказанные формы ее проявления — поаспектную и уровневую. Однако начнем с рассмотрения этнической культуры по отдельным ее аспектам.
^

§2. Этнокультура: ценностный аспект


Естественно начать рассмотрение именно с этого аспекта, поскольку культуру едва ли не чаще всего связывают с таким понятием, как ценность. Так, по мысли П.Сорокина, ценности — это «основа и фундамент всякой культуры»41.

Поскольку ценности — основная категория этой части раздела, отметим, что они представляют собой «разделяемые в обществе (общности) убеждения относительно целей, к которым люди должны стремиться, и основных средств их достижения»42. Дополняет это определение высказывание Т.Парсонса, который, рассматривая ценности как составные части социальной системы, соответственно определяет их как “общепринятые представления о желательном типе социальной системы — прежде всего об обществе в представлении его собственных членов” 43.

Возможны различные варианты представления этнической культуры в ценностно-нормативных терминах. В связи с тем, что в последнее время ученые и политики пришли к убеждению об особой значимости культурно–цивилизационных различий между народами в качестве причин опасных межнациональных, межгосударственных конфликтов, исследователи стали уделять первостепенное внимание именно тем ценностям, которые отличают, разделяют этносы, могут вести к их взаимному отчуждению, взаимонепониманию, враждебности.

О контрастах между различными этнокультурами на уровне отдельных ценностей писала в свое время Р.Бенедикт: «Каждая культура, с точки зрения других, игнорирует фундаментальное и разрабатывает несущественное. Одна культура с трудом постигает ценность денег, для другой — они основа каждодневного поведения. В одном обществе технология невероятно слаба даже в жизненно важных сферах, в другом, столь же «примитивном», технологические достижения сложны и тонко рассчитаны на конкретные ситуации. Одно строит огромную культурную суперструктуру юности, другое — смерти, третье — загробной жизни»44.

На различиях по конкретным этническим и цивилизационным ценностям, ведущих к разделению народов, останавливаются также Ф.Барт и С.Хантингтон. Первый отмечает значимость тех культурных характеристик этносов, которые могут использоваться для маркеровки различий этносов и определения этногрупповых границ. Второй указывает конкретные культурно–цивилизационные ценности, четко и резко разграничивающие народы. Так, ценности индивидуализма, либерализма, верховенства закона, свободного рынка и др., весьма значимые для западно–европейцев и американцев (США), в значительной мере чужды народам исламской, конфуцианской, православной и некоторых других культур. Но очевидно, что при всей актуальности выделения отдельных, разрозненных, взятых вне системы ценностных ориентиров в качестве различителей (маркеров) и определителей конкретных этнокультур, такой подход явно недостаточен. Он позволяет видеть важные сравнительные характеристики этнокультур (что существенно для понимания и регулирования межэтнических отношений в данный момент), но не дает целостного и глубокого представления о той или иной этнической культуре (что важно для выработки долгосрочных прогнозов межэтнического взаимодействия и оптимальной стратегии культурного развития каждого этноса).

Исследователи этнической культуры давно пришли к убеждению, что она представляет собой некое целостное системное образование, каждый элемент которого принципиально не может и не должен рассматриваться сам по себе, как самодостаточный, вне системы. Каждый элемент культуры имеет определенное значение и смысл только в рамках системы, и будучи вне ее, например, при перенесении в другую культурную систему, существенно меняет свое значение иногда самым неожиданным образом. Основоположником этого подхода по праву считают Ф.Боаса. Системно–ценностное описание в отношении этнической культуры может пониматься по-разному. Так, Г.Олпорт считает целесообразным основываться на шести основных интересах, или мотивациях: теоретической, экономической, эстетической, социальной, политической и религиозной: в соответствии с той или иной мотивацией выделяются культурные типы. Например, экономический тип систематизирует предметы окружающего мира с точки зрения их полезности, для эстетического главное — форма и гармония, для социального — любовь к народу, для политического — власть, борьба.

Культурный тип личности или этногруппы может быть определен с помощью различных психологических и социологических методов (интервью, тесты, анализ литературных источников и т. д. При этом, естественно, многое зависит от способа классификации ценностей. А в этом вопросе у различных исследователей разные подходы. В соответствии с идеей Ф.Клакхон и Ф.Стродбека имеется лишь ограниченное число общих человеческих проблем, которые во все времена приходилось решать людям. Это, например, проблемы, связанные с отношением ко времени и пространству, к природе и людям, отношение к религиозным категориям. «По мнению Ф.Клакхон, на эти глобальные вопросы бытия в арсенале человеческого опыта имеется только несколько вариантов ответов. Например, на вопрос об отношении человека ко времени может быть только три ответа. Человек может быть ориентирован на настоящее, на прошлое, на будущее. Отношение к природе может быть только трояким: подчинение природе, гармония с ней, покорение ее»45.

Как бы мы ни классифицировали ценности, получаемые в результате этой операции классы (группы, блоки) едва ли удастся ранжировать их таким образом, чтобы это оказалось общезначимым и приемлемым для всех. Впрочем, что касается социальных нормативов (а они тоже представляют собой ценности), то в истории социологии были попытки провести их объективное ранжирование по определенному признаку. Так, один из классиков американской социологии У.Самнер (1840-1910) размышлял следующим образом. «Обычаи описывают нормы, нарушение которых не угрожает целостности группы. Они напоминают правила приличия, например, требование пользоваться ножом и вилкой. Нравы — более строгий вид норм. К нарушителям нравов группа применяет жесткие санкции вплоть до изгнания. Они составляют групповую мораль, или нравственность. К ним относятся требования уважать старших, помогать родственникам... Законы, третий вид норм...»46

Но вообще в любом упорядочении ценностных ориентиров очень велика доля субъективного и социально–ситуативного. И все же данное обстоятельство не может являться препятствием для вполне адекватного системного описания ценностных миров различных этносов. При этом этногрупповая субъективность, которая так или иначе проявится в упорядочении ценностных элементов, как раз окажется кстати. Ведь различные социологические методы позволяют довольно точно выявить ценностные приоритеты различных этносов как на уровне «блоков» (какие группы ценностей являются приоритетными для данного этноса), так и на уровне отдельных ценностных элементов.

В качестве примера приведем любопытные результаты, полученные на основе анализа «Частотного словаря русского языка» (который, в свою очередь, составлялся на базе различных текстов — художественных, публицистических, научных). Оказалось, что слово «добрый» в этих текстах «численно превышает все другие прилагательные, характеризующие человека». Причем именно это слово оказалось наиболее распространенным в ряду тех качеств, которые респонденты приписывали «типичному русскому человеку»47. К сожалению, слово «пьяный» также «употребляется заметно чаще других в отношении к человеку». Что же касается глаголов, то более других распространено понятие «терпеть». А слово «надо» заняло «по ранжированию слов в соответствии с частотой их употребления четвертое место из 619 (!) выделенных рангов». Автор интерпретирует этот факт как доминирование «долженствования, категоричности, бескомпромиссности» в национальном характере.

Очевидно, есть много способов классифицировать ценностные ориентиры этносов и на этом основании описывать конкретную этнокультуру в аксиологических терминах. Один из вариантов упорядочения ценностных ориентиров в отечественной практике, представлен ниже. Витальные ценности: жизнь, здоровье, благосостояние, квалификация; партикулярные ценности: Родина, народ, семья, друзья; общественное признание: успех, престиж, слава, честь, социальное положение; политико-правовые ценности: национальный суверенитет, свобода слова, печати; нравственные ценности: доброта, справедливость, совесть, долг, счастье; эстетические ценности: красота, гармония, совершенство, возвышенное; познавательные ценности: новизна, истина, достоверность; религиозные ценности: Бог, мировой разум, абсолют.

Представленная последовательность ценностных блоков не означает их ранжирования. Как уже отмечалось, универсальное ранжирование едва ли возможно. Ранговый порядок ценностей для конкретного этноса в конкретный исторический период может быть определен только по результатам достаточно разнообразных (с использованием различных методов) конкретных исследований. Очевидно, этот порядок изменчив, и особенно резкие изменения наблюдаются в переходные эпохи, наподобие той, которую переживает сегодня Россия. Так, нельзя не заметить, насколько в условиях нашего времени сместились в ранговой последовательности нравственная и частично партикулярная группа ценностей.

^

§ 3. Этнокультура как форма организации коллективной жизни


Напомним, речь в данном случае идет о формах организации хозяйственной жизни общества, его экономико-политической структуре, устройстве быта и т.п. Пожалуй, этому аспекту культуры в некотором смысле менее всего «повезло» по сравнению с другими, рассмотренными здесь ранее. Исследователи далеко не всегда выделяют его в качестве одного из характерных проявлений культуры. Обычно этот аспект и отдельные, входящие в него вопросы, рассматриваются специалистами в рамках других тем, так сказать, по другим «ведомствам» социологической науки (например, при обсуждении темы «социальные институты»).

Действительно, если привести здесь типичные определения культуры и, в частности, представления о так называемых «культурных универсалиях», то легко убедиться в вышесказанном. Культурные универсалии — это основные элементы культуры, выделяемые исследователями и имеющие значение, в частности, для того, чтобы представить себе, что есть культура, какие явления и стороны жизни охватываются данным понятием. Известные специалисты М.Мид и К.Клакхон в свое время относили к универсалиям культуры следующие: язык как символическую систему, другие, неязыковые символики, ценностную систему (как совокупность жизненных целей, идеалов и т.п.), образцы и эталоны поведения, типичные связи и взаимодействия. К тому аспекту культуры, о котором говорится в данном разделе (формы организации коллективной жизни общества), лишь последний из перечисленных элементов имеет, пожалуй, некоторое отношение. Но и он выражает интересующий нас аспект культуры неполно и нечетко. Современные отечественные авторы, говоря о культурных универсалиях, обычно ограничиваются следующим определением: «это такие нормы, ценности, правила, традиции и свойства, которые присущи всем культурам...»48

Авторы первого учебного пособия по этносоциологиии, проанализировав и обобщив разнообразные толкования культуры, в конечном счете резюмируют содержание данного понятия следующим образом: культура — это «материальные и нематериальные продукты человеческой деятельности, ценности, идеи, признанные способы поведения, объективированные и принятые в общностях (группах), передаваемые из поколения в поколение»49. Как видим, в этом определении, как и в ранее приведенных, имеются элементы, которые можно отнести к ценностному подходу («материальные и нематериальные продукты, ценности, идеи»), к деятельностному подходу («способы поведения»), но трудно обнаружить в нем тот аспект, который выделен нами в данном разделе. Интересно, что Т.Парсонс четко разделяет, «разводит» понятия «социальное» и «культурное». Если первое у него связано с непосредственными социальными реалиями, то второе имеет скорее вторичный, «отражательный» характер. К сфере культуры относятся представления людей о социальной жизни.

Вместе с тем представляется совершенно естественным, например, различение традиционной и индустриальной культуры, культуры сельскохозяйственного жителя (и соответственно этноса) и городского, урбанизированного. Очевидно, что речь в этом случае идет не только о том, что способ ведения хозяйства, характер бытового устройства являются всего лишь некоторой основой собственно культуры. Эти стороны жизни общества и есть сама культура, важнейшая ее составляющая. Ибо они детерминируют существенные характеристики социального пространства и социального времени, в которых живет индивид и этнос, и, следовательно, означают определенный способ поведения субъекта в важнейших сферах его жизнедеятельности, соответствующую систему и структуру его ценностей, вполне определенный мир символов и образ мышления, т.е. все характерные универсалии культуры.

Нужно сказать, что собственно культурологический аспект форм организации коллективной жизни людей (в частности, этносов) иногда все–таки становится непосредственным объектом внимания исследователей и вполне осознается именно в качестве культурного, а не какого-либо иного социального феномена. Например, когда социологи, размышляя о «социокультурной трансформации современного российского общества», задаются такими вопросами, как: «А была ли у нас частная собственность (как социальный институт и культура общественных отношений)?», «А продуктивна ли будет демократия в стране с глубокими авторитарными традициями?» (курсив мой, — М.Р.)50, то во всех подобных случаях авторы явно осознают формы организации коллективной жизни людей в качестве собственно культурных характеристик общества.

Но особенно отчетливо культурологический характер обсуждаемого социального феномена осознается при рассмотрении этнокультурных явлений. Дело в том, что именно формы организации жизни этнического сообщества являются самыми естественными, непосредственными, убедительными индикаторами своеобразия конкретного этноса, отражающими его глубинные, «природные» культурно–цивилизационные отличия от других этносов. А с некоторой точки зрения (вспомним Ф.Барта) первичную значимость имеют как раз те культурные характеристики этносов, которые позволяют эффективно различать и четко идентифицировать этносы. Впрочем, описание форм организации жизни конкретных этнических общностей важно не только в своей различительной, специфицирующей функции, но и в качестве фундаментальных, корневых культурных характеристик, имеющих особое значение для понимания и объяснения всех других сторон культуры этноса.

§ 4. Поведенческое проявление этнической культуры: национальный характер

Ценности — осознаваемые и неосознаваемые в известном смысле определяют поведенческую сторону культуры этноса, теснейшим образом связанную с эмоционально обсуждаемым понятием «характер нации». Ведь характер — это прежде всего свойства и поступки. Способ действий этноса или определенных этнических групп, проявляющийся, в частности, в конкретных ситуациях межэтнического общения, весьма выразительно характеризует этнос, культурно–цивилизационный тип, к которому он принадлежит. И это обстоятельство, конечно же, следует очень внимательно учитывать в политике. Например, если говорить о Северном Кавказе и населяющих его горских народах, то по свидетельству специалистов «ориентация на разрешение конфликтов с помощью оружия, культ оружия и силы, обусловленные историко-географическими условиями региона», сформировали у них «специфическую культуру конфликта, в которой силовой исход конфликта является приоритетным»51. Авторы отмечают отнюдь не метафорический смысл изречения кабардинского писателя Алима Кешокова о том, что «история горцев Кавказа от века писалась саблями».

Понятие национального характера оказалось весьма крепким орешком для психологов, антропологов, социологов. Десятки лет они затратили на попытки описать его, но до сих пор эта задача считается невыполненной. «При нашем нынешнем ограниченном состоянии познания и исследовательской технологии, — писали Л.Инкельс и Д.Левенсон, — нельзя утверждать, что какая-либо нация имеет национальный характер. И сегодня состояние научных поисков в этой области большинство ученых характеризует как кризисное»52. Действительно, многое упирается в несовершенство исследовательских технологий. В свое время в рамках так называемого культуро–центрированного подхода осуществлялись исследования национального характера проводились через посредство культурной продукции: литературы, искусства, философии. Считалось, что через них выражается ментальность нации или, как иногда говорили, — гений народа. Однако всегда оставалось проблематичным, в каком соотношении этот «гений нации», являющийся самовыражением элиты, находится с ментальностью всей совокупности членов нации… Основываясь на этой традиции, многие публицисты описывали, например, русскую душу, опираясь на романы Ф.М.Достоевского, Л.Н.Толстого, И.А.Гончарова. Более того, этот метод использовался немецким командованием в ходе подготовки к войне с Россией, и в этом случае практик убедительно показала его несостоятельность: реальные психологические характеристики русских слишком разнились с теми, которые описывал великая русская классика.

Вторая мировая война стимулировала исследование проблемы национального характера не только в Германии, но и в США. По воспоминаниям М.Мид, после вступления США в войну разработкой этой проблемы начинают заниматься многие правительственные организации в Вашингтоне. К этой работе, особенно к созданию методик для изучения культуры и межкультурной дистанции, привлекаются многие известные ученые, в частности, Р.Бенедикт и К.Клакхон. Они ведут исследования национального характера японцев, немцев, русских. Интересны основные выводы западных ученых относительно изучения «загадочной славянской души». Британский антрополог Д.Гордер выдвинул «пеленочную гипотезу», согласно которой эмоционально нестабильный характер славян, в частности русских, проявляющийся в сменяющихся периодах длительной депрессии и сильных эмоциональных порывов, объясняется спецификой раннего этапа социализации. Русским свойственна традиция туго пеленать младенцев, оставляя их в таком состоянии на длительное время, и освобождать их от пеленок для активной игры на короткий период. Эта особенность ухода за ребенком в ранний период определяет, по Гордону, формирование национального характера.

Американский антрополог К.Клакхон на основе анализа эмпирического материала, собранного методом психологического тестирования русских эмигрантов, пришел к выводу о том, что «славянской душе» присуща доброта, сила и стойкость, поиск группы присоединения (референтной группы), и, одновременно, эмоциональная неуравновешенность, недисциплинированность и потребность во властном авторитете. К.Клакхон отмечал, что вразрез с этими доминирующими характеристиками, власть коммунистического периода насаждала совсем другой тип личности в качестве модального (т.е. наиболее распространенного в культуре), что привело к возникновению внутреннего конфликта, драмы национального характера. Это противопоставление традиционных черт национального характера русских и «навязанных» черт личности советского типа выглядит следующим образом 53:

^ Тип традиционной русской личности

Идеальный тип советской личности

Теплый, экспансивный

Формальный, контролируемый

Правдивый, отзывчивый

Лживый, упорядочиваемый

Идентификация с первичной группой (личная лояльность)

Лояльность к вышестоящим (безличностная)

Основан на «зависимой пассивности»

Основан на «практической активности».



В последние годы национальный характер русских и других народов России стал предметом анализа отечественных ученых. В частности, широко известны работы К. Касьяновой, А.О.Бороноева и П.И.Смирнова54 о русском национальном характере. Активно изучается специфика национального характера кавказских народов и система их ценностей Э.Х.Панеш, Г.У.Солдатовой, Р.А.Ханаху, А.Ю.Шадже55. Разработка этих проблем отечественными учеными важна уже в силу того, что этнокультура и национальный характер того или иного этноса России ими анализируется «изнутри», они ее знают и понимают. Этот подход предотвращает этноцентрическое искажение, возможное в трактовке культуры, инокультурным исследователем, который часто бессознательно накладывает на предмет своего исследования ценностную матрицу своей собственной культуры.

Однако значительная часть этнологов, социологов, психологов и политологов скептически относится к достоверности полученных результатов в области изучения национального (этнического) характера. Видимо, это связано с тем, что в подобных исследованиях неучтенными оказываются, по крайней мере, два важных методологических момента. Один из них носит собственно социологический характер, и уже подмечен выше: следует учитывать, что этнос не монолитен — он многослоен. Причем, различия внутри него могут иногда быть значительнее, чем между частью данного и частью некоторого другого этноса. Литературная элита по своему характеру — совсем не то же, что народ ее страны (а тем более в такой стране, как Россия), и ее представления о народе могут быть неадекватны. Второй неучтенный момент имеет социально–философскую окраску: характер народа изменчив и в значительной мере зависит от конкретно-исторических обстоятельств. Разумеется, есть в нем некий инвариант, какие-то черты сохраняются. Но война — это не мир, да и одна война не похожа на другую, причем не только в русской истории. И качества, проявляемые народом в различные исторические моменты, могут заметно разниться. В конце концов исследователи пришли к выводу, что так называемый «гений нации» все–таки выражает ценностные доминанты, присущие членам данной нации или какому-то ее слою. «Но вопрос о толщине этого слоя, о степени распространенности данных ценностей вне его пределов оставался открытым...»56

Поскольку очевидно, что одной нации не может не быть присуща единая «модальная личностная структура», исследование национального характера сегодня представляет собой изучение степени распространенности в рамках того или иного общества определенных личностных характеристик. Следовательно, национальный характер связан с частотой распространения определенных типов личности в национальном сообществе. При этом имеется в виду, что самые различные личностные типы могут быть представлены в любой из наций, но одни из них встречаются особенно часто, а другие — реже или совсем редко. Таким образом, характер нации предстает не как совокупность психологических черт, а как доминирование какого-то типа личности, наличие его как «критической массы» индивидов.

§5. Этническая культура как символическая среда

Некоторые специалисты определяют символ как произвольный знак, вызывающий единообразную социальную реакцию. При более широком определении символ — это «понятие, действие или предмет, заменяющее другое понятие, действие или предмет и выражающее его смысл»57. Символы бывают различного рода — мифологические, религиозные, художественные, философские, научные и др. Символами бывают не только произвольные, искусственные знаки, это может быть нечто в высшей степени естественное, например, дом или земля. Вспомним в связи с этим выражения, ставшие художественными, поэтическими образами: родимая земля, русское поле, родные горы, родительский дом (а для англичан, например, — «мой дом — моя крепость», пословица, довольно точно отражающая образ мыслей и одну из существенных черт национального характера). В условиях Северного Кавказа, при его малоземелье земля, как справедливо утверждают А.В. и В.А. Авксентьевы, «это важнейший этнический символ, средство этнической мобилизации». Так что, например, продажа земли, продолжают они, «легко трансформируется в общественном сознании в «распродажу родины», «скупку земли иноплеменниками» и т.д.58. Однако самым значимым и универсальным символом считается язык. «...Именно язык является базовой символической средой функционирования этничности и, следовательно, посредством этнической самоидентификации он формирует и национальное самосознание». В этой связи хотелось бы отметить, что так называемые «русскоязычные», особенно за пределами современной России, — это намного больше, чем «люди, говорящие на одном языке». Язык роднит людей, пронизывает их единой национальной психологией. «Между людьми, говорящими на одном языке, — справедливо утверждает З.В.Сикевич, — почти автоматически возникает взаимопонимание и сочувствие» 59.

В языке, в соответствующих словах и выражениях, зафиксированы наиболее значимые символы этноса. Цитированный выше автор, опираясь на лингвистический анализ, отмечает в качестве типичных элементов русской национальной символики «судьбу» и «волю» (последняя по своему смыслу, как известно, существенно отличается от «свободы»). Интересно, что эти столь значимые для русского характера символы на самом деле — антиподы и как будто, несовместимы. Ведь с понятием судьбы связана идея покорности, пассивности и т. п. («от судьбы не уйдешь», «чему быть — того не миновать»), а русское слово «воля» для многих означает нечто совершенно противоположное — непокорство, безудержность, анархизм («воля-вольная», «разгуляться на воле», «что хочу, то и ворочу»). По-видимому, наличие и сосуществование в отечественной символике двух антагонистических идей –«судьбы» и «воли» — одно из ярких проявлений противоречивости, парадоксальности русского национального характера, как говорят, загадочной «славянской души».

В языке выражены не только наиболее значимые ценности этноса, но и отражены должные нормы поведения. Так, например, сопоставляя русский и адыгский речевой этикет, кабардинский филолог Рая Мамхетова отмечает значимые различия, производные от принятых норм поведения. Для русского языка характерны отстраненные безличные обращения: «Товарищ!», «Граждане!», «Гражданочка!», «Мужчина!» и т.д. В адыгском языке любое обращение к знакомому или не знакомому человеку личностно значимое: «моя девочка», «моя красавица», «наш отец» (например, «Покажи-ка мне, моя девочка, дом Маирбека»). Уже в этих коммуникативных нормах отражается «теплый» характер межличностного общения, принятый в традиционной культуре, в отличие от деперсонализированного формализованного общения, утвердившегося в развитой индустриальной культуре. В адыгском языке отражена, например, система взаимодействия возрастных групп. Так, этикетный запрет, не позволяющий беспокоить старшего, отвлекать на себя его внимание, звать его к себе, чтобы сказать что-нибудь, выражается в том, «в адыгском языке нет речевой этикетной формулы, предназначенной для этого» 60.

Использования языка как необходимого средства общения, направленного на поддержание и развитие в обществе сложившихся материальных, идеологических, духовных отношений, делает его важнейшим культурным фактором. Известный кабардинский ученый Б.Х.Бгажноков, глубоко и подробно анализирующий этносоциологические и этнопсихологические аспекты общения, в том числе и речевого, подчеркивает, что в нем отражается и выражается вся исторически сложившаяся культура этноса 61.

ВЫВОДЫ

  1. Понятие «культура» имеет огромное множество определений. Но все они могут быть сгруппированы на основе нескольких главных подходов к феномену культуры, благодаря чему все их разнообразие становится более или менее обозримым. Наиболее актуальными представляются: ценностный (аксиологический), символический (культура — система символов), организационный и деятельностный подходы.

  2. Аксиологический подход дает возможность сопоставить этносы с позиций доминирующих, приоритетных или наиболее укорененных, устойчивых ценностей в их культуре. Символический подход позволяет увидеть уникальность восприятия каждым этносом окружающего мира, Природы и Космоса и соответственно, своеобразие его мышления и чувственной сферы. Организационный подход обнаруживает специфику устройства коллективной жизни этноса в экономической, политико–правовой, бытовой сфере. Деятельностный подход ориентирует на изучение поведенческой стороны этнической культуры, исследование способов поведения, особенностей поступков типичных представителей конкретного этноса.

  3. Одним из вариантов классификации ценностных ориентиров представляется следующий: витальные ценности (жизнь, здоровье, благосостояние, квалификация); партикулярные ценности (Родина, народ, семья, друзья); общественное признание (успех, престиж, слава, честь, социальное положение); политико-правовые ценности (национальный суверенитет, свобода слова, печати); нравственные ценности (доброта, справедливость, совесть, долг, счастье); эстетические ценности (красота, гармония, совершенство, возвышенное); познавательные ценности (новизна, истина, достоверность); религиозные ценности (Бог, мировой разум, абсолют).

  4. Ранговый порядок ценностей для конкретного этноса в конкретный исторический период может быть определен только по результатам достаточно разнообразных конкретных исследований с использованием различных методов. Этот порядок изменчив, и особенно резкие изменения наблюдаются в переходные эпохи, подобные той, которую сегодня переживает Россия.

  5. Нельзя утверждать, что какой–либо нации присуща единая «модальная личностная структура», современное исследование национального характера представляет собой изучение степени распространенности в рамках того или иного общества определенных личностных характеристик. И национальный характер связан с частотой распространения определенных типов личности в национальном сообществе. Характер нации предстает не как совокупность психологических черт, а скорее — как доминирование какого-то типа личности, наличие его как «критической массы» индивидов.

  6. Одним из наиболее значимых и универсальных этнических символов является язык. Именно он формирует национальное самосознание. Язык роднит людей, пронизывает их единой национальной психологией и во многом определяет поведенческие нормы.

Вопросы для самоконтроля:

1. Что такое «культура», назовите известные Вам теоретические подходы к этому феномену?

2. В каких формах и видах проявляется этническая культура?

3. Приведите примеры латентной реализации этнокультуры.

4. Как связаны между собой латентные и явные формы реализации этнической культуры?

5. Как Вы понимаете такие феномены этнокультуры, как «образ в себе», «образ для себя», «образ для других»?

6. Какими методами может быть выявлен «образ в себе»?

7. Что Вы понимаете под «этничностью»? Как связаны понятия «культура» и «этничность»?

8. Назовите основные аспекты этнической культуры.

9.Существует ли разница между этнической и национальной культурой, и если да, то в чем она состоит?

10. В чем состоит различие между деятельностным и ценностным (организационным и символическим) подходом к феномену культуры?

11. Как соотносятся понятия «ценность», «норма» и «культура»?

12. Что такое «символ»? Как выражается культура в системе символов?

13. Что означает «земля» в качестве этнокультурного символа?

14. Каковы возможности социологии в изучении национального характера?

15. Назовите известные Вам имена исследователей, изучавших проблему национального характера. Какие Вы знаете подходы к изучению данного феномена?

16. Дайте свою интерпретацию различения (разделения) Т.Парсонсом понятий «социальное» и «культурное».


Лекция 4

Этнос как социальная система
^

§1. Системообразующие связи


Рассмотренные выше теоретические взгляды ученых на природу этноса позволяют сделать несколько выводов, которые могут выступать исходным пунктом для дальнейших размышлений. Этнические общности — это большие группы людей, связанные между собой культурными нормами, языком, моделями поведения, которые чаще всего оказывают принудительное воздействие на человека, заставляют его жить по заданным нормам, исповедовать наличные ценности. При этом этнос мыслится как некое социальное целое, изменение и функционирование которого осуществляется стихийно через деятельность людей. Данная объясняющая гипотеза опирается на рациональную традицию, заложенную еще европейским Просвещением, и позволяет трактовать этнос как социальную систему62. В ее основе лежит концепт взаимодействия людей на групповом уровне, который разрабатывался структурно-функциональным подходом в социологии (Э.Дюркгеймом, Т.Парсонсом, Р.Мертоном и др.) и антропологии (Б.Малиновским, Радклиффом-Брауном и др.). Суть его состоит в объяснении общества как системы, организованной в соответствии с набором необходимых для существования людей функций. Формирование такой системы является продуктом адаптации людей к природной среде и выработкой в процессе этого способа организации жизни. Этнос с этой точки зрения, бесспорно, обладает онтологической и субстанциальной природой.

Понятие субстанции находится в ряду категорий европейской рационалистической философии. Субстанциальная характеристика предполагает наличие в системе в свернутом виде всех качеств, которые разворачиваются в процессе ее последующего развития. (Известный пример– образ дает Гегель: желудь, в котором уже "запрограммирован" дуб). Это не значит, что самопорождающиеся системы — субстанции не имеют некоторых внешних причин своего развития и являются самодостаточными. В рамках нашего примера, тот же желудь может развиться только при определенных условиях — температуре, влажности, определенном составе почвы. Но философы, раскрывая субстанциальную основу социальной системы, отмечают другой аспект — отсутствие ее исходной целевой предзаданности. В соответствии с этим мы можем утверждать, что общество первоначально не имеет цели своего развития, равно как процесс этногенеза (зарождения и развития этноса) не имеет какой-либо заданности. Данные характеристики: саморазвитие, отсутствие целевого предназначения — позволяют рассматривать и социальную систему, и этнос как субстанции.

Анализируя характеристики субстанциальных систем, известный современный ученый К.С.Момджян указывает, что им присущ «особый целостный образ жизни». «Он предполагает особый механизм самосохранения и саморазвития системной целостности, при котором все многообразие частей, свойств и состояний системы имеет единый источник, сводится к единому основанию»63. Исходя из этой посылки, анализ субстанциальной природы этноса предполагает выделение такого механизма самосохранения и саморазвития. Применение этого подхода к этносу разделяют и этнологи. Так, петербургский этнолог С.В.Лурье подчеркивает: «Для каждого этноса характерна своя уникальная модель реакции на ситуацию, которая угрожает ему гибелью… Поверх закономерностей исторических, социальных, экономических процессов, наслаиваются закономерности процессов этнических»64. «Этнические процессы стихийны и бессознательны, они не зависят от желания и воли этноса»65.

В основе механизма самосохранения лежат внутренние системообразующие связи, присущие этносу как природно–социальной целостности и обеспечивают его воспроизводство и выживание. К ним можно отнести: форму расселения и адаптацию к природной среде, способы воспроизводства численности и поддержания возрастной структуры, уровень внутриэтнической сплоченности и устойчивости первичных коллективов (родовые структуры, сельские общины, городские коммуны).

При взаимодействии людей с природной средой формируется некий коллектив, функционирование которого необходимо для сохранения существования отдельного индивида. Адаптация к природной среде рождает коллектив — этнос и определяет способ его функционирования. Последний, в свою очередь, детерминирует формирование внутренних системообразующих связей, которые в той или иной мере влияют на социальное развитие (экономику, тип политических отношений, доминирующий тип личности и др.). Пространственная и временная стабильность этноса основывается на информационных связях диахронного типа 66.

Нетрудно заметить подчеркивание роли природной среды в этногенезе. В контексте историософских концепций на это обращали внимание такие мыслители как Н.Я.Данилевский, О.Шпенглер, А.Тойнби. С точки зрения этногенеза роль природной среды (климата, ландшафта, масштабности территории) акцентировал не только Л.Н.Гумилев, но и выдающийся русский историк XIX в. С.М.Соловьев. Их аргументация дает основание утверждать, что природная среда существенно влияет на тип хозяйственной жизни, формы быта и политическую организацию этноса (разумеется, если речь идет о доиндустриальной фазе развития). Другие исследователи (С.Арутюнов, В.Козлов и др.) подчеркивают влияние природной среды также и на формирование психического склада этноса и содержание этнического самосознания. Иными словами, природная среда во многом определяет основные характерные черты этноса, в том числе и внутрисистемные связи (степень внутригрупповой сплоченности, тип демографического воспроизводства, устойчивость первичных коллективов), поскольку определяет форму расселения, вырабатываемую в данных условиях этнической общностью. В одном случае речь может идти о разбросанных сельских поселениях и колонизации достаточно больших пространств, в другом — о формировании на ограниченных пространствах сельских поселений или поселений городского типа, в третьем — о разбросанных поселениях этноса в горных условиях, где связь между ними затруднена.

Форма поселения и масштаб заселенной территории оказывают существенное влияние на способ хозяйственного освоения природной среды, т.е. на складывание типа культуры. Экономисты и культурологи различают культуры не только по доминирующему виду производственной деятельности (аграрные и индустриальные), но и по качеству этой деятельности. Последний критерий позволяет отнести культуру по ее характеру к интенсивному или экстенсивному типу, а это сказывается на такой системной характеристике этноса как тип демографического воспроизводства. Для доиндустриальной аграрной культуры характерно формирование семьи как хозяйственно–производственной единицы, от численности которой зависит материальное обеспечение жизни каждого ее члена. Поэтому семья в аграрном обществе складывается как многопоколенная, где под одной крышей проживают три поколения родственников. Механизму воспроизводства общности, основанной на многопоколенной семье, свойственны следующие черты: высокий уровень брачности (число незамужних женщин незначительно — 2-3%), раннее вступление в брак и опека со стороны родительской семьи, высокий уровень рождаемости и детской смертности, сравнительно небольшая продолжительность жизни индивида. Такой механизм воспроизводства приводит к прогрессивной возрастной структуре населения (удельный вес населения трудоспособного возраста значительно превышает удельный вес старшего поколения).

Многопоколенная семья ориентирует индивида на воспроизводство собственного стиля и образа жизни. Здесь доминирует принцип «делай как я». Эта семья, являясь носителем и транслятором традиции, выступает основой устойчивости общества. В ней фокусируются элементы культуры, возникновение которых связано с адаптацией общности к природной среде, т.е. специфически этнической культуры. Более того, видимо с реализацией данной функции — хранителя и транслятора этнической культуры, — связана и другая специфическая функция этого вида семьи. Она проявляется в ее эндогамности — контроле за преимущественным заключением брака с представителями своего этноса. Эндогамность выступает важным средством сохранения устойчивости и монолитности этноса, его традиционной культуры, этнического самосознания и языковых особенностей.

Исследования последнего десятилетия показывают, что этнокультурная функция семьи выполняется при условии компактного территориального поселения по крайней мере нескольких традиционных многопоколенных семей. В этом случае происходит не только передача этнокультурной информации через поколения, но и «осуществляется связь с другими общностями того же иерархического уровня и тем самым поддерживается единство этноса как сложной социальной системы» 67. Можно добавить, что смысл этого общения на локальном уровне заключается в осуществлении собственно этнической жизни, т.е. информация передается не только о прошлом, но и прошлое оказывается настоящим, современным, а поэтому сохраняется единство этноса.

Таким образом, внутриэтнические системообразующие связи (форма расселения, тип адаптации к природной среде, который проявляется в доминирующих формах экономической деятельности, а также способ воспроизводства численности общности) фокусируются на такой важнейшей характеристике этноса, как уровень внутриэтнической сплоченности. Эта характеристика этноса и методы ее изучения в отечественной науке разработана крайне слабо. Московский этносоциолог А.А.Сусоколов специально изучал проблему структурированности этноса и выделил три главных фактора, лежащих в основе этнической самоорганизации и способствующих внутриэтнической сплоченности: 1)сформировавшиеся локальные устойчивые субкультуры; 2) наличие активной информационной связи между локальными субкультурами; 3)наличие развитых «надлокальных» информационных и организационных кругов общения, главная функция которых — развитие общеэтнических слоев культуры.68

Внутриэтническая сплоченность проявляется как самоорганизация и самоуправление, т.е. в форме внутриэтнических институтов (кровно–родственных, поселенческих, например, тейпов, тухумов, улусов и др.) и механизмов их функционирования. Эти институты, как правило, через этикет, определяющий нормы межличностных и межгрупповых взаимоотношений, а также посредством обычного права обеспечивают самосохранение и воспроизводство этноса как общности. Этнос выступает в качестве общества на первых этапах его развития. Поэтому некоторые ученые признают, что «этнонациональные образования различного рода остаются основным способом существования человечества»69.

Таким образом, адаптация этноса к внешней среде объясняет его стуктурную и институциональную организацию, взаимообусловленность системных связей и специфические характеристики. А способность к воспроизводству и движению во времени позволяет характеризовать этнос как субстанциальную систему. Изучение такого класса систем дает возможность исследователям настаивать на свойственной им специфической особенности — первичности целого по отношению к отдельным характеристикам или элементам системы. В этом отношении «именно потребность выживания в среде, присущая системе как целому, а не отдельным ее частям определяется как способ их функционального взаимоопосредования, так и сам факт структурного обособления частей в поле системной целостности.... Мы не в состоянии объяснить присущую системе целостность, анализируя отдельные сферы общественной жизни и реально существующее функциональное взаимоопосредование между ними. Качество системы не может быть дедуцировано из ее структурно–функциональной организации» 70.

Именно потому, что целое доминирует и несводимо к отдельным своим частям и характеристикам, этнологам в долгих дискуссиях не удается определить природу этнической системы: каждая из характеристик этноса вне связи с другими не является индикаторами его онтологической природы. А это в свою очередь является одним из ключевых аргументов позиции, доказывающей иллюзорность трактовки этносов как объективно–реальных социальных образований.
^

§2. Этнические процессы


Способность этноса к саморазвитию предполагает рассмотрение трансформации его системообразующих связей. Иными словами, речь идет о процессуальной природе этнической системы. Здесь мы сталкиваемся с рядом трудностей. С одной стороны, в процессе исторического времени этнос меняется, с другой — несмотря на это, остается неизменной некая основа, позволяя говорить об устойчивости этнической системы. Свой вариант решения этой проблемы предложил основоположник отечественной теории этноса академик Ю.Бромлей. Динамику этнических общностей он рассматривал исходя из марксистской методологии материалистического понимания истории и ее формационной периодизации, но при этом выделял стабильное ядро этноса, сохраняющееся на всем протяжении истории, –этникос. К этникосу Ю.Бромлей относит совокупность культурных элементов, а именно язык, материальную культуру, нормы поведения, психический склад, самосознание и самоназвание. Этническая общность шире этникоса, она представляет собой этносоциальное образование, которое включает основные социальные группы, присущие обществу соответствующей формационной принадлежности71. Социально–экономические, политические формы этносоциального организма, являющиеся «внешними» для этникоса, от него не зависят, но под их влиянием могут изменяться его черты. Как это происходит?

Важнейшей характеристикой этникоса, роль которой не оспаривается среди теоретиков, является этническое сознание, которое изменяется в процессе исторического развития. Процессы, обусловленные изменениями этнического сознания, получили название этнических. Их объединяют в две группы — этноэволюционные и этнот­рансформационные72. Различие между ними в том, что в первом случае при всех объективных изменени­ях этноса не меняется его самосознание, — во втором же — изме­нения столь глубоки, что меняется этническая самоидентифика­ция. С социологической точки зрения эти процессы проявляются как этнообъединительные или этноразделительные. К числу наибо­лее распространенных в настоящее время объединительных процессов относятся этническая консолидация, этническая ассимиляция и межэтническая интеграция.

^ Этническая консолидация — это внутреннее сплоче­ние достаточно значительного по количеству этноса, при котором сглаживаются различия между имеющимися в нем ло­кальными группами или объединяются ранее территориально разроз­ненные части. Консолидироваться могут и «несколько близких по культуре и языку соседних этносов, объединяющихся в один, нередко превращаясь при этом в части этого нового этноса — су­бэтносы. Чаще всего это происходит, когда все они оказываются в пределах одного «геосоциального организма»73. Этот процесс протекает при активи­зации этнического самосознания и поэтому является этноэволюционным.

^ Этническая ассимиляция — процесс, при котором ранее самостоятельный этнос (или его часть) растворяется в среде более крупного этноса. Для ассимилируемого народа этот процесс про­текает с изменением этнического самосознания и является этнот­рансформационным. Этническая ассимиляция наиболее характерна для современных развитых стран, где она протекает при размыва­нии групповой этнической солидарности, чему способствуют куль­тивирование ценностей буржуазного индивидуализма и развитие транснациональных тенденций в экономике.

Этноразделительные процессы протекают по двум типам. Это может быть разделение ранее единого этноса на несколько час­тей, каждая из которых осознает себя как некая новая общность. Такой процесс получил название этнической парципации, или ди­вергенции. Но даже при сохранении этноса от него может отколоться какая-то часть, потенциально способная перерасти в са­мостоятельный этнос. Этот процесс сегодня более распространен и называется этнической сепарацией.

Как было отмечено выше, принципиально важной чертой этни­ческих процессов является изменение (или сохранение) содержа­ния этнического самосознания. Оно реализуется прежде всего в изменении самоназвания. «Именно самосознание и выражающее его самоназвание вычленяют, выделяют конкретный этнос как резуль­тат взаимодействия различных социальных факторов». С момента достаточно единодушного в рамках группы признания данного самоназ­вания становление этноса (этногенез) считается в целом завер­шенным74, но это не означает прекращение развития эт­носа, его истории. В последующем в его состав могут включаться отдельные иноэтничные группы, от него могут откалываться и переходить в состав иных этносов от­дельные группы. Но даже при сохранении конфигурации этноса в нем могут происходить процес­сы консолидации или, наоборот, ослабления внутриэтничных свя­зей. Таким образом, этнические процессы — это процессы, связанные с изменениями компонентов этникоса.

Их активизация и развитие обусловлены множеством факторов, в числе которых большую роль играет развитие социальных процессов. П.Штомпка, специально изучающий природу, характер социальных процессов и их теоретическое осмысление, определяет их как последовательность социальных событий, один из важных показателей которых является конечный результат. С этой точки зрения он выделяет два типа социальных процессов: 1) те, «которые приводят к фундаментальным новшествам — возникновению совершенно новых социальных условий, состояний общества и социальных структур»; 2) те, которые «влекут за собой лишь модификацию, реформацию или пересмотр существующих установок». Первые он обозначил как «трансформационные», вторые — как «репродукционные». «Трансформация» — это синоним того, что мы ранее обозначили как «изменение чего-либо», а репродукция указывает в основном на изменение «внутри чего-либо»75. Социальные процессы развиваются дискретно, могут пересекаться друг с другом или протекать параллельно, действовать в унисон или противоречить друг другу. Наиболее наглядными и документально зафиксированными в истории являются такие социальные процессы, как урбанизация, индустриализация, миграция, секуляризация, демократизация и др. Их протекание в этнической системе приводит к ее трансформации, поскольку оказывает воздействие на организацию и способы производства, сохранения, трансляции этнической культуры и этнического сознания, а также на способы социальной самоорганизации.

Надо отметить, что западная антропология, как правило, не рассматривала проблему исторической динамики этноса. Следует согласиться с суждением Н.Г.Скворцова: «С этой точки зрения советская этнология — этнография не имела каких–либо эквивалентов в западной, особенно британской науке… Там, где британцы видели статичность и связанность, советские этнографы усматривали социальное явление в процессе изменения, включающие в себя элементы прошлого и перспективы будущего его состояния»76. Поэтому при анализе социальной динамики этноса следует опираться не на теоретический багаж антропологов, а на теоретическую разработку этой проблемы в социологии.


§3. Динамика этнической системы

Теория К.Маркса, на которую опирается Ю.Бромлей, лишь одна из концепций социальной динамики. В теоретических построениях Ф.Тенниса, Э.Дюркгейма, М.Вебера, Т.Парсонса в разных вариациях выявляется повторяющийся сюжет: выделение двух этапов социального развития — традиционное и современное общество. (Правда, эти этапы ученые называют по-разному, а сегодняшние теоретики выделяют еще и постсовременный этап). Если Ф.Теннис и Э.Дюркгейм обращали внимание на различие социальной организации у этих обществ («механическая» и «органическая» солидарность по Дюркгейму), которая определяла характер социальных связей, доминирующих в обществе (общностные или общественные в понятиях Тенниса), то М.Вебер сделал акцент на различие принципов организации их экономических систем: форме собственности, преобладающих технологиях, рынке рабочей силы, способах экономического распределения, природе законов, доминирующих мотивациях деятельности индивидов. Сравнивая эти черты, М.Вебер рельефно выделил отличия обществ этих типов:
Таблица 1
Сравнительная характеристика социальной организации обществ,
по М.Веберу

Индикаторы


Традиционное общество

Современное общество

Характер собственности

Наследственная собственность на землю

Частная собственность на все средства производства

Рабочая сила

Подневольная


Социальная независимость работника, и свободная «продажа» рабочей силы

Рынок

Узкий, ограниченный налогами, или определенными видами товаров

Рынок как универсальный принцип распределения и потребления

Преобладающие законы

Частные, по-разному применяемые к разным социальным группам

Универсальные, четко сформулированные, единые для всех

Мотивация поведения

Ориентация на воспроизводство традиционного уровня и образца жизни

Возрастающее потребление как основной мотив экономического поведения


Опираясь на теоретический анализ этих двух этапов развития у своих предшественников, Т.Парсонс выделил сравнительную характеристику ментальных систем традиционного и современного обществ, в основе которых лежит специфика структурной организации (табл.2). Сравнивая приведенные характеристики социальных этапов развития, следует подчеркнуть существенную особенность: традиционное общество формируется и функционирует как локальное и этнически определенное.

Таблица 2

Сравнительная характеристика социальной организации

обществ по Т.Парсонсу


Индикаторы

Традиционное общество

Современное общество

Выраженность структурной организованности

Неотчетливость социальных групп и ролей, само собой разумеющиеся роли и отношения

Специализация ролей и отношений, четкое разделение труда, что обеспечивает взаимозависимость социальных групп

Основание социального статуса
^

Аскриптивность, т.е. наследственная приписанность к ролям (пол, род и пр.)


Достигательность, т.е. отнесение к статусу на основе личных достижений индивида (образование, квалификация и пр.)

Критерий социального отбора

Партикуляризм, т.е. доступ к ролям основан на личных чертах претендента, независимо от его пригодности к выполняемым функциям

Универсализм, т.е. доступ к ролям в зависимости от профессиональной пригодности к их выполнению

Основополагающая ценностная установка

Коллективизм — оценка людей с т.зр. их членства в группе, а не их личных достоинств

Индивидуализм — оценка людей с т.зр. их индивидуальных способностей и действий

Характер межличностных отношений

Эмоциональный, теплый

Эмоционально нейтральный, деловито-рациональный



Известный американский культуролог и социолог Кришан Кумар, исходя из анализа теоретических концепций вышеназванных социологов и используя обширный материал эмпирических социологических исследований, выделил организующие принципы современного общества, в отличие от общества традиционного:

1) принцип индивидуализма, благодаря которому индивид освободился от обязательных групповых связей (племени, группы, нации). Человек в этом обществе самостоятельно выбирает себе референтную группу, сам определяет свои действия и лично несет ответственность за свои поступки, успехи или неудачи;

2) принцип дифференциации, который проявился в сфере труда (возникло множество узкопрофильных занятий, профессий, требующих специализации) и потребления с ее разнообразием культурных стилей;

3) принцип рациональности в системе управления (бюрократия), познания (наука);

4) принцип экономизма, как доминирование экономической активности, финансовой прибыли, который оттеснил на периферию общественной жизни проблемы взаимоотношения в семье, родственные или соседские связи;

5) принцип экспансионизма, как основа для территориального расширения организации современного общества, глобализации современной жизни 77.

Теоретики социального развития фундаментальную роль в социальной динамике общества отводят индустриализации его экономической сферы. Поэтому при рассмотрении социального движения этноса необходимо обратить внимание на этот аспект.

§4. Этнические функции социальных институтов

Переход от аграрной традиционной фазы развития к индустриальной приводит к видоизменению этнической системы в целом под воздействием социальных процессов, которые изменяют способы формирования этнических признаков и механизм воспроизводства общности. Индустриализация труда развивается параллельно с изменением формы поселения. Изменение поселенческой структуры этноса — от сельских форм (деревень, аулов и пр.) к городскому типу поселения — связано с разрушением общинной формы организации жизни и, прежде всего, с блокированием общинного контроля за поведением индивида. Т.е. этот переход приводит к постепенному угасанию религиозных культов, традиций и норм обычного права как основных форм регуляции поведения и этнообразующих признаков. Вместо них широкое распространение приобретает развитие мировых религий и норм права, в которых этнические характеристики оказываются снятыми. Экономическая жизнь города также универсализирует способности индивида и нивелирует этническую специфику трудовой деятельности. Таким образом, этноспецифические формы организации жизни — обычное право, трудовая деятельность, традиции и религиозные верования — оказываются вытесненными из сферы материально–практической деятельности людей. Они трансформируются в историческую память, специфику этнопсихического склада, менталитет культуры. Этот процесс объективно проявляется также и в разрушении институтов самоорганизации этноса — отмирание обычного права происходит одновременно с падением авторитета и значения общинных институтов (например, совета старейшин).

Индустриализация труда и городской стиль жизни постепенно приводят также и к изменению типа воспроизводства населения, т.е. типа семьи. Она становится не родственной, многопоколенной, а супружеской (бинарной, нуклеарной). Механизму воспроизводства этноса, основанного на бинарной семье, присущи уже другие черты и социальные функции. В результате этих изменений бинарная семья утрачивает «этноориентирующие» функции: трансляции этнической культуры, социализации индивида по образцу предшествующих поколений, поддержания определенной демографической структуры и внутриэтнической сплоченности.

Сохранение этнической системы при изменении способов организации ее жизни (форм поселения, типа воспроизводства населения, типа социализации и т.д.) возможно благодаря выделению внутри этноса специализированных видов интеллектуального труда и соответствующих социальных институтов, во-первых, управления общностью, и, во-вторых, сохранения и трансляции ее этнокультурной специфики. Эти функции берет на себя либо формирующееся централизованное государство, либо интеллектуальная элита этноса. Сопоставление истории становления европейских наций и интеллектуальной традиции осмысления проблемы этничности позволило швейцарскому социологу П.Серио выделить две модели построения коллективной идентичности — французскую и немецкую. Для первой характерна активность государства в утверждении и пропаганде этнонациональной идентичности: насаждении единого государственного языка как средства унификации социальной общности, а также принципов буржуазной городской цивилизации в ущерб сельской. В Германии развивалась вторая модель: общность языка служила признаком для определения нации и основой требования организации единого национального государства. Иными словами, культурно–языковая общность населения предшествовала национально–государственному объединению. Более того, защита этой этнокультурной целостности потребовала создания сильного государства.

Указанные выше европейские модели различны: «в соответствии с немецкой концепцией немецкий народ уже имеет язык, в то время как во французском понимании «общий» язык должен стать настоятельно необходимым всей нации, особенно той ее части, которая его не знает. Эти различные подходы можно определить как «этнос» и «демос», т.е. романтическому смыслу «народ» противопоставляется его социальный смысл». Французское определение нации — это право земли, немецкое романтическое определение — право крови78.

Две специализированные по формам труда группы — управленческая и интеллектуальная элиты — берут на себя функции поддержания этнических характеристик общности в условиях, когда объективная основа ее существования (территория, специфика трудовой деятельности), и традиционные социальные институты (поселенческие институты, семья) утрачивают данные функции. При сильной управленческой группе в этом процессе доминирует государство, при слабом ее развитии и отсутствии традиции государственной организации функция сохранения и воспроизводства этнической культуры и этнической солидарности осуществляется интеллектуальной элитой. В первой, «французской», модели, государство формируется на базе наиболее развитого этноса, стягивая территориально и культурно близкие этнические группы в единый политический организм. Деятельностное, активное начало в социальной системе такого типа принадлежит государству. Оно выступает субъектом общественного и политического процессов. Во второй модели до обретения политических институционных форм деятельное начало принадлежит интеллектуальной элите, а поскольку она выступает с позиций сохранения и защиты этнической культуры, распространенной на определенной территории (территория этногенеза, которая осмысливается в характеристиках «родная земля», «отчий дом» и пр.), постольку воспринимается как часть этнической системы. Т.е. субъектные деятельностные характеристики здесь принадлежат самому этносу, интеллектуальная элита которого в качестве цели развития выдвигает достижение им форм политической институционализации.

Постановка данной цели, которая, на первый взгляд кажется привнесенной в этническое самосознание, определена воздействием ближайшей социальной среды. Политическое усиление соседних народов потенциально содержит угрозу поглощения более слабых этносов. Требование обретения централизованной государственной формы здесь выступает защитной реакцией, адаптацией к меняющемуся социальному миру. В этой изменившейся социально-исторической среде государство, выдвигая и преследуя политические цели, выступает механизмом самоорганизации этноса и потому формируется в реального субъекта социального развития.

Итак, мы можем определить этнос как субстанциальную систему, которой присущи такие характеристики как самоорганизация и саморазвитие, основывающиеся на адаптации к среде и диахронных информационных связях. Если на первом этапе своего развития адаптация предполагала приспособление этноса преимущественно к природной среде, то по мере исторического развития адаптационный механизм переориентируется на приспособление к изменяющейся социальной среде. Последнее объясняется тем, что социальная среда приобретает все более детерминирующее воздействие на функционирование этноса как целостной системы. Это связано, во-первых, с формированием мировой истории и развитием все большей взаимозависимости этносов, обретших государственную организацию; во-вторых, с неравномерными темпами исторического развития этносов.

Таким образом, в историческом развитии этноса по признакам самоорганизации жизни можно выделить две стадии — традиционную и индустриальную. Первой свойственно формирование этнических признаков в объективном процессе жизнедеятельности индивидов (тип освоения природной среды в хозяйственной и бытовой жизни, формы и способы социализации и др.) и их стихийная консолидация в общность на основе этих признаков. Для второй характерно воспроизводство этнических признаков преимущественно в процессе социализации, т.е. в субъективном освоении индивидом опыта предшествующего развития. Переход этноса из одной стадии в другую сопряжен с изменением характера формирования системообразующих внутриэтнических связей. На второй стадии они продуцируются специализированными профессиональными группами, преимущественно интеллектуальной элитой и политиками, которые выступают сознательными организаторами консолидационного процесса по этническим признакам.

Переход функции организации, управления и консолидации общества от родовых (собственно этнических) структур к государству сопряжен с процессом разрушения первых. Социальная консолидация происходит теперь по другим основаниям, от которых зависит способ выживания индивида: при нормальном функционировании общества в качестве такой основы выступает производственно–экономический принцип, в кризисных ситуациях, когда требуется более широкая база для объединения, в этом качестве выступает гражданственность, тем самым размывается системная целостность этноса.

Изменение способа формирования социальных связей и превращение этноса в одну из характеристик общества имеет внешние и внутренние формы проявления. Внешне они проявляются в утрате традиционной системы этнических институтов, внутренне — в изменении ценностных ориентаций сознания, когда этническая идентификация отходит на второй план. В этих условиях сохранение этнического самосознания зависит от специальной организационной деятельности государственных органов. Этничность становится одним из измерений национального (гражданственного) самосознания, где этнокультурные характеристики сливаются с экономическими и политическими целями развития государства, а сам этнос выступает либо частью населения социально-территориальной системы (страны), либо, в частности, в моноэтничных государствах, совпадает с ним. Совпадение этноса и государственной организации поэтому и осознается как идеальная модель этнического развития: здесь важнейшие структурные элементы социально–территориальной системы — территория, народонаселение и политическая организация — находятся в непротиворечивой взаимообусловленности. При таком совпадении этнос сохраняет за собой роль субъекта исторического процесса, а функцию политической субъектности выполняет государство.

Однако подчеркнем: данная модель крайне редко воплощалась в реальном историческом процессе. Очень немногие государства сложились на основе преимущественно одного этноса. Неравномерные же темпы социального развития различных народов привели к так называемому явлению исторического запаздывания, когда на сцену мировой истории начали вступать, наряду с уже сложившимися государственными образованиями, народы, не имеющие развитой формы политической организации (как например, произошло в XVII — XIX вв. с кавказскими народами, попавшими в сферу интересов Ирана, Турции, Великобритании и России). Это привело к включению их в состав государственных образований других народов. Данный ход исторического процесса, проявившийся в Новое время, позволил ученым сделать вывод о том, что дальнейшее развитие таких этносов связано с их ассоциированным развитием с каким-то другим крупным этносом, сформировавшим сильное государство. При этом ассоциированный этнос не утрачивает своих этнокультурных самобытных черт, но оказывается втянутым в орбиту социально-экономического и политического развитие государства другого этноса и выступает частью его населения79.

В этом варианте запаздывающий этнос либо постепенно от ассоциированного состояния переходит к ассимиляции и утрачивает саму возможность к самоорганизации и сохранению культурной самобытности, либо в силу ряда причин консервирует свою этнокультурную специфику. Она может сохраняться как осознание культурных отличий, наряду с формированием национально–государственной идентичности (двойная идентичность), а может сохраняться при отторжении государственной идентичности. Тот или иной путь социально–исторического развития этноса в рамках большого полиэтничного государства зависит от характера культурного и политического взаимодействия народов. Однако формирование национально–государственной идентичности предполагает политику, нацеленную на блокирование механизмов этнической солидарности. Специфические этнические особенности могут сохраняться и транслироваться как культурные признаки, но не как основа организации социальных групп. Ситуация, когда культурные отличия начинают осознаваться в аспекте социальной дифференциации (как основа для привилегий или дискриминации), дает толчок процессу этномобилизации. Именно в этом случае этнос уже в составе иного государственного образования формируется в субъект политического процесса.

Содержательная сторона этнополитических отношений проявляется в столкновении систем ценностей и интересов — общегосударственных и локально-этнических. В системе ценностей сконцентрированы представления о мире, желаемом, должном и справедливом устройстве социальной жизни. При этом важнейшей базовой ценностью является представление о справедливости существующего общественного порядка. А поскольку он организуется государством, постольку оценивается функционирование именно этого социального института.

ВЫВОДЫ

1. Совокупность общностных характеристик (язык, территория этногенеза, самосознание, культура, обычаи и традиционная система норм, специфика хозяйственной деятельности и др.) позволяют очертить некоторые границы этнической общности. Способность к самозарождению и саморазвитию является сущностной характеристикой субстанциальной природы этноса.

2. В качестве предпосылки самозарождения и саморазвития этноса можно выделить адаптацию к природной и к социальной среде. Она выступает основанием для формирования внутриэтнических связей и определяет их взаимозависимость. Последнее, в свою очередь, придает этносу системную целостность.

3. К системообразующим связям, присущим этносу как природно–социальной целостности и обеспечивающим его воспроизводство и выживание, можно отнести форму расселения и способы хозяйственной деятельности в определенной природной среде, способы воспроизводства численности и поддержания возрастной структуры, а также институты, обеспечивающие внутриэтническую сплоченность и устойчивость первичных коллективов (семья, родовые структуры, сельские общины, городские коммуны).

4. Природная среда — территория этногенеза, климатические условия, ландшафт — выступает не просто одной из характеристик этноса, запечатленных в национальном самосознании, а исходным условием формирования этноса как природно–социальной целостности. Поэтому нарушение связи этнос — природная среда вызывает активизацию этнической жизни, как естественную реакцию, направленную на самосохранение и самовоспроизводство коллектива.

5. Социальная субъектность этноса — как активность в природной и социальной среде — определена механизмом самозащиты и самовоспроизводства. Однако на разных этапах социально–исторического развития этноса (традиционном и индустриальном) носителем этого качества выступают различные институты. В традиционном обществе это — семья, традиции, первичные (родовые и поселенческие) управленческие структуры. В индустриальном — государство, система образования, институты культуры и науки. При совпадении этноса и государственности этническая субъектность становится составной частью социальной активности более широкого социального образования — государства; при их несовпадении этническая субъектность может сохраняться как потенциальное качество, способное проявиться как основа политической активности этнических групп в условиях полиэтничного государственного образования.

^

Вопросы для самоконтроля:





  1. Какова роль природной среды в формировании специфики этноса?

  2. Какую роль играет территория при формировании этноса?

  3. Какова связь между типом семьи, формой поселения и способом производства? Какую роль данная триада играет в развитии этноса?

  4. При каких социальных условиях и почему семья утрачивает этно­культурную функцию?

  5. Какие этапы характеризуют историческое развитие этноса как спо­соба социальной организации культурных различий? Чем они отличаются?

  6. Какие процессы называются этническими?

  7. Чем социальные процессы отличаются от этнических?

  8. В чем проявляется влияние социальных процессов на этническую систему?

  9. В чем отличие традиционных обществ от современных?

  10. Какова функция государства по отношению к этносу? При каких условиях государство берет на себя эту функцию?


Приложение 1.


Ролевая игра

«Этнос в методологическом дискурсе отечественных этнологов».


Ролевую игру можно рассматривать как эффективную форму проведения семинарского занятия, в ходе которой можно актуализировать познавательный процесс, проверить уровень освоения студентами материала и подключить эмоциональное восприятие студентов к изучаемой проблематике. Технология и смысл игры известны: студенты заранее разделяются на подгруппы и готовятся к занятию с целью рассмотреть какую-либо одну методологическую концепцию этноса (примордиализм, конструктивизм, инструментализм). Подгруппу представляет лидер: он аргументирует концепцию и организует защиту ее своими товарищами в дискуссии с участниками, отстаивающими другие концепции. Игровая ситуация позволяет развивать вариативность поведения, осваивать культуру дискуссии, обнаруживать участникам пробелы в освоении знаний, а также развивает способность проблематизировать познавательную ситуацию.


Вопросы для обсуждения

  1. Этнос: реальный и виртуальный предмет исследования?

  2. Этнический парадокс современности: как его объяснить?


Литература:

  1. Арутюнов С.А. Этногенез, его формы и закономерности//Этнополит. вестн. 1993. № 1.

  2. Он же. Этничность — объективная реальность//Этног­р. обозр. 1995. № 5.

  3. Арутюнов С.А., Чебоксаров Н.Н. Передача информации как ме­ханизм существования этносоциальных и биологических групп человечества/ Расы и народы. Вып.2. М., 1972.

  4. Арутюнян Ю.В. Социально-культурное развитие и национальное самосознание//СоцИс. 1990. № 7.

  5. Бромлей Ю.В. Очерки теории этноса. М., 1983.

  6. Он же. «Этнический парадокс» современности в истори­ческом прошлом// Нов. и новейш. ист. 1989. № 11.

  7. Гумилев Л.Н., Иванов К.П. Этнические процессы: два подхо­да к изучению // Ритмы Евразии. М., 1993.

  8. Дробижева Л. Этническая социология в СССР в постсоветский России. — М., 1998.

  9. Козлов В.И. Между этнографией, этнологией и жизнью//Эт­ногр. обозр. 1992. № 3.

  10. Он же. Этнос//Народы России: Энциклопедия. М., 1994.

  11. Он же. Проблематика "этничности"// Этнографическое обозрение. 1995. № 4.

  12. Кудрявцев М.К. Нация: фантом или реальность//Советская этнография. 1991. № 6.

  13. Марков Г.Е. О бедной науке замолвим слово...//Этногр. обозр. 1992. № 5.

  14. Пименов В.В. Системный подход к этносу //Расы и народы. Вып. 16. М., 1986.

  15. Семенов Ю.И. Общество, этнос, нация// Этнополитический вестник. 1995. № 4.

  16. Он же. Общество, страны, народы//Этногр. обозр. 1996. № 2.

  17. Он же. Социально–исторические организмы, этносы, нации//Этногр. обозр. 1996. № 3.

  18. Сусоколов А.А. Структурные факторы самоорганизации этно­са// Расы и народы. М., 1990.

  19. Тишков В.А. Социальноое и национальное в историко–антропологической перспективе// Вопр. филос. 1990. № 12.

  20. Он же. Советская этнография: преодоление кризиса// Этногр. обозр. 1992. № 2.

  21. Он же. О нации и национализме// Своб. мысль. 1996. № 3.


Круглый стол

«Мир символов как социальная проекция этнической культуры»


Вопросы для обсуждения:

1.Этническая культура: разнообразие ее социальных проявлений.

2.Специфика символического отражения этнокультуры.

3.Язык как базовая составляющая этничности. Его значение для функционирования и воспроизводства этноса.

4. Коллизии между укоренившимися этническими символами и новыми социальными реалиями в современной России. Пути решения назревших противоречий.

Литература:

  1. Антология исследований культуры. С.-Пб., 1997.

  2. Арутюнов С.А. Народы и культуры: развитие и взаимодейс­твие. М., 1989.

  3. Бромлей Ю.В. Очерки теории этноса. М., 1983.

  4. Ионин Л.Г. Социология культуры. М., 1996.

  5. Клакхон К. Зеркало для человека. Введение в антропологию. С.-Пб., 1998.

  6. Лебедева Н. Введение в этническую и кросс-культурную психологию. М., 1999.

  7. Леви-Строс К. Структурная антропология. М.,1983.

  8. Литвиненко Е.Ю. Билингвизм: мультикультуральная модель социализации личности. Ростов н/Д., 2000.

  9. Лурье С.В. Историческая этнология. М., 1997.

  10. Льюис Р.Д. Деловые культуры в международном бизнесе. От столкновения к взаимопониманию. М., 1999.

  11. Солдатова Г.У. Психология межэтнической напряженности. М., 1998.

  12. Чеснов Я. Лекции по исторической этнологии. М., 1998.

  13. Психология национальной нетерпимости: Хрестоматия/Сост. В.Чернявская. Минск, 1998.

  14. Межуев В.М. О национальной идее// Вопр. филос. 1997. №12.



^

Р а з д е л 2

Этнорегиональная специфика социальных процессов



Лекция 5

Россия: регионализация социокультурного пространства


Мы определили этносы как локальные социокультурные сообщества, обладающие характеристиками системной целостности. Если с этой позиции посмотреть на народонаселение России, то обнаружится высокий уровень его этнической мозаичности.

В Российской Федерации согласно последней переписи (1989) проживает 147 млн чел.; из них 119,8 — являются русскими. В свою очередь 108 млн чел. от этого населения сосредоточено на территории России вне национально–территориальных образований (автономий и республик). Остальное населе­ние можно разделить на 5 групп в зависимости от их численности: 1) наиболее крупными народами России являются татарский (5,5 млн чел.), чувашский (1,6), башкирский (1,3), белорусский (1,2), мордовский (1,1); 2) далее следуют этносы (всего их 15), с численностью от 300 до 900 тыс. чел.: чеченцы, немцы, удмурты, марийцы, казахи, аварцы, евреи, армяне, буряты, осетины, кабардинцы, якуты, даргинцы, коми, азербайджанцы); 3) затем этносы с численностью от 100 до 300 тыс.чел. (кумыки, лезгины, ингуши, тувинцы, калмыки, молдаване, цыгане, карачаевцы, коми-пермяки, грузины, узбеки, карелы, адыгейцы, корейцы, лакцы); 4) этносы с чис­ленностью от 10 до 100 тыс.чел. (их 31); 5) и, наконец этносы с численностью от 1 до 10 тыс.чел. (их 21).

Далеко не все из перечисленных этносов обладают каки­ми-либо формами государственной самоорганизации. Можно выде­лить народы, давшие названия национально-государственным обра­зованиям России: по своей численности они охватывают 93,6% всего населения страны. Остальная же часть населения (86 наци­ональностей) по разным причинам не имеет каких-либо собствен­ных государственных форм. Среди таких народов можно выделить тех, что имеют го­сударственность за пределами России (украинцы, белорусы, казахи и др. — 7,8 млн чел.) или за пределами стран СНГ (немцы, корей­цы, поляки, греки, финны и др. — 1,3 млн чел.). Но есть боль­шая группа народов России, которые вообще нигде не имеют собс­твенной государственности (цыгане, ассирийцы, курды и др.) и среди них — коренные народы России (в основном народности Севера).

Однако структурированность народонаселе­ния России по численности или юридическому оформлению госу­дарственности (или отсутствия таковой) этносов является лишь видимой и формальной стороной, недостаточной для содержательной характеристики специфики страны.


§1. Социально-экономическое проявление

этнотерриториальной регионализации

Этническая специфика населения, часто закрепленная в юридических формах, способствующих ее укреплению, во многом определяет регионализацию социокультурного пространства страны. Под видимыми бытовыми и фольклорными проявлениями культуры, отличающими те или иные регионы страны, лежат более глубинные пласты, обусловливающие как специфику хозяйственных типов деятельности или ментальных структур населения тех или иных регионов, так и характер межэтнических отношений на региональном уровне, влияющих на степень однородности политического пространства России.

Проблема регионализации политического и культурного пространства в России существует с момента возникновения государства. Ее актуальность обусловливается территориальной масштабностью страны, различием культур населяющих ее народов и их неравным социально-экономическим развитием. В теоретическом плане регионализация стран по культурному основанию рассматривалась многими учеными. Еще в работах Ф.Боаса обращалось внимание на географическое распределение культуры и выделение географической «привязки» тех или иных культурных элементов. Эта идея нашла последующее развитие в трудах американских этнологов К.Уисслера и А.Кребера. В процессе изучение культуры американских индейцев они выделили обобщенное понятие — «культурная область». В основу выделения культурных областей был положена специфика хозяйственного комплекса. Аналогичные наблюдения можно найти и в работах Л.Н.Гумилева, который говорил об этноландшафтных зонах: «они образуются в результате взаимодействия, симбиоза человека и ланшафта, когда они начинают дополнять друг друга»80. На территории бывшего СССР Л.Н.Гумилев выделял семь этноландшафтных зон. Например, «русские как этнос связаны с азональным пойменно-луговым ландшафтом рек таежной зоны, где они образовали уникальный симбиоз с коровой, используемой прежде всего как источник органического удобрения, совершенно необходимого для малоплодородных подзолистых лесных почв»81. Северные народы (самоеды, ханты, манси, эвенки, эвены и др.) образуют подобный симбиоз с северным оленем, южные — с овцой и т.д.

Другие российские этнологи выделяли историко–этнографические области. Наиболее известные работы в этом направлении принадлежат М.Левину и Н.Чебоксарову. Они выделили хозяйственно-культурные типы, под которыми понимали сформировавшиеся в определенных географических условиях у близко проживавших народов, находящихся на одинаковой стадии социально-экономического развития, определенные комплексы особенностей хозяйства и культуры. Авторы этой концепции отмечали, что хозяйственно–культурные типы возникают в древности, но сохраняются в современности в форме зональных культурно–бытовых комплексов. Определяющую роль в их формировании играют хозяйственные черты, которые отражаются в обычаях, обрядах, верованиях 82.

Большая работа по изучению локальных сибирских хозяйственно-культурных типов была проделана в 60-х г. ХХ в. отечественными этнографами В.Черницовым и А.Окладниковым. Аналогичные хозяйственно–культурные типы были выделены также в Средней Азии, в Волго–Уральском регионе. В качестве локализации такого хозяйственно-культурного типа можно выделить и Северный Кавказ. Все без исключения этнографы и историки, изучавшие культуру народов региона, подчеркивают единство их хозяйственно-бытовых и культурных элементов. Однако при этом ученые данного региона все чаще определяют это единство не как понятие хозяйственно–культурного типа, но как понятие цивилизация (кавказская, адыгская и т.д.)83. Вместе с тем еще в 60-е гг. была предпринята попытка «исследования культуры и быта не того или иного отдельного народа, а совокупности их в рамках целого этнографического региона»84. Иными словами, ученые всегда видели в Северном Кавказе единство экономического и культурного пространства для народов его населяющих.

Каждый из регионов самобытен и своеобразно вписывается в единое культурное и социальное пространство России. Его синтетическое описание требует подробного анализа процессов, происходящих в каждом регионе, выявления в них общероссийских универсалий и региональной специфики. Но также как на общероссийском уровне четко просматривается своеобразие регионов, в масштабах самих регионов можно выделить субрегиональное своеобразие. История формирования и этнокультурная специфика регионов отражается на их социально–экономических характеристиках. В географическом пространстве России рядом находятся народы, разделенные огромной дистанцией в социальном пространстве. Географическое (в данном случае его синонимами являются «геометрическое» и «физическое») и социальное пространства не совпадают. Концепцию социального пространства разрабатывал один из классиков современной социологии П.Сорокин. Он отмечал, что положение человека или группы в социальном пространстве можно определить через его (ее) отношение к другим социальным группам и явлениям, «взятым за точки отсчета». П.Сорокин обозначил и «систему координат» социального пространства: «1) указание отношений человека к определенным группам; 2) отношение этих групп друг к другу внутри популяции; 3) отношение данной популяции к другим популяциям, входящим в человечество»85. Социальная позиция этноса во многом определяется уровнем его социально-экономического развития.

С позиции методологии, предложенной в предшествующем изложении, народы, населяющие Россию по уровню социально-экономического развития можно объединить в три группы — традиционные, индустриальные и переходные (от традиционности к индустриальному типу развития). Отнесение этноса к той или иной группе предполагает его характеристику по ряду индикаторов, которые фиксируют протекание социальных процессов, изменяющих их социально–экономический облик. В первую очередь нас должны интересовать те социальные процессы, что воздействуют на внутриэтнические связи. Перемены, претерпеваемые этносом, вызываются социально–экономическими факторами, но проявляются в демографических и поселенческих характеристиках. Они описывают изменения, затрагивающие систему воспроизводства этноса, а именно воспроизводство численности населения, его социализацию и поселенческую самоорганизацию. Индикаторы социально–демографических процессов собираются государственными статистическими органами. Сбор статистического материала в нашей стране до последнего времени был крайне слабо ориентирован на его классификацию по этническому признаку. Статистические данные обычно собираются по республикам, а внутри них ряд показателей выбирается по этническому признаку. Этот подход определяет и группировку материала, приведенную ниже.

Тип демографического производства определяется количественны­ми показателями. Динамика численности этноса, которая складывается из показателей уровней рождаемос­ти, смертности (общей и младенческой), брачности и т.д., яв­ляется индикатором его функционирования и потенциала жизнеспо­собности, самовоспроизводимости. Рассмотренная с точки зрения количественных показателей численность населения РФ за 30 пос­левоенных лет (1959-1989) свидетельствует, что темпы роста численности у разных народов страны были различны. По этому параметру можно выделить две группы народов: имеющих прирост вы­ше среднего показателя по стране (1,25), и тех, у кого этот показатель ниже среднего. К последним относятся русские и бе­лорусы, а также поволжские народы угро-финской языковой груп­пы: они имеют тот же показатель, либо еще ниже. Целая группа угро-финских народов (мордва, карелы, вепсы) даже уменьши­лась в своей численности. Прирост населения несколько выше среднего уровня (в 1,3 — 1,5 раза) характерен для татар, башкир, хакасов, удыге, каряков, нанайцев, эскимосов. И, наконец, высоким приростом (от 1,6 до 2 и более раз) характеризовались алтайцы, якуты, тувинцы, эвенки и народы Северного Кавказа. Комментируя эти цифры, демографы связывают их со способом расселения народов. Падение численности свойственно прежде всего дисперсно расселенным народам. При компактном расселении налицо высокий уровень рождаемости86. Однако даже подробное описание демографами миграционных и демографи­ческих процессов у различных народов не объясняет количественную неоднородность данных процессов.

Одним из важных факторов, определяющих прирост населения, является рождаемость. Безусловно, этот фактор зависит от степени распространения в обществе религии, которая посредством традиционных и культурных норм закрепляет свои установки на брачность, отношение к рождаемости и ее регулированию. Широко известна установка любой мировой религии на всемерное повыше­ние рождаемости. Все мировые религии, распространенные на тер­ритории России, — христианство, ислам, буддизм — строго требу­ют соблюдения запрета на аборт, который приравнивается к убийству. Ислам вообще не устанавливает женщинам низшего воз­растного предела для вступления в брачные отношения, что спо­собствует ранним бракам и увеличению рождаемости. Однако, от­мечая роль религии в росте населения, можно констатировать, что далеко не во всех регионах России она выступает средством регуляции поведения (в том числе и брачного). Области расп­ространения православной религии, деятельности которой был на­несен существенный урон в годы советской власти, совпадают с территориями, на которых наблюдается падение рождаемости. Хотя вряд ли можно объяснить падение рождаемости в этих областях отказом от религиозных норм, ведь этот процесс наблюдается и в европейских странах, не переживших всплеска атеизма на уровне массового сознания.

Представляется, что в значительно большей степени уровень рождаемости связан с распространенным в данном обществе типом семьи. Последний же непосредственно зависит от доминирующей формы труда — аграрной или индустриальной. Доиндустриальному (аграрному) уровню развития общества, как было сказано выше изложении, характерна многопоколенная семья как начальная структурная единица воспроизводства этноса, высокий уровень брачности, высокий уровень рождаемости. Индустриальное общество формирует бинарный (нуклеарный) тип семьи, с низким уровнем рождаемости. Кроме этих двух типов воспроизводства, конечно, существу­ет и некий промежуточный, переходный. Он возникает при втяги­вании преимущественно аграрного этноса в существующую уже ин­дустриальную культуру. Эта ситуация оказалась распространенной в условиях неравномерного экономического развития различных регионов такой огромной страны, как Россия. Переходный тип совмещает в себе и высокий уровень рождаемости (что характерно для многопоколенной семьи), и сравнительно невысокий уровень смертности (что уже ближе к бинарному типу семьи) благодаря высокому уровню развития медицины в обществе. Но тем самым разрушается сложившийся баланс рождаемости и смертности населения, что приводит к накапливанию «лишних людей» в сельских районах. Экономисты называют их трудоизбыточными, поскольку традицион­ные формы труда и ограниченное количество земель, пригодных для сельскохозяйственных работ, не позволяют задействовать большое количество рабочей силы. В случае же модернизации сельскохозяйственного труда количество «лишнего населения» резко увеличивается. Обычно такое накопление населения в селе приводит к его «выталкиванию» в город и к такому же резкому механическому (т.е. за счет приезжих) росту населения городов.

Если численный рост населения республик попробовать объ­яснить с позиции механизма воспроизводства населения, опреде­ляемого типом семьи, то можно выделить соответствующие 3 груп­пы республик. Первой группе республик (Прилож. 2, табл. 1) свойственен достаточно низкий уровень рождаемости (16,1 — 18,0), не очень высокий уровень детской смертности (11,3 — 18,0), преимущественно бинарная семья со средним уровнем рож­даемости, не превышающем 2 детей, сравнительно высоким уров­нем разводимости (соотношение браков и разводов на 1000 чел. населения — 2,5:1; 3:1). Это республики преимущественно ин­дустриального типа хозяйствования и городского типа поселения. Горожане в поселенческой структуре данных республик составляют от 58 до 81,4%. Но здесь следует обратить внимание на этничес­кую структуру населения: это республики с преимущественно русским населением (до 80%), которое и дает среднестатистичес­кие демографические показатели, близкие к русским администра­тивным областям РФ и свидетельствующие о переходе титульных этносов данных республик к механизму воспроизводства первого типа.

Вторая группа республик (прилож. 2, табл. 2), напротив, ха­рактеризуется численным доминированием титульных этносов. За исключением Горно–Алтайской республики, титульные этносы сос­тавляют здесь от 50 до 90% всего населения. Это республики преимущественно аграрной структуры народного хозяйства с пре­обладанием сельского типа поселений. Для них характерны высокий уровень рождаемости (в 1,8 — 2 раза выше, чем в сред­нем по России), более высокая численность семьи, большая ус­тойчивость брака (соотношение браков и разводов на 1000 чел. составляет 3:1, 4:1, 5:1), высокий уровень младенческой смерт­ности. При этом отметим, что последний показатель отличается по этническим группам в республиках. Например, если у титуль­ных этносов Дагестана он в среднем составляет 23,4 на 1000 ро­дившихся, то у русских в этой республике этот показатель составляет 14,8; у тувинцев — 35,6, у русских в Тыве — 24,9. Существенным отличием республик этих 2 групп является средний возраст населения. В первой группе он близок к средне­му возрасту населения в РФ (34,9 лет) и составляет от 32,6 до 39,6 лет, во второй — этот показатель значительно ниже: от 22,9 до 29 лет. Иными словами, население трудоизбыточных рес­публик значительно моложе, нежели в целом по России.

Третью группу республик (прилож. 2, табл. 3) составляют республики, которые при равном (Татарстан) или численном доминировании титульных этносов по демографическим показателям ближе стоят к русскому этносу в русских административных областях РФ. Это этносы, которые вышли на фазу перехода к индустриально–городс­кому типу развития.

Правомерность такого подхода в интерпретации демографи­ческой динамики по различным регионам России подтверждается также и соотношением городского и сельского населения всем трем группам республик (прилож. 2, табл. 4). В первой группе го­родское население составляет от 52,1 до 81,4%, но среди ти­тульных этносов — от 33,4 до 61,8% (напомним, что сами титуль­ные этносы в составе населения республик не превышают 32%). Во второй группе при доминировании титульных этносов удельный вес городского населения не очень высок. Эта часть населения не превышает трети от общей численности этноса. В третьей группе при доминировании титульных этносов городское население в сос­таве общей численности этноса имеет почти такой же вес, как и городское население в русских административных единицах — от 46,5 до 63,8%.

Итак, для объяснения показателей этнодемографической ста­тистики республики были объединены в 3 группы. Нас интересовало выявление степени влияния перехода от аграрного типа культуры к индустриальному на де­мографическую динамику. В ходе анализа были обнаружены: 1) демографический рост и процесс омоложение состава населения в республиках с неправославным населением; 2) расхождения в группе неправославных республик по типу механизма воспроизводства на­селения. На последнем пункте следует остановиться подробнее. Мы попытались объяснить это различие, исходя из процесса урбани­зации, и обнаружили значительные количественные расхождения в удельном весе горожан в республиках с преимущественно непра­вославным населением. Однако для полноты картины требуется ка­чественный анализ этих показателей. Один из интересных вариан­тов такого анализа был проведен М.Н.Губогло. Он сравнил динамику прироста численности населения в православных и исламских (плюс буддистских) республиках и пришел к выводу о большом влиянии исламского фактора: «Этностатистический подход позволил выявить такую картину развития этнодемографических процессов, которая сама подтолкнула к определенному выводу и обнажила роль ислама в формировании национального состава ав­тономных республик РФ»87. С точки зрения автора, она состоит в коренизации городского населения и в вытеснении русской его части из исламских республик. Данный вывод сделан на основе сопоставления динамики численности групп коренного населения республик и русской его части в целом по республикам и по городскому населению.

Сопоставляемые показатели действительно внушительны. За 30 лет между послевоенными переписями в исламских республиках городское население титульных этносов по сравнению с русским в Татарстане увеличилось в 2,8 раза, в Северной Осетии — в 3,1, в Башкортостане — в 3,6, в Дагестане — в 4, а в Чечено-Ингуше­тии — в 9,1 раз88. Сравнение республик по доли сок­ращения русского населения за этот период выстраивает их в следующей последовательности. Численность русского населения сократилась в Татарстане на 0,6%, Башкортостане — на 3,1, Ка­бардино–Балкарии — на 6,8, Северной Осетии — на 9,7, Дагестане — на 10,9, Чечено–Ингушетия — на 25,9; в Бурятии — на 4,7, Ты­ве — на 8,1, Калмыкии — на 18,3%. Но значительнее всего сокра­тилось русское население в городах северокавказских республик, где популярен ислам: в Чечено–Ингушетии доля русского населе­ния упала на 32,8, в Кабардино–Балкарии — на 25,9, в Дагестане — на 25,3%. Самые значительные темпы сокращения русского насе­ления к 1989 г. наблюдались в столицах этих республик. В Ма­хачкале численность горожан–русских уменьшилась на 30,1, в Грозном — на 25,2, в Нальчике — на 23,5, в Орджоникидзе (Вла­дикавказе) — на 23,1% 89.

Однако, даже следуя логике данного анализа, нельзя не за­метить существенной разницы в показателях, которая отличает Татарстан и Башкортостан (но особенно первую республику) от республик северокавказского региона. Это заставляет усомниться в итоговом выводе автора относительно преобладающей роли исла­ма и искать другое объяснение. Его подсказывают приведенные цифры. Видимо, причину следует искать в характере урбанизации. Сама урбанизация оценивается учеными как позитивный процесс, поскольку она изменяет инфраструктуру общества и систему жизнеобеспечения населения. Однако сжатые сроки этих преобразований в северокав­казском регионе влекут за собой резко негативные последствия. Сформировавшееся такими темпами городское население имеет «не­городской» характер. В социологических исследованиях приводят­ся данные, которые подтверждают это явление на материале городов СССР. К концу 80-х годов доля уроженцев города среди 60-летних горожан СССР составляла 15%, среди 40-летних — от 30 до 40%, среди 20-летних — 50%. Только в 1980 г. на долю городских ма­терей стало приходиться 59% рожденных детей–горожан 90.

Не вызывает сомнения, что в резко выросших в 60-е гг. городах РФ (а в их число входят города республик Северного Кавказа, Якутии, Тывы, Калмыкии) наблюдается сходная картина. Поэтому можно утверждать, что в городском населении этих рес­публик преобладают маргинальные слои. Основная часть городско­го населения не является носителем городского типа культуры, в основании которой лежит правовой принцип регуляции поведения и доминируют не традиции, а универсальные нормы нравственности. Горожане — выходцы из села руководствуются преимущественно традиционными нормами и имеют сельские стереотипы поведения. Развитию городского типа социа­лизации препятствует численно большой наплыв сельского населе­ния, вследствие чего города просто не справляются с этой функ­цией. Не менее важным фактором, затруднявшим в прошлом этот процесс, являлся милитаризованный характер развития экономики СССР, непременной чертой которого являлось остаточное финансирование социальной инфраструктуры. В этой ситуации численность городского населения росла при отсутствии городского типа жилья, необходимых экономических условий для производственной занятости городского типа и развитой системы бытового обслужи­вания населения. Поэтому в городах рос «сектор трущоб» и восп­роизводилась культура барачного типа.

Переместившись в города, сельское население, в силу со­вершенно иных условий социального взаимодействия (индивидуа­лизм вместо коллективизма, анонимность вместо публичности), не может воспроизводить в них традиционные принципы регуляции по­ведения. Семья как носитель и институт трансляции традиционной этнической культуры оказывается практически выключенной из процесса социализации. Вместе с тем отсутствие достаточного количества школ, а также неразвитая система преподавания в школах важнейших элементов этнической культуры — языка, лите­ратуры, истории — не только способствуют ухудшению общего кли­мата межличностных отношений, но и наносят существенный урон сохранению традиционной этнической культуры народов.

Замечания о маргинальном характере большей части городс­кого населения титульных этносов все же не касаются Татарстана и Башкортостана. В пользу такого разделения республик с преобладанием ислама свидетельствует социальная структура этно­сов. Ее существенными элементами являются образовательный уро­вень, профессиональный состав, а также формирование групп спе­циалистов из представителей титульных этносов (Прилож. 2, табл. 5-7). Если с этих позиций рассмотреть этнопрофессиональный состав населения республик, то они объединяются не в 2 группы (православные и исламо–буддистские), а в выделенные нами 3 группы, в основе различий которых лежит доминирование индуст­риального или аграрного типа развития. Формирование этнопро­фессионального состава отличается в этих группах по следующим признакам:

1) перетеканию трудовых ресурсов из сферы ма­териального в сферу нематериального производства, но в индуст­риально развитых республиках в этот процесс равно­мерно вовлечено все население, независимо от этнической принадлежности, а в аграрных — темпы этого перехода выше у титульных этносов;

2) перераспределению трудовых ресурсов между сферами занятости преимущественно умс­твенным и преимущественно физическим трудом.

Еще убедительнее выглядят данные в области формирования групп специалистов. В индустриально развитых республиках наб­людаются равномерные темпы прироста специалистов с высшим и средним специальным образованием по этническим группам. В ис­ламских республиках Северного Кавказа эти темпы среди титуль­ных этносов существенно превышают темпы роста данных групп у русского населения. За этими, на первый взгляд, сухими цифрами, отражающими прирост городского населения по этническому составу, перерасп­ределение населения по сферам занятости, наращивание групп специалистов и т.д., стоят реальные социально-этнические про­цессы. За последние десятилетия произошла «этнизация» городс­кого населения аграрных республик, что объясняется рядом при­чин. В их числе можно назвать: а) резкий прирост численности этносов Северного Кавказа; б) политику, направленную на пере­селение горского населения на равнины и плоскости; в) политику государства в области образования, направленную на подъем об­разовательного уровня молодежи коренных этносов. Выделенные факторы являются внешними по отношению к естественному процес­су развития этноса. Поэтому сжатые сроки урбанизации и механи­ческий рост городов и городского населения привели не к форми­рованию городского (и индустриального) типа культуры у корен­ных этносов, а к воспроизводству этнической структуры аграрно­го типа, но в условиях города. Специфика же городского типа поселения оказывает разрушительное действие на традиционные структуры организации этноса, что предполагает поиск новых принципов самоорганизации. В качестве важнейшего из них видит­ся создание собственных государственных органов.

Сжатое пространство города и отказ центральных органов власти от подавления проявлений национальных (этнических) форм жизни привели в свою очередь к открытой межэтнической конкуренции и как следствие — к вытеснению одного этноса дру­гим. Эти отношения проявились прежде всего в форме утверждения или повышения политической позиции этноса в республике. Отсюда активизируется осмысление позиции этноса как коренного или не­коренного, требование конституционной защиты прав этносов. Другой характер межэтнических взаимоотношений утверждает­ся в индустриально развитых республиках. Более длительное и мирное совместное историческое проживание русского народа и народов финно-угорской и тюркской групп, их взаимоадаптация, совместное формирование элементов общей культуры, а также размытая этническая структура, характерная для индустриального уровня развития этноса, — все это выступает гарантом, сдерживающим отношения межэтнической конкуренции в условиях развития рыночных отношений. Активизация рыночных отношений и отказ общества от принципа квотного представительства этносов во всех сферах социальной жизни, а также психологическая готовность большей части населения этих республик к индивидуальному типу мобиль­ности расширили его каналы, что привело здесь к выравниванию статусов русского и титульный этносов или «подтягиванию» ста­туса титульного этноса до статуса русского.

Итак, подведем некоторые итоги. Проведенный этнодемогра­фический и социокультурный анализ позволяет сделать следующие выводы:

1) объективное положение этнических групп неодинаково в различных регионах России;

2) существенные различия в сферах занятости и системах жизнеобеспечения больших социальных групп производны от этни­ческой дифференциации, имеют объективный характер и независи­мы от пропагандистской деятельности политиков и идеологов (ученых, писателей);

3) благодаря государственной политике СССР в предшествую­щие десятилетия, направленной на выравнивание уровней экономи­ческого развития и социокультурной инфраструктуры, титульные народы большинства республик РФ вышли на уровень перехода от аграрной к индустриальной фазе развития;

4) переходный этап развития в республиках Северного Кав­каза в условиях этнической и социокультурной дифференциации населения привел к острой конкуренции между этническими груп­пами по поводу основных средств жизнеобеспечения (территория расселения, сфера занятости, образование, жилье и др.).

^

§2. Этнокультурное проявление регионализации:

постановка проблемы


Проведенный анализ позволяет утверждать, что рассмотрение социальных и политических процессов в России в настоящее время требуется проводить на региональном уровне. К сожалению, в теоретическом плане еще не разработана проблематика социокультурной регионализации страны. В отечественной науке под регионом традиционно понимается социально–экономический регион (Северо–Западный, Центральный, Северо–Кавказский и др.). В последние годы в связи с суверенизацией республик России, стала наблюдаться тенденция свести понимание региона к субъекту Российской Федерации: «Регионоведение рассматривает регион — субъект Российской Федерации — с самых разных позиций, с учетом различных факторов, влияющих на формирование и функционирование регионального социально-экономического комплекса — природно-ресурсных, исторических, политико-правовых, национальных, демографических, с учетом места и роли региона в межрегиональном и международном распределении труда»91. При первом подходе теряется социокультурная специфика, при втором — утрачивается естественно сложившаяся историко-географическая, социокультурная и экономическая связанность нескольких административных единиц РФ. Но социокультурное пространство России формируется не субъектами федерации и не отдельными территориями. Думается, следует согласиться с заключением известного отечественного этнолога Я.Чеснова в соответствии с которым российское «пространство образовано не столько территорией, сколько конфигурацией связанных между собой локально–этнических ментальностей»92. Каждое из этих образований шире сознания этноса, так как в основе локально–этнических ментальностей лежит хозяйственно–культурный тип деятельности, присущий не одному, а нескольким этносам, живущим в близких естественно–географических условиях. Природная среда определяет способы трудовой деятельности, лежащих в основе всей системы ценностных ориентаций традиционных обществ, поскольку от труда зависит их выживание.

Исходя из этого, уместно говорить о социокультурном понимании региона. Территориально он не совпадает ни с регионом, понимаемым как субъект РФ, ни с социально–экономическим регионом РФ. Под социокультурным регионом мы понимаем устойчивый в основных типологических чертах социокультурный и хозяйственный комплекс, который образуют природно–ландшафтные условия и способы хозяйствования в них, система экзистенциальных ценностей, религиозно–нравственное мировоззрение, формы правовых и политических отношений, которые проявляются в определенных пространственно–временных рамках у близко живущих народов. Его комлексным проявлением является менталитет.

Под ментальностью понимаются социально-психологические установки, способы восприятия, манера чувствовать и думать93. П.Сорокин в фундаментальной четырехтомной работе «Социальная и культурная динамика» проанализировал вместе со своими коллегами огромное количество фактического материала из экономической, социальной, политической и культурной сфер жизнедеятельности общества. Он пришел к выводу о том, что в основе единства функционирования всех сфер общества лежит центральный принцип, интегрирующий их все — «культурный менталитет». «Каждый тип культуры имеет свою собственную ментальность; собственную систему знаний; философию и мировоззрение; свою религию и стандарты знания; собственные представления о том, что правильно или неправильно; форму искусства и литературы; собственные мораль, законы, нормы поведения; доминирующие формы социальных отношений; собственную экономическую и политическую организацию; свой собственный тип человеческой личности с особым менталитетом и поведением»94.

Думается, этот подход, разработанный французской исторической школой «Анналов» и социологом П.Сорокиным лежит в основе понятия этнического менталитета, которое было введеного Я.В.Чесновым. Этнический менталитет не совпадает по содержанию с этническим сознанием и этнической психологией. Он представляет собой «установку этноса на однородную (гомогенную, «этническую») реакцию на разнородные (гетерогенные) вызовы внешнего мира»95. Сфера действия этнического менталитета ситуативна и проявляется в кризисные моменты, когда и происходит однородная реакция больших коллективов людей на «внешние вызовы». Культурная близость этнических общностей и близость их ментальности с нашей точки зрения лежит в основе социокультурного региона и очерчивает его территориальные границы.

Конкретным примером такого региона может выступать Северный Кавказ, включающий все республики, юго-восточную часть Ставропольского края, восточные районы Ростовской области и юго-восточные районы Краснодарского края. Иными словами, Северный Кавказ как социокультурный регион не тождественен ни социально–экономическому региону Северного Кавказа, включающего в себя все эти субъекты федерации полностью, ни какому-то отдельному субъекту РФ, расположенному на данной территории. Сами ученые спорят по поводу территориальной организации Северного Кавказа именно потому, что его социокультурное (и ментальное) пространство не совпадает с географическим или экономико-административным96. Выделение и подробное рассмотрение этносоциальных процессов на его примере особенно интересно, поскольку позволяет увидеть влияние этнического фактора на динамику социальных процессов и их специфические особенности. Анализ этносоциальных процессов на Северном Кавказе интересен еще и в том смысле, что именно здесь в наиболее яркой форме проявилась проблема соотношения современного и традиционного начал в Российском обществе. Здесь расположена зона контакта не только традиционного и модернизированного обществ, но и разных социокультурных миров. Широко известно, что Северный Кавказ представляет собой ареал взаимодействия русской и степной, русской и горской культур.


ВЫВОДЫ

1. Регионализация стран по культурному основанию рассматривалась в работах зарубежных антропологов и отечественных этнологов, в качестве основания территориально–культурных областей рассматривавших специфику хозяйственного комплекса, который складывается при адаптации людей к специфике природных ландшафтов. Близость территориального расселения народов в одной и той же ландшафтной зоне определяет единство хозяйственно-бытовых и культурных элементов их культур. Это единство определяется в понятии хозяйственно–культурного типа.

2. Российские регионы различаются по уровню социально–экономического развития и доминирующим хозяйственно–культурным типам. Социально–экономические процессы влияют на систему воспроизводства этноса, а именно, на воспроизводство численности населения, его социализацию, поселенческую самоорганизацию, социальную структуру. Сами регионы также не однородны и дифференцированы по уровню социально-экономического развития народов их составляющих. Рассмотренные с позиции социально–экономической динамики народы России можно сгруппировать в три группы: традиционных, индустриальных и переходных (от традиционности к индустриальному типу развития).

3. В основе типологии этносов по уровню социально–экономического развития лежат следующие критериальные параметры: тип демографического производства, тип семьи, доминирующий способ производства, поселенческая структура, социально–профессиональная структура.

4. За последние десятилетия произошла этнизация городс­кого населения аграрных республик, что объясняется рядом при­чин: а) резким приростом численности этносов Северного Кавказа; б) политикой, направленной на пере­селение горского населения на равнины и плоскости; в) политикой государства в области образования, направленной на подъем образовательного уровня молодежи коренных этносов. Выделенные факторы являются внешними по отношению к естественному процес­су развития этноса, поэтому сжатые сроки урбанизации и механи­ческий рост городов и городского населения привели не к форми­рованию городского (и индустриального) типа культуры у корен­ных этносов, а к воспроизводству этнической структуры аграрно­го типа, но в условиях города.

5. Российские регионы отличаются не только видимыми параметрами — территорией, административными границами, экономическим развитием, но и «конфигурацией связанных между собой локально-этнических ментальностей»97, что позволяет говорить о регионе не только как об административной или экономической единице, но и как о социокультурной области. Одним из ярко выраженных социокультурных регионов является Северный Кавказ, территориальные границы которого не совпадают ни с границами экономической зоны, ни с границами административного региона (Южного округа).


^ Вопросы для самоконтроля:

1. Какие признаки лежат в основе выделения локальных культур?

2. Используя учебник "Этнология" и энциклопедическое издание «Народы России» охарактеризуйте этнический состав населения России. По каким основаниям его можно сгруппировать? Какие цели преследует изучение этнического состава населения страны?

3. Объясните, каким образом демографическая статистика может быть использована для типологии этносов?

4. Для какой методологической парадигмы этносоциологического знания характерно использование демографической статистики? Ответ обоснуйте.

5. Какие следствия и почему вызвал процесс урбанизации в республиках России?

Приложение 2.

Статистические показатели типологии этносоциального воспроизводства
^

Показатели типа воспроизводства (индикаторы) населения (для таблиц 1-3):



1) средний коэффициент рождаемости за 1980-1990 гг. (число родившихся на 1000 человек населения);

2) средний коэффициент брачности за 1980-1990 гг. (число зарегистрированных браков на 1000 чел. населения);

3) средний коэффициент разводов за 1980-1990 гг. (число за­регистированных разводы на 1000 чел. населения);

4) средний размер семьи титульной национальности;

5) коэффициент младенческой смертности на 1989 г. (число умерших детей в возрасте до 1 года на 1000 родившихся);

6) коэффициент рождаемости на 1 женщину по республикам на 1990 г. (среднее число детей, рожденных 1 женщиной за весь детородный период);

7) средний возраст населения республики на 1989 г.;


Таблица 1

Тип демографического воспроизводства в индустриально развитых республик с доминирующим русским населением (Первый тип)


Республика
^

И н д и к а т о ры





1

2

3

4

5

6

7

Россия

13,4

9,7

4,3

3,2

17,6

1,9

34,9

Карелия

16,2

9,3

3,8

3,8

11,3

1,8

39,6

Мордовия

15,2

9,6

2,5

3,3

17,9

1,9

35,9

Коми

17,2

9,9

4,4

3,3

21,6

1,8

33,7

Удмуртия


18,1

9,3

2,9

3,5

15,3

2,0

33,3

Хакасия

18,3

9,7

3,5

4,0

15,3

2,1

33,0

Таблица 2

Тип демографического воспроизводства в аграрных республиках

(Второй тип)

Республика
^

И н д и к а т о р ы





1

2

3

4

5

6

7

Адыгея

16,0

9,5

4,4

4,0

15,2

2,1

32,6

Бурятия

21,9

9,3

2,8

4,0

20,9

2,4

27,7

Горный Алтай

23,0

9,9

2,6

3,8

30,3

2,5

27,0

Дагестан

27,7

10,6

1,8

4,4

23,4

3,1

26,3

Калмыкия

24,1

9,6

2,4

3,9

26,7

2,6

27,7

Кабардино-Балкария

21,5

10,1

3,3

4,4

19,4

25,8

2,5

29,0

Карачаево-Черкесия

19,7

9,5

3,5

4,2

13,1

14,2

2,2

29,5

Тыва

28,4

9,7

2,0

4,4

35,6

3,2

22,9

Чечено-Ингушетия

24,6

7,9

1,9

5,3

32,7

27,6

3,0

26,0

Якутия

22,0

10,7

4,7

4,0

22,0

2,4

27,2



Таблица 3

Тип демографического воспроизводства в индустриально развитых республик с доминирующим титульным населением (Третий тип)

Республика
^

И н д и к а т о ры





1

2

3

4

5

6

7

Башкортостан

18,9

9,0

3,5

4,0

15,3

2,2

30,9

Марий Эл

18,9

9,0

2,4

3,6

17,0

2,1

31,2

Татарстан

17,6

10,4

3,2

3,4

15,1

2,0

33,8

Северная Осетия

18,3

9,0

3,5

4,0

15,3

2,2

33,0

Чувашия

18,1

9,4

2,0

3,5

13,5

2,1

33,1


Таблица 4

Распределение населения титульных национальностей республик РФ на городское и сельское по типам демографического воспроизводства

Республика

Городское население

Сельское население

Прирост городского населения 1979-1989 гг.

1

2

3

4

Первый тип

Карелия

61,8

38,2

+ 6,8

Коми

46,8

53,2

+ 5,1

Мордовия

38,2

61,8

+ 7,8

Удмуртия

44,7

55,3

+ 7,0


Окончание табл. 4

1

2

3

4

Хакасия

35,6

64,6

+ 8,3

Второй тип

Адыгея

33,4

66,6

+ 8,5

Бурятия

44,5

55,5

+ 8,6

Горный Алтай

10,5

89,5

+ 1,2

Дагестан:










– аварцы

30,8

69,2

+ 6,0

– даргинцы

31,5

68,5

+ 6,0

– кумыки

47,3

52,7

+ 3,2

– лезгины

38,0

62,0

+ 10,0

Калмыкия

49,6

50,4

+ 5,9

Кабардино-Балкария

43,1/58,7

56,9/41,3

+ 7,3/ + 8,4

Карачаево-Черкесия

30,0/81,4

70,0/18,6

+ 7,2/ + 3,7

Тува

30,0

70,0

+8,8

Чечено-Ингушетия

25,0/35,4

75,0/64,6

+ 2,5/ 0

Якутия

25,7

74,3

+ 2,6

Третий тип

Башкортостан

42,3

57,7

+ 14,1

Марий Эл

36,8

63,2

+ 10,4

Татарстан

63,4

36,6

+ 13,6

Северная Осетия

63,8

36,2

+ 4,4

Чувашия

46,5

53,5

+ 14,1


Таблица 5

Образовательный уровень населения республик в составе РФ

по типу демографического воспроизводства

Республики и этносы

Удельный вес населения в возрасте 15 лет

и старше с образованием, %




высшим

средним специальным

средним общим




1979

1989

1979

1989

1979

1989

1

2

3

4

5

6

7

Первый тип

Карелия:




– карелы

3,4

5,9

10,7

15,9

13,1

23,6

– русские

7,4

10,7

16,2

21,6

19,4

28,1

Коми:




– коми

4,5

7,1

13,5

18,9

14,7

24,6

– русские

7,2

10,1

17,6

22,8

24,0

34,3

Мордовия:




Продолжение табл. 5

1

2

3

4

5

6

7

– мордва

3,7

7,1

7,0

14,1

23,8

32,2

– русские

6,2

9,9

11,4

17,9

25,5

31,4

Удмуртия:




– удмурты

3,2

5,7

7,6

13,7

20,1

32,7

– русские

7,5

11,0

12,5

17,9

23,3

30,9

Хакасия:




– хакасы

4,9

8,9

7,8

14,3

17,3

28,8

– русские

4,8

8,1

13,3

20,5

19,3

26,9

Второй тип

Адыгея:




– адыги

8,2

12,0

10,9

19,8

24,9

31,2

– русские

5,4

8,2

12,0

18,9

18,4

26,5

Бурятия:




– буряты

11,5

18,3

10,5

16,1

24,8

30,4

– русские

5,9

9,5

13,2

19,4

19,1

27,7

Горный Алтай:




– алтайцы

4,6

7,8

9,3

16,9

16,4

28,8

– русские

5,1

7,9

11,7

16,9

16,3

25,2

Дагестан:




– аварцы

4,2

6,6

6,6

12,3

16,7

32,2

– даргинцы

4,0

6,4

5,6

11,2

13,0

26,8

– кумыки

5,3

8,2

10,5

19,1

17,3

27,4

– лезгины

6,0

9,2

8,7

15,5

19,2

31,3

– русские

8,6

12,4

17,0

24,9

17,9

20,9

Калмыкия




– калмыки

6,1

12,0

10,6

20,1

23,0

31,5

– русские

5,8

7,9

12,5

19,9

18,6

26,6

Кабардино-Балкария:




– кабардинцы

6,0

8,6

8,9

17,7

24,8

33,6

– балкарцы

6,9

10,8

8,8

17,4

22,5

29,8

– русские

8,4

11,3

15,7

23,0

20,5

24,7

Карачаево-Черкесия:




– карачаевцы

7,2

10,5

6,3

12,3

25,6

35,3

– черкесы

6,5

9,9

9,3

16,7

24,5

34,1

– русские

5,5

8,8

12,6

19,3

18,6

26,4

Тува:




– тувинцы

3,9

6,1

7,6

14,4

22,6

34,1

– русские

6,8

10,3

16,9

24,0

17,8

22,1

Чечено-Ингушетия:




– чеченцы

2,2

4,4

5,0

10,7

19,1

33,8

Окончание табл. 5

1

2

3

4

5

6

7

– ингуши

3,4

5,7

6,2

12,2

21,4

32,7

– русские

9,2

13,6

15,5

23,2

17,0

20,3

Якутия:




– якуты

7,2

11,9

11,8

17,3

24,2

37,4

– русские

8,2

11,3

21,3

25,9

23,6

36,1

Третий тип

Башкирия:




– башкиры

3,8

6,9

7,1

14,3

20,2

33,8

– русские

6,1

8,7

13,0

19,3

20,9

28,6

Марий Эл:




– марийцы

3,4

6,2

7,2

13,5

18,7

33,3

– русские

8,2

12,7

14,1

19,1

21,0

27,9

Татарстан:




– татары

5,0

8,3

7,8

14,5

23,8

33,3

– русские

7,8

10,9

12,5

18,5

23,8

30,4

Северная Осетия:




– осетины

9,4

13,7

13,1

20,1

23,5

29,0

– русские

10,0

14,1

15,0

21,5

21,0

24,5

Чувашия:




– чуваши

3,8

6,5

8,1

14,1

21,5

32,7

– русские

8,1

11,3

16,2

22,0

21,8

27,7


Таблица 6

Удельный вес специалистов с высшим и средним специальным образованием, занятых в народном хозяйстве по национальностям и по типам демографического воспроизводства (на 1989 г.), %

Республика

Всего специалистов

В том числе:







С высшим образованием

Со средним специальным образованием

1

2

3

4

Первый тип

Карелия:




– карелы

8,1

32,2

67,8

– русские

77,6

37,2

62,8

Коми:




– коми

22,1

36,2

63,8

– русские

60,0

35,0

65,0

Мордовия:




– мордва

29,3

44,0

56,0

Продолжение табл. 6

1

2

3

4

– русские

65,5

43,8

56,2

Удмуртия:




– удмурты

25,5

34,5

65,5

– русские

63,4

42,3

57,7

Хакасия:




– хакасы

8,5

45,2

54,8

– русские

83,8

34,8

65,2

Второй тип

Адыгея:




– адыги

23,3

37,3

62,7

– русские

67,8

31,0

69,0

Бурятия:




– буряты

30,4

57,3

42,7

– русские

64,6

37,0

63,0

Горный Алтай:




– алтайцы

31,0

36,7

63,3

– русские

60,8

36,2

63,8

Дагестан:




– народности Дагестана

72,4

45,3

54,7

– русские

17,0

39,5

60,5

Калмыкия:




– калмыки

55,0

43,5

56,5

– русские

38,3

34,6

65,4

Кабардино-Балкария:




– кабардинцы

40,0

45,4

54,6

– балкарцы

8,2

51,0

49,0

– русские

41,3

37,7

62,3

Карачаево-Черкесия:




– карачаевцы

21,9

56,1

43,9

– черкесы

9,8

48,6

51,4

– русские

54,7

33,9

65,1

Тува:




– тувинцы

49,4

38,9

61,1

– русские

46,0

35,8

64,2

Чечено-Ингушетия:




– чеченцы

37,0

46,7

53,3

– ингуши

9,3

49,6

50,4

– русские

45,0

44,3

55,7


Окончание табл. 6

1

2

3

4

Якутия:




– якуты

30,1

45,5

54,5

– русские

53,3

35,7

64,3

Третий тип

Башкирия:




– башкиры

18,8

39,4

60,6

– татары

27,6

36,7

63,3

– русские

44,1

36,6

63,4

Марий Эл:




– марийцы

31,2

40,2

59,8

– русские

58,2

45,0

55,0

Татарстан:




– татары

43,9

40,0

60,0

– русские

48,8

41,7

59,3

Северная Осетия:




– осетины

53,0

50,2

49,8

– русские

34,6

46,4

63,6

Чувашия:




– чуваши

59,2

38,0

62,0

– русские

35,0

37,4

62,6



Лекция 6

Северный Кавказ: формирование региональной целостности
^

§1. Социально-исторические предпосылки


формирования региональной целостности

Северный Кавказ занимает уникальное геополитическое и геокультурное положение, во многом определяющее социокультурные процессы в этом регионе. Территории, заселенные народами Северного Кавказа и расположенные на северных склонах Главного Кавказского хребта и Предкавказья между Каспийским и Черным морями с древности выступали контактной зоной и в то же время барьером между цивилизациями и империями Средиземноморья, Передней Азии, Восточной Европы.

В российских масштабах территория Северного Кавказа составляет 2%, население — 12%, объем промышленного производства — 8%. В настоящее время в состав Северного Кавказа включают Республику Адыгея (РА, столица — г.Майкоп), Республику Дагестан (РД, столица — г.Махачкала), Кабардино-Балкарскую Республику (КБР, столица — г.Нальчик), Карачаево-Черкесскую Республику (КЧР, столица — г.Черкеск), Республику Северная Осетия-Алания (РСО-А, столица — г.Владикавказ), Республику Ингушетия (РИ, столица — г.Магас), Чеченскую Республику (ЧР, столица — г.Грозный), Ростовскую область, Краснодарский и Ставропольский края. Уже этот перечень свидетельствует о том, что Северный Кавказ — наиболее сложный в этнокультурном отно­шении регион Российской Федерации. На сравнительно небольшой территории здесь сосуществует несколько десятков различных в эт­ническом, религиозном и социально–экономическом отношении на­родов.

История заселения этого края с древности отличалась высо­кой динамичностью. В середине I тысячелетия до нашей эры основным насе­лением степных районов Северного Кавказа были скифы, позже их сменили сарматы. Из их состава в I тысячелетии н.э. выделились аланы, оказавшие большое влияние на этногенез ряда современ­ных народов этого края. Этот регион пережил и нашествие гун­нов, а с VI в. подвергся колонизации со стороны тюркоязычных племен — болгар, хазар, половцев (кипчаков). Последние нанесли большой урон аланам, потеснив их территориально. В XIII–XIV вв. Север­ный Кавказ находился под татаро-монгольской властью. Распад Золотой Орды привел к активизации этногенеза многих народов региона и зарождению современных этносов. С XVI–XVII вв. Се­верный Кавказ становится объектом притязаний сложившихся круп­ных государств — Ирана, Османской империи, Российской империи, Британской империи, вследствие чего был втянут в процесс мировой истории. Но как социокультурный и экономичес­кий регион России Северный Кавказ сложился совсем недавно, около 100 лет назад, по завершению Кавказской войны.

Все многообразие наиболее крупных по численности этничес­ких общностей, проживающих в регионе компактно, можно свести в 4 группы: автохтонные горские этносы (адыго-абхазская языковая группа, нахско-дагестанская группа), ираноязычный осетинский народ, тюркоязычные этносы (горские и степные) и русскоязычная группа (казаки и, заселявшиеся уже позднее, в конце XIX-XX вв. русские, украинцы, белорусы). Специфической особенностью их расселения является поселенческая «чересполо­сица» и исторически сложившийся у ряда народов способ поочередного использования пастбищных территорий, хотя большая часть народов региона имеет достаточно четко обозначенные тер­ритории заселения. В условиях дефицита земель и постоянно про­изводившихся административно-территориальных переделов (только за годы Советской власти их было 38), эти осо­бенности привели к возникновению двух проблем: расчлененности большинства народов между различными государственными образо­ваниями (республиками и административными единицами РФ) и тер­риториальным претензиям друг к другу. Так, адыгский этнос ока­зался одноим из основных в Республике Адыгее (ады­гейцы), в Кабардино-Балкарии (кабардинцы), Карачаево-Черкесии (черкесы и абазины), а также сохранил свою часть на территории современного Краснодарского края (причерноморские адыги). Че­ченцы сегодня расселены на территории Чечни, Ингушетии и Дагестана. Родственные народы карачаевцы и балкарцы — на территории 2 республик. Ногайский этнос оказался разделенным между Карачаево-Черкесией, Чечней, Дагестаном и Ставропольским кра­ем, а осетины и лезгины разделены государственной границей РФ с Грузией и Азербайджаном.

Иными словами, объективно-географические условия сущест­вования народов и втягивание их уже в прошлые столетия благо­даря соперничеству мировых держав в процесс мировой истории ставили их в конкурентные позиции по отношению друг к другу, приводили к формированию собственных, отличных друг от друга, интересов. Вместе с тем именно претензии мировых держав на обладание данным регионом тормозили внутриэтническую консолидацию, проявившись в консервации племенной разобщеннос­ти большинства горских народов, несформированности у них основ государственности (за исключением кабардинцев и народов Дагестана).

В период Кавказской войны (1818-1864) под влиянием внешней угрозы — экспансии Российской империи — Шамиль пытался создать государство народов Дагестана и Чечни — Имамат (1834-1859), установив тесные контакты с адыгскими племенами. Однако ряд внутренних противоречий между на­родами, входящими в Имамат, нежелание отдельных князей (аварских и адыгских) признавать чье-либо лидерство, а также присоединение территории Северного Кавказа к России заблокировали тенденции государственного образования у народов региона. Сов­ременные ученые-кавказоведы, ссылаясь на наблюдения этнографов XIX в., соглашаются с их выводом о том, что «все кавказские горцы составляли множество независимых обществ, для которых не было доступно ни понятие о зависимости от кого бы то ни было, ни понятие о государстве и отечестве в том смысле, как мы их понимаем»98.

Большое влияние на современные политические процессы в регионе оказывает различие в уровне «духовной ин­теграции» в общероссийское политическое пространство, сложив­шееся в историческом прошлом. Одни народы добровольно признали протекторат Российской империи, другие присоединялись к России преимущественно жесткими силовыми мерами. В Кавказской войне активно участвовали аварцы, чеченцы, адыги, в значительно меньшей степени она затронула тюркоязычные народы. Чеченцы оказали ожесточенное сопротивление России и не менее жесткое воздействие испытали с ее стороны; адыги, также активно участ­вуя в военных действиях, претерпели переселение в Турцию и ис­пытали все тяготы и лишения, связанные с этим шагом (голод, эпидемические заболевания, отсутствие жилищных условий). Эти события остались в исторической памяти народов, поэтому сегод­няшние представления о степени включенности в Россию и истори­ческой «цене» этой акции у разных народов неодинаковы.

Причины сложившегося к насто­ящему времени неравенства народов в сфере образования, струк­туре занятости, политическом статусе также коренятся в прошлом. Во многом оно было пре­допределено равнинным или горным расселением народов: на равни­нах раньше перешли к культурному земледелию, здесь произошла социальная дифференциация внутри народов по классовому принци­пу и выделились князья. В горах долгое время сохранялось пост­роение общества на принципах «военной демократии», не предпо­лагающей развитых форм социального расслоения. Поэтому северо­кавказский менталитет характеризуется в том числе и иерархи­ческим делением народов на бедных и богатых, культурных и сравнительно отсталых, воинственных горских и бо­лее мирных равнинных.

Однако при всех указанных различиях народов региона им присуще большое количество сходных культурно-исторических черт, настолько значительных, что в отечественной эт­нологии постоянно подчеркивается высокий уровень близости эт­носов, позволяющих характеризовать Кавказ в целом как культурно-историческую целостность. К таким чертам исследователи относят: распрост­раненные к моменту присоединения к России близкие кровнородс­твенные и общинно-поселенческие формы самоорганизации, одно­типные обычаи (почитание старших, обычай избегания, кровной мести, гостеприимства, аталычества и куначества, сходную сва­дебную и похоронную обрядовость, семейные праздники и др.), сходный полупатриархальный-по­луфеодальный социально-экономический уклад жизни, близкие фор­мы материальной культуры (тип жилья, бытовой утвари и др.), похожие этикет и ценности (почитание земли предков, семейной (родовой) генеалогии, культ свободы и др)99. Среди кавказоведов распространена также аргументация тезиса о культурном родстве народов региона, что аргументируется данными социолингвистического анализа, археологическими находками, результатами историко-антропологического анализа100.

Культурно-историческая близость этих народов, видимо, уси­лилась в годы Советской власти, когда многие из них разделили общую судьбу — административные переделы территорий, репрессии и депортацию, трудности жизнеустройства по возвращении с мест спецпоселений. Поэтому при сохранении отличных этнических ин­тересов в данном регионе присутствуют и интегративные внутри­этнические (но межреспубликанские) и межэтнические (но внутри­республиканские) связи.

Исторический анализ социальной структуры народов региона показывает, что к моменту их присоединения к Российской импе­рии они находились на разных этапах социально-экономического развития. Общественный строй большинства народов Северного Кавказа подавляющее число исследователей–кавказоведов характе­ризует как полупатриархальный — полуфеодальный. Однако социаль­ная организация разных народов включала различные сочетания элементов, присущих этим этапам развития, что проявлялось, в частности, в степени разложения патриархальных отношений. Этот процесс, выражающийся в имущественном расслоении общинников, проходил две фазы: имущественного расслоения родов и развития внутриродового неравенства в среде самих общинников. Если первый этап был свойственен социальному развитию всех народов региона, то имущественное расслоение на уровне индивидов было характерно не всем, оно, например, в значительно меньшей степени затронуло население высокогорных районов.

Межродовое расслоение зависело от места расположения зе­мель того или иного рода, определяя трудовую специализа­цию, обмен продуктами, формирование частнособственнических от­ношений и уровень экономического развития в целом. Часть родов горских народов раньше переселилась на равнины и стала сдавать удобные земли другим родам. Если бедный род оказывался не в состоянии уплатить то, что по адату обязан был уплатить богатому и сильному за использование земель, нанесенную или мнимую обиду и т.п., этот долг переходил на последующее поколение и «превращался в феодальную, отработочную, натураль­ную и затем денежную ренту». Складывавшееся положение делало одни роды «почетными», другие — «непочетными», усиливало стремление к захвату лучших земель, дифференциацию между рода­ми, и в итоге приводило к межродовой борьбе101.

Адыгские народы в первой половине XIX в. делились на две группы: аристократическую (кабардинцы, бесленеевцы, темиргоев­цы, бжедуги, и др.) с «княжескими владениями» и демократичес­кую (например, шапсуги, натухаевцы, абадзехи) с народным прав­лением. Различие между этими группами заключалось в том, что первая имела социальную структуру с ярко выраженным расслоени­ем по экономическому признаку — здесь уже существовали феода­лы, зависимое крестьянство, а также сохранялся слой рабов, ис­пользуемых для домашних работ 102. У второй группы «господство феодальной знати было подорвано и сословные приви­легии в значительной мере ликвидированы в результате «общест­венного переворота», совершенного в конце XVIII века»103. Социальное деление по экономическому принципу на инди­видуальной основе было свойственно также большинству народов Дагестана, карачаевцам и балкарцам 104.

Русские путешественники и ученые, бывавшие на Северном Кавказе с экспедициями, отмечали разницу между горными и пред­горными поселениями, указывая, что вторые — зажиточнее, со свободными и просторными усадьбами, садами и огородами. Эти экономические различия сказывались и на чертах ха­рактера, формируемых у частей одного этноса, расселенного в горах и на равнинах. Например, описывая чеченцев, русские пу­тешественники и военачальники делили их на три части: мир­ных, независимых и горных. Первые осели по побережьям рек Сун­жи и Терека (правые берега), занимались сельским хозяйством и торговлей; независимые жили в горах, в самых же высокогорных районах проживали так называемые «горные» чеченцы. Выделением в особую группу горные чеченцы были обязаны особенно «злому характеру» и «разбоям» как одному из важных источников своего жизнеобеспечения. Русские наблюдатели фиксировали тот факт, что горные чеченцы «никогда не отдаются в плен, хотя бы один оставался против двадцати...», «в образе жизни, воспитания и внутреннего управления поступают, как следует отчаянным разбойникам», и по­читаются соседними народами (кабардинцами, ингушами, дагестан­цами, лезгинами) в качестве «злейших неприятелей»105.

Население горных и равнинных территорий данного региона и до настоящего времени отличается по степени консолидированности и организованности. В горных районах прак­тически у всех этнических групп сохранились в той или иной форме институты общинной самоорганизации (тейпы, тухумы и др.) и народные собрания как форма самоуправления. Горцы в большей степени сохранили нормы обычного права (адаты), более жесткий контроль за экзогамией, установку на большие се­мьи, а также такие институты консолидации традиционного об­щества как куначество, соседская взаимопомощь. Население равнинных территорий, прошедшее через разрушение принципов традиционного общества значительно раньше, сохранило многие из них в исторической памяти в большей степени как эле­менты культуры народа, но не как принципы организации совре­менной жизни. Поэтому там, где один этнос расселен и в горах, и на равнинах, большая организованность и консолидированность присущи горной части этноса, так же, как в республиках, населенными и горными и равнинными народами (например, Да­гестан), более организованы горские народы.

Структура этнического состава в республиках также меняется с запада на восток, от более равнинных ландшафтов к горным, от Адыгеи к Дагестану и Чечне в сторону увеличения численности титульных народов. Еще до драматических событий на Северном Кавказе в 90-х гг. перепись населения 1989 г. зафиксировала наибольшую численность русского и русскоязычного населения в Адыгее, наименьшую — в Дагестане. Современные миграционные процессы, которые будут рассмотрены в § 2 гл. 7, значительно изменили этническую структуру населения в республиках, но данная общая тенденция сохраняется и до сих пор.

Таким образом, историческое формирование региона предопределило развитие двух противоположных тенденций — тенденцию к региональной интеграции и тенденцию к межэтнической конкуренции, «разрывающей» социокультурную ткань региона.


§2. Экономическое формирования Северо-Кавказского региона

История формирования Северо-Кавказского региона в его нынешнем российском виде начинается с появления первых казачьих поселений на Дону и Тереке (XVI в.), но его юридическое закрепление за Россией оформилось лишь после окончания Кавказской войны (к 70-м гг. XIX в.). В XVIII в. закладываются основные города региона — Кизляр (1735), Ставрополь (1737), Ростов-на-Дону (1749), Моздок (1763), Владикавказ (1784). Включение региона в состав Российской империи привело к усилению в нем динамики миграционных потоков, которая не все районы затрагивала равной степени: горные оставались практичес­ки не затронуты и миграциями, и изменениями в организации про­изводства (разрушение примитивного скотоводства и натурального хозяйства в них началось лишь в конце 30-х гг. XX в.)106. Равнинные районы, напротив, после окончания Кавказской войны, аграрной и судебно-административной реформ (60-е гг. XIX в.) подверглись активным процессам социально–экономического развития: здесь начинается интенсивное дорожное и железнодорожное строительство (в 1875 железнодорожная магистраль связала Владикавказ с центральной Россией), расширяются города, создается промышленное производство, прово­дится гидротехническое строительство и пр. К началу ХХ в. промышленность Северного Кавказа объединяла уже около 600 различных предприятий, на которых были заняты более 73 тыс. рабочих 107.

В годы первых пятилеток в регионе наблюдаются быстрые темпы развития промышленности (машиностроение, энергетика, химия, нефтяная и угольная промышленность), размещенной в городах. Анализ статистических данных показывает, что если в СССР объем валовой продукции вырос по сравнению с благополучным 1913 г. в 11,7 раз, в РСФСР — в 12 раз, то в Северо-Кавказском регионе — в 13 раз 108.

Экономгеографы выделяют две территориальные линии хозяйственного освоения региона. Одна из них — автомобильная и железнодорожная, протянувшиеся с севера на юг (Миллерово — Ростов — Махачкала) — связывает промышленные узлы региона, другая, протянувшаяся с запада на восток (Краснодар — Майкоп — Черкесск — Нальчик — Владикавказ) — представляет собой полосу предгорного сельскохозяйственного освоения. Они пересекаются в Кавказских Минеральных Водах — географическом центре региона. Основу экономики региона в настоящее время составляет сельское хозяйство, которое обеспечивает 22% общероссийского производства зерна, 57 — подсолнечника, 27 — сахарной свеклы, 38% — шерсти. Достаточное развитие получило и животноводство, но оно ориентировано преимущественно на внутрирегиональное потребление.

На базе сельского хозяйства выросла доминирующая в регионе отрасль экономики — агропереработка, которая составляет четвертую часть общерегионального объема промышленного производства. Предприятия пищевой промышленности размещаются по всем республикам, краям и областям Северного Кавказа, но в наибольшей степени сосредоточены в городах Краснодарского края, в Ставрополе, Ростовской области, Черкесске. Основу промышленности региона составляли машиностроительные, химические, ресурсодобывающие и др. предприятия, общесоюзного значения, встроенные в единый народно–хозяйствегнный комплекс. Его разрушение привело к экономическому кризису региона.

В силу историко-экономического своеобразия формирования Северо-Кавказский регион не однороден: внутри него можно выделить субрегионы, которые отличаются большей внутрен­ней интегрированностью. Основная экономическая активность наб­людается на субрегиональном уровне. Это можно объяснить, во-первых, наблюдающимся «размыванием» централизованных основ национального рынка в условиях углубления кризиса крупной про­мышленности и нарушения традиционных хозяйственных связей; во-вторых, нарастающим стремлением к самодостаточности, что приводит к изолированности региональных рынков, установле­нию избирательных, отвечающих специфике региона направлений регулирования экономической активности населения. Подобная ав­таркия — своего рода следствие усиления неравномерности соци­ально-экономического развития регионов страны, которая наблю­далась и ранее. В частности, неравномерность развития на субрегиональном уровне в Северо-Кавказском регионе является следствием нера­венства экономического развития, коренящегося в существенных различиях географических ландшафтов и их хозяйственного освоения.

Неравенство в уровне социально-экономического развития народов, обусловлено предшествующими историческими этапами их жизни, проявляется в современных различиях их социально-экономического потенциала. Интегральным показателем уровня экономического развития каждой из республик Северного Кавказа выступает валовый региональный продукт (ВРП), который в целом по Северному Кавказу ниже, чем в среднем по России. На внутрирегиональном уровне этот показатель также различен: если в Ставропольском крае приходится на 1 человека 72% от среденероссийского, а в Краснодарском крае и в Ростовской области — 63-65%, то в республиках Северного Кавказ он колеблется от 20% (Ингушетия, Дагестан) до 42-45% (Адыгея и Карачаево-Черкесия).

Табличные данные показывает лидирующее место в ре­гионе Адыгеи и Карачаево-Черкесии. Следует учесть, что обе эти республики в 1990 г. только вышли из состава Краснодарского и Ставропольского краев (т.е. их экономический потенциал формировался несамостоятельно), и поэтому, несут на себе печать экономического потенциала этих регионов. В качест­ве одной из самостоятельных республик на первое место по экономическому потенциалу претендует Северная Осетия (но на период 1991 г., т.е. до начала массовой миграции беженцев сюда из Гру­зии и до начала осетино-ингушского конфликта). На втором месте — республики с адыго-тюркским титульным населением (Адыгея, Кабардино-Балкария, Карачаево-Черкесия). На третьем — республики с наименее развитой экономикой, в которых расселены народы нахско-дагестанской группы языков — Дагестан, Чечня и Ингушетия (наиболее отстающие в социально-экономичес­ком отношении в регионе).

События 1992–1996 годов — осетино-ингушский конфликт, че­ченский кризис, обретение самостоятельности Ингушетии — нес­колько изменили данную иерархию экономического потенциала рес­публик. Сегодня в более благоприятном положении среди респуб­лик Северного Кавказа оказались Адыгея, Карачаево-Черкесия и Кабардино-Балкария. Об этом свидетельствует, например, изучение уровня покупательной способности россиян, позволившее выстроить рейтинг субьектов Российской Федерации

^

Таблица 7 109.



Важнейшие экономические характеристики на душу населения по субъектам РФ, входящим в Северный Кавказ, в сравнении с показателями по России (1997)

^

Субъект РФ 1

ВРП2

Производство


Капиталовло­жения3

Розничный

Товарооборот3

Промышленной


продукции

Сельскохозяйственной продукции



Адыгея


0,43

0,24

1,07

0,34

0,40

Дагестан

0,21

0,07

0,68

0,42

0,18

Ингушетия

0,20

0,03

нет данных

1,25

0,12

Кабардино-Балкария

0,35

0,27

1,01

0,51

0,40

Карачаево-Черкесия

0,41

0,32

1,22

0,54

0,32

Северная Осетия

0,37

0,26

0,68

0,41

0,51

Краснодарский край

0,65

0,36

1,63

0,82

0,71

Ставропольский край

0,72

0,41

1,74

0,52

0,62

Ростовская область

0,63

0,62

1,31

0,52

0,62

РФ в среднем

1,00

1,00

1,00

1,00

1,00


Примечания:

' Без ЧР (нет данных);

2 ВРП — валовой региональный продукт (1997);

3 Все экономические показатели рассчитаны на душу населения (на 1 чел.) для каждого субъекта РФ и соотнесены с соот­ветствующим средним показателем по России, принятым за 1.


по уровню покупательной способности в зависимости от среднемесячной заработной платы (с учетом выплат социального характера) в 1997 г.110 Северный Кавказ в данном рейтинге выглядит следующим образом:
Таблица 8

Рейтинг субъектов РФ по уровню покупатель­ной способности и среднемесячной зарплате в 1997 г.

Рейтинговый

номер по РФ

Наименование

субъектов РФ

Показатель рейтинга

39

58

64

70

78

80

81

84

85

Краснодарский край
^

Ставропольский край


Ростовская область

Республика Адыгея

Карачаево Черкесия

Кабардино-Балкария

Республика Ингушетия

Северная Осетия-Алания

Республика Дагестан

2,21

1,93

1,87

1,74

1,62

1,46

1,45

1,37

1,0


Иначе говоря, если в Карачаево-Черкесии среднемесячная заработная плата составляет 1,62 минимальной потребительской "корзины", то в Республике Дагестан — 1,0. Отсюда и уровень по­купательной способности населения в регионах. Следует заме­тить, что в данном рейтинге из 87 приведенных субъектов фе­дерации, республики Северного Кавказа занимают самые низшие позиции (70-85 место в рейтинге). Но внутри республик в более худшем экономическом положении оказались народы, расселенные в горных частях Северного Кавказа (табл. 9).

Данная иерархия подтверждается также и универсальным показателем состояния функционирования экономики конкретных регионов — уровнем безработицы. Безработица является главным индикатором дисбаланса спроса и предложения рабочей силы, она отражает все остальные показатели

Таблица 9

^

Сравнительные показатели социально-экономического развития народов Северного Кавказа

Этносы


Числен-ность, всего

Сель-ское на-селение, %

Трудо-способ-ное насе-ление

Из них занятые, человек

Из них занятые, %

Из них специалисты
















%

в материаль-ной сфере

физиче-ским трудом

умствен-ным трудом

человек

%

Осетины

334876

36,2

188058

162593

86,5

70,7

63,7

36,3

43092

25,5

Лакцы

91682

37,7

49687

43018

86,6

67,5

62,0

38,0

-

-

Балкарцы

70793

41,3

41201

32528

78,9

69,1

68,8

31,2

7314

22,5

Кумыки

231805

52,7

121636

99158

81,5

71,1

68,9

30,1

-

-

Кабардинцы

363494

56,9

207142

161552

78,0

74,4

69,8

30,2

35504

22,0

Лезгины

204370

62,0

105316

83749

79,5

74,2

71,2

28,8

-

-

Ингуши

163762

64,6

86988

54826

63,0

76,1

71,7

28,3

9439

17,2

Адыгейцы

95434

66,6

53518

44401

83,0

69,6

61,4

38,6

8428

19,0

Табасараны

78196

66,9

36087

28263

78,3

77,1

76,6

23,4

-

-

Черкесы

40241

69,9

22520

20028

89,0

76,7

68,8

31,2

4163

20,1

Даргинцы

280431

68,5

140569

113698

80,1

78,0

78,2

21,8

-

-

Аварцы

496077

69,2

255353

208077

81,5

75,4

75,7

24,3

-

-

Карачаевцы

129449

70,0

71852

59014

82,1

80,4

73,1

26,9

9344

15,8

Чеченцы

734501

75,0

385420

274651

71,3

78,0

78,2

21,8

37698

13,7

развития экономики региона. Так, например, в 1996 г. по данным Федеральной службы заня­тости уровень безработицы в Кабардино-Балкарии составлял 3,6%; в Республике Дагестан — 7,4; в Республике Ингушетия — 22,9, в то время как средний по России уровень безработицы составлял 3,4%. Иными словами, статистические данные относи­тельно уровня безработицы в республиках Северного Кавказа за последние годы подтверждает существенные диспропорции, сло­жившиеся в регионе и иерархию экономического потенциала сре­ди республик СК.

Рыночные реформы, которые проводятся в России в последнее десятилетие на региональном уровне усилили различие социально-экономического развития как народов, так и субъектов федерации. Так, по интегрированному экономическому показателю — валовому продукту на душу населения — северокавказские субъекты РФ отличаются друг от друга в 2–3 раза111. Более того, экономический кризис в регионе обнажил явление, скрываемое ранее статистическими данными: созданная в различных республиках региона промышленность мало изменила исторически сложившийся тип хозяйственного уклада этносов. Промышленные центры были ориентированы на запросы союзной экономики, формировались преимущественно из завезенных кадров промышленных рабочих и инженеров, и были оторваны от нужд местного населения. Поэтому рыночные преобразования в регионе привели к свертыванию индустриального сектора экономики, усилению ее сырьевой направленности, углублению внутрирегиональной стратификации и обнажению этноэкономики. Экономисты характеризуют этноэкономику как господство традиционных форм аграрной деятельности, преимущественно натурального характера, т.е. обособленностью хозяйств, неразвитостью обмена.

Анализ экономического развития региона в пореформенное десятилетие позволил экономистам сделать вывод о значительной дифференциации региона на Азово–Черноморский сегмент (Краснодарский, Ставропольский края и Ростовскую область) и сегмент северокавказских республик. Последний «в хозяйственном отношении отличает выраженная доминанта первичной сферы, заметная роль этноэкономики»112. Сами же республики по данным экономической статистики распадаются на две группы: более экономически стабильную и развитую в настоящее время северо-западную (Адыгея, Кабардино-Балкария, Карачаево-Черкесия, Северная Осетия-Алания) и отстающую в экономическом отношении восточную, с доминирующим горным ландшафтом (Дагестан, Чечня, Ингушетия).


§3. Формирование единого социокультурного простанства

Основное большинство народов Северного Кавказа к моменту их включения в состав Российской империи не имело собственных государственных форм организации. С точки зрения социальных наук, существует принципиальное различие между обществами традиционного типа, которые имеют локальный характер, и «большим обществом» (термин А.Ахиезера), отличающимся государственной формой организации, правом, развитой формой денежного обращения и т.д. Северокавказские народы к моменту их присоединения к России представляли собой локальные общества. Имперская политика России в этом регионе препятствовала становлению здесь самостоятельных государственных форм и интеграции народов региона в территориально–культурную целостность. Она была направлена на ассимиляцию народов, которую царские чиновники стремились достичь разными средствами, сначала — попыткой введения единых принципов управления, затем системой образования.

Однако перехода на этом пути к принципам «большого общества» у народов региона не произошло. По замечанию историков «большое общество не тождественно локальным. Оно возникает не из механического суммирования локальных, а несет в себе новое качество. Это новое качество– ...и есть тот самый порог, который отделяет догосударственного человека от человека исторического»113. Разработка принципов общества, формирующего государство и, одновременно, формируемого им, в тот период не отвечала потребностям внутренней жизни народов региона. Анализируя форму организации социальной жизни кабардинцев, известный историк-кавказовед В.Кажаров, показывает, что все их попытки объединиться оказывались неэффективны до тех пор, пока Россия не перешла к активным действиям, направленным на покорение Кабарды, колонизации ее территории, административную отмену родовой организации жизни, раскол кабардинского общества по сословному признаку. Эта ситуация заставила кабардинских князей искать общую «платформу» и средства для интеграции.

Переход кабардинской аристократии к формированию «большого общества» определялся необходимостью сохранить даже не независимость, а самобытную культурную форму организации жизни. Царское правительство на первых порах здесь пошло не по пути интеграции верхушки кабардинского общества в дворянское сословие России, а по пути подрыва ее могущества на ее же родовых территориях (вытеснение с территорий, переманивание крестьян, снижение авторитета у соседних вассальных народов и пр.). Ответом на это и стало стремление князей к единению и созданию политических форм, отвечающих задаче сохранения социальных и культурных позиций кабардинцев. Однако в массе крестьянства эта идея не получила широкой поддержки: они не видели необходимости в формировании собственных (этнических) форм политической организации. Косвенно об этом свидетельствует и большое число беглых кабардинских крестьян в русских крепостях.

Похожий процесс историки отмечают и у чеченцев. Так, известный осетинский историк В.Дегоев, анализируя социокультурный смысл Кавказской войны, дает характеристику социально-политического обустройства чеченцев к началу военных событий. Он подчеркивает самодостаточность естественной изоляции горских общин. Ограниченность связи горских общин «препятствовала складыванию этнического единства и самосознания, отсутствие которых восполнялось самосознанием коллективным и общинным». И далее автор подчеркивает: «Нет оснований предполагать, что эта устойчивая, естественная и органичная среда жаждала преобразований»114.

В качестве интегрирующей силы в регионе был видвинут ислам, нейтральный по отношению к внутренним распрям, но вместе с тем служивший идеологией, на базе которой можно было достичь единства и на уровне родов, и на уровне сословных различий, а также противостоять колонизаторам. Попытку объединения народов Северного Кавказа на базе ислама предпринял Шамиль, чья политическая деятельность была направлена на реформирование локального, традиционного общества и создание теократического государства «с классической структурой восточной деспотии, беспрецедентным территориальным охватом и небывалой по силе армией». Такая цель предполагала решение задачи достижения «единства племен и дальнейшего укрепления личной власти». В.Дегоев отмечает, что эту задачу Шамиль навязал чеченским общинам, но «еще до завершения гунибской драмы (1859) горские общины вернулись в свое дореформенное, патриархальное состояние. Социальные и культурные привычки народа оказались сильнее диктатуры Шамиля, которой не удалось их искоренить даже за четверть века» 115.

Таким образом, самостоятельного «большого общества» народы региона не сформировали, а в составе империи эта задача оказалась принципиально нерешаемой. Принципы организации и функционирования общества с государственными формами совершенно другие, нежели традиционного. Как подчеркивают культурологи, большое общество не может строиться как сумма локальных. Этот социальный переход (от локального к государственному) предполагает разрыв с традицией. Но если под этим углом зрения посмотреть на политику России в регионе, то нельзя не признать, что она, как правило, имела обратный эффект. Административный запрет на функционирование традиционных социальных институтов — родовых организаций, обычного права и т.д., — только усиливал ценностное отношение к ним. История развития региона показывает, что силовая политика здесь всегда терпела поражение, так как главная цель — преодоление этнокультурного обособления и блокирование воспроизводства этнических границ — была недостижима. Напротив того, адресная нацеленность силового воздействия (например, депортация определенного народа) создавала дополнительный маркер для закрепления и воспроизводства этнокультурной обособленности.

Мирные меры, направленные на культурную ассимиляцию, были менее болезненны для населения и имели двусторонний позитивный результат: местное население они выводили за границы культурной провинциальной ограниченности, активно способствовуя его включению в процессы мировой истории; центральной власти они обеспечивали лояльность местного населения и относительную стабильность в регионе, закладывали основу для комплиментарного взаимодействия различных народов. В качестве мер, имевших позитивный результат, можно сослаться на образовательную политику первого наместника на Северном Кавказе, М.С. Воронцова, а также на результативность культурно-образовательной политики в годы советской власти 116.

Предпринятые на протяжении конца XIX–XX вв. меры, направленные на интеграцию народов Северного Кавказа в состав российского государства — наращивание численности русского населения, строительство в регионе промышленных предприятий, образовательная политика с активным изучением русского языка и российской культуры, создание широкой прослойки национальной интеллигенции и управленческих кадров, — вызвали формирование основ общества гражданского типа. Вместе с тем народы Северного Кавказа по прежнему отличаются высоким уровнем традиционности. Иными словами, даже в составе России, многие из них сохранились как локальные общества с традиционными формами организации жизни. Эта позиция не просто признается, но и отстаивается учеными Северного Кавказа 117.

Подводя итог сказанному можно отметить, что декларированная в прошлом веке многими политиками России цель — ассимиляция население региона — не была достигнута. Более того, целый ряд негативных исторических фактов, прежде всего Кавказская война и массовая депортация населения в 40-х гг. ХХ в., способствовали формированию отрицательного отношения к российской государственности, рассмотрению ее в качестве института подавления культурного своеобразия народов. В этом отношении можно говорить даже об альтернативе «большого» и «локального общества», где предпочтение отдается негосударственным формам организации. С таким запасом социально-исторического опыта северокавказские народы вступили в процесс модернизации, активно захвативший их в конце ХХ в. Стихийно разворачивающаяся модернизация предполагает не столько реорганизацию традиционного локального общества, сколько его разрушение, что проявляется в настоящее время как размывание традиционных норм, регулирующих отношения между половыми и возрастными группами, в семье и на уровне поселенческих общностей. Реакцией на этот процесс и выступает стремление к возрождению этнической культуры, под которой понимается усиление институтов традиционного общества, транслирующих нормы и ценности традиционного общества.

Рассматривая процесс формирования Северного Кавказа как социокультурного региона России, следует подчеркнуть сложность, противоречивость и незавершенность этого процесса. При наличии объективных предпосылок этот процесс получил свое реальное развитие только при включении народов региона в состав России за счет целенаправленной интеграционной административной политики ее властных органов. Значительными препятствиями на пути формирования интегрированного региона выступили обособленность и даже замкнутость локальных этнокультурных обществ, которая в значительной степени воспроизводится и в настоящее время с акцентом на силовые методы и краткосрочность решения поставленных задач.

ВЫВОДЫ


  1. Северный Кавказ с древности формировался как поликультурный регион, что определялось его географическим расположением и функцией «моста» между Европой и Азией. Выгодное географическое положение и политическая неоформленность большинства горских обществ сделало Северный Кавказ уже с XVI в. объектом притязаний крупных государств (Ирана, Османской, Британской и Российской империй). Со второй половины XIX в. Северный Кавказ формируется как административный регион России.

  2. Особенностью исторического развития региона в составе России является противоречие историко-культурной близости народов региона (близкие кровно-родс­твенные и общинно-поселенческие формы самоорганизации, одно­типные культурные обычаи, сходный полупатриархальный-полуфеодальный социально-экономический уклад жизни, близкие фор­мы материальной культуры, этикета и ценностей и др), с одной стороны, и отсутствие регионального единства и сплоченности народов на уровне административного управления, с другой.

  3. Культурной и политической раздробленности способствует территориальная «чересполосица» расселения народов, которая предопределила формирование границ административных районов (а позже — республик), несовпадающих с границами расселения этносов, и тер­риториальные претензии их друг к другу; а также экономическое неравенство, объясняющееся расселением народов на территориях, неравных по степени хозяйственной пригодности (на горах и на равнинах).

  4. Неравное экономическое развитие горных и равнинных районов Северного Кавказа предопределило не только неравное развитие современных республик, но и неодинаковое экономическое развитие народов, локализованных в горах и на равнинах. Этот факт объясняет формирование экономических субрегионов на Северном Кавказе, развитие экономической активности преимущественно на субрегиональном уровне и нарастающее стремление к самодостаточности субрегиональных рынков. По уровню экономического развития на Северном Кавказе выделяются три субрегиона: Азово-Черноморский (Ростовская область, Краснодарский и Ставропольский края), Северо-Западный (Адыгея, Карачаево-Черкесия, Кабардино-Балкария), восточный (Дагестан, Ингушетия, Чечня).

  5. Процесс интеграции народов Северного Кавказа в политическое, экономическое и социокультурное пространство России имел свои позитивные и негативные результаты. К числу позитива можно отнести созданное единое языковое и образовательное пространство, преодоление экономической отсталости, развитие тенденции формирования у народов региона социальной структуры современного общества, формирование основ промышленности. Негативные результаты вызывало чрезмерное и ускоренное административно-силовое давление центральной власти на народы региона. Такая политика приводила к консервированию архаичных структур локального общества и сохранению тенденции к обособленности народов региона.


Вопросы для самоконтроля:

  1. Используя справочную литературу охарактеризуйте этнический состав населения Северного Кавказа.

  2. В чем состоит специфика истории Северо-Кавказского региона?

  3. Каковы основания для утверждений о социокультурной целостности Северного Кавказа?

  4. Сохраняются ли сегодня социокультурные различия горских и равнинных народов в регионе?

  5. Дайте экономическую характеристику Северо-Кавказского региона. Представляет ли он единый экономический комплекс?

  6. Отличается ли экономическое развитие республик Северного Кавказа от экономического развития народов его населяющих? Чем это объясняется?

  7. Как формировалось социокультурное пространство региона и каковы тенденции этого процесса?



Лекция 7

Этносоциальные процессы в Северо-Кавказском регионе

В предшествующей лекции было показано, что юридическое включение Северного Кавказа в состав Российской империи, а затем социально-политическая трансформация народов региона в составе СССР были сопряжены с распространением здесь социальных процессов, свойственных «большому обществу». Речь идет об индустриализации, формировании политических институтов, распространении просвещения, развитии урбанизационного процесса. В регион они привносились преимущественно извне, вызывая неравномерные изменения среди различных народов. Одна из важных причин этой неравномерности — различный географический ландшафт, горная часть которого «погашала» импульсы новых тенденций и способствовала замкнутому образу жизни сельских общин. Вместе с тем привнесенные новации сами выступали источником дальнейших трансформационных процессов.


Ряд факторов, в число которых входят: неравномерность темпов социального развития, аграрная структура занятости населения и сохранение традиционных форм организации жизни и социального регулирования, — вызвали развитие этносоциальных процессов, отличающих Северный Кавказ от других регионов России. К ним относятся:

  • институционализация этничности,

  • формирование этносоциальной стратификации,

  • развитие этнической миграциии.

Рассмотрим подробно эти процессы.

§1. Институционализация этничности118

Присоединение Северного Кавказа к России проходило нелегко. По окончанию Кавказской войны были разработаны специальные правовые документы для осуществления политики империи в регионе — положения «О Кав­казском управлении» (1865) и «О Кавказском военно-народном управлении» (1880). Система военно-народного управления сочетала общероссийскую систе­му управления (наместничества, губернии) с тра­диционным местным самоуправлением и судопроизводством. Разработанная схема управления, сочетавшаяся с государственной поддержкой распространения и укоренения на Северном Кавказе ислама, способствовала постепенной интеграции региона в единое политическое пространство империи. Но одновременно правовое признание необходимости специфических форм управления народами региона и введение специальных территориальных органов для этого явилось первым шагом для легитимизации этничности со стороны империи.

Советская Россия с момента своего политического рождения провозгласила политическое право наций (читается как этнос) на самоопределение, которое было утверждено в одном из первых правовых актов Советской власти — «Декларации прав народов России» (2 ноября 1917 г). Согласно этой декларации советская государственность мыслилась как федерация народов. Данный правовой документ был реализован в политической практике России после гражданской войны. В 1920 г. на съ­езде народов Дагестана и Терека были провозглашены две автономные национальные советс­кие республики — Дагестан и Горская Республика, обе учреждались как полиэтничные и имели административ­ное деление на округа по этническому признаку. В Горскую республику были преобразованы бывшие национальные округа Терской области, которые составили 6 административных округов: Чеченский, Назрановский (позже переименован в Ин­гушский), Владикавказский (переименован в Осетинский), Кабар­динский, Балкарский, Карачаевский. Сами названия обозначали ведущий принцип организации этих округов. И хотя они не имели правового статуса автономии, но содержали некоторые ее эле­менты. Дагестанская Республика состояла из 14 округов (Аварского, Ан­динского, Ачикулакского, Гунибского, Даргинского, Дербентского, Казикумухского, Буйнакского, Кайтаго-Табасаранского, Киз­лярского, Кюринского, Махачкалинского и Хасавюртовского), организованных также по этническому принципу, чему способствовало компактное территориальное расселение этнических групп в Дагестане.

Горская республика просуществовала недолго и была упразднена в 1924 г. из-за острых межэтнических проти­воречий. Каждый из округов в разное время был преобразован в автономную область, позже — в республику (или в одну республику соединялись две области, как Кабардино-Балкарская). В данном случае важно подчеркнуть, что все эти действия были не чем иным, как учреждением политических институтов этноса.

Не менее важное значение для институционализации этноса имело создание национальной школы. В дореволюцонной России на протяжении первых десятилетий освоения Северного Кавказа наблюдались колебания в образовательной политике, связанные со степенью включения в образовательные программы изучения национальных языков. Но уже с 1881 г. система образования в регионе окончательно приняла унифицированную форму российской школьной системы. Она была нацелена на руссификацию народов. Иная образовательная политика была у Советской России. 31 октября 1918 г. было принято постановление Наркомпроса РСФСР «О школах национальных меньшинств», согласно которому национальности пользовались правом обучения на родном языке в школах обеих ступеней. В 20-х гг. проводилась большая работа, направленная на создание национальной письменности, которая вызвала острую борьбу с муллами, отстаивающими необходимость сохранения и изучения арабской письменности. В итоге до 1960 г. в республиках Северного Кавказа обучение в начальной школе велось на родном языке с преподаванием русского языка как предмета. Иными словами, развитие образования предполагало формирование национальной письменности и сохранение национального языка, а, следовательно, система образования в советский период также выступала институтом, воспроизводящим этничность.

Важным фактом институционализации этничности были правовые акты, например, закрепление этнической принадлежности в паспорте. Но значительно более мощным по степени воздействия на сознание и закрепление этничности как важной характеристики личности в регионе стали трагические события в истории ряда народов — депортация 1944 г. На Северном Кавказе ей подверглись балкарцы, карачаевцы, немцы, ингуши и чеченцы. Сам факт депортации по национальному признаку закрепил в общественном сознании всех народов региона этничность как принцип, конституирующий общность и определяющий жизнь носителя этнической культуры.

Таким образом, можно констатировать, что помимо традиционных институтов, воспроизводящих этнические характеристики (язык, семья, поселенческая община, обычаи, формы материальной культуры), за последнее столетие в регионе сложились специальные организации, поддерживающие воспроизводство этнических признаков. К ним можно отнести формы государственной организации, систему образования, правовые акты. Такие организации в социологии определяются как социальные институты. Они упорядочивают и закрепляют определенный характер общественных связей, которые формируют принципы деятельности человека. В своем функционировании институты постоянно культивируют, воспроизводят и восстанавливают ткань общественных (в данном случае специфически этнических) отношений. Не случайно Э.Дюркгейм определил социальные институты как «фабрики по производству социальных отношений».

В послевоенный период в СССР политика, направленная на интитуционализацию этничности, продолжалась. Она выразилась в создании во всех союзных и автономных республиках (на Северном Кавказе в том числе) историко-этнографических и филологических научно-исследовательких институтов, нацеленных на изучение истории, языков и культуры народов, населяющих республики. В системе управления существовали юридически не закрепленные, но четко соблюдаемые нормы квотного представительства коренного населения. Административно устанавливались также квоты для представителей коренного населения при поступлении в высшие учебные заведения.

Институционализация этничности привела к ее осмыслению в качестве базовой ценности у народов региона и закреплению в общественном сознании в качестве важного критерия дифференциации на социальные группы.

§2. Этносоциальная стратификация

Социальная стратификация в социологии понимается как сложившееся неравенство, иерархия социальных групп. Этнические группы выделяются в первую очередь как группы с самобытным культурным своеобразием. Культурные отличия теоретически не могут быть основанием для формирования иерархического социального пространства в силу изначального равенства культурных стилей. Культурное разнообразие формирует не иерархическую вертикаль, а горизонтальную однопорядковость различных общностей. Поэтому общество, сегментированное по этнокультурному основанию обычно называют мозаичным. Однако западная социальная наука уже в 60 — 70-х гг. ХХ в. обратила внимание на проблему существования неравенства и этнокультурных общностей 119.

Политический процесс в России в 90-х гг. ХХ в. поставил отечественных исследователей перед необходимостью признать этническую стратифицированность российского общества. Однако природа этого явления в каждом регионе России имеет специфические отличия. Присмотримся к причинам этнической стратификации на Северном Кавказе.

^ Предпосылки формирования этнической стратификации.

Одной из важнейших объективных предпосылок формирования этнической стратификации является территориальное размещение этносов в экономически различных районах — на равнинах и в горах. Территориальная локализация этносов на Северном Кавказе в значительной степени определяет различие экономических форм деятельности и возможностей жизнеобеспечения. С древности народы этого региона взаимодействовали по принципу экономико-хозяйственной дополнительности: различная природная среда поселения определяла развитие различных форм экономической деятельности. Развитие этой тенденции наблюдалось и при заселении региона новыми (пришлыми) этногруппами в XVII — XIX вв. Мигранты заполняли те производственные ниши, которые не были раз­виты у коренного населения и не грозили сужением для него сфе­ры деятельности. Например, армяне и греки развивали культуру табака на землях, непригодных для выращивания зерновых культур, традиционных для ряда коренных народов региона.

Развитие современной экономики делает все менее выгодной производственную деятельность в горах, что приводит к неоднозначным социально-экономическим последствиям. Наиболее наглядной является тенденция снижения уровня материальной обеспеченности горского населения. Сравнение экономических показателей республик региона свидетельствует о том, что в более выгодном положении оказываются народы, проживающие в благоприятных природных и климатических условиях для аграрного сектора экономики, а именно — Адыгея, Карачаево-Черкесия, в меньшей мере — Кабардино-Балкария. По официальной экономической статистике Адыгея и Северная Осетия отнесены к малообеспеченным регионам, Дагестан, КБР, КЧР, Ингушетия — к разряду бедных, а Чечня — к депрессивным регионам120. Корректность такой дифференциация основывается на сравнении показателей экономического развития республик (табл. 10).

Таблица 10

Динамика объемов промышленного производства в 1993-1998 гг.

(прирост + или спад –, % к предыдущему году)121

Республики

1993

1994

1995

1996

1997

1998

Российская Федерация

-16,2

-22,8

-15,0

-5,0

-2,0

-5,2

Адыгея

-19,4

-42,6

+4,5

-25,9

-5,7

+0,5

Дагестан

-28,0

-38,5

-28,0

-18,9

-1,2

-7,6

Ингушетия







-21,0

-23,0

-25,6

+13,9

Кабардино-Балкария

-9,7

-50,0

-3,0

-19,7

-4,7

+3,9

Карачаево-Черкесия

-34,5

-28,0

-17,0

-15,4

+5,7

-13,0

Северная Осетия

-29,6

-40,0

-13,0

-9,6

-16,8

-6,0

Чечня

-

-

-

-

-

-

Краснодарский край

-13,4

-21,0

-9,0

-15,4

-13,6

-5,2

Ставропольский край

-15,7

-35,0

-0,3

-12,8

-15,9

+16,6

Ростовская область

-19,0

-27,7

-11,0

-12,0

-8,8

-2,2


Внутри республик уровень экономического развития народов, составляющих их население, также различен. При этом различие идет именно по территориальной локализации этносов: горские этносы оказываются в более жестких экономических условиях, чем равнинные. Это наглядно проявляется в уровне занятости. Наиболее высокий уровень безработицы в горных районах Северного Кавказа, отличающихся высоким уровнем демографического прироста населения (на начало 90-х гг.) при низком уровне занятости. Так, например, демографическая статистика по районам Чечено–Ингушетии за 20 предкризисных лет показывает прирост населения именно в горных районах: Ножай-Юртовском, Урус-Мартановском, Шалинском, Шатойском (табл. 11). Удельный вес занятого населения среди чеченцев неве­лик, причем, по сравнению с 1979 г., наблюдалось его значитель­ное уменьшение (с 40,9 до 37,4%).

Таблица 11.
^

Динамика численности населения ЧИАССР


Районы
Численность

населения,

тыс.чел.

Удельный вес трудоспособных,

%

Темпы прироста населения за год,

%




1970

1979

1989

1970

1979

1976/1980

1981/1985

1986/1989

ЧИР

1064,5

1153,5

1277,0

46,1

51,2

0,7

0,9

1,4

Ачхой-Мартан

46,4

50,8

60,0

37,0

47,8

0,6

1,8

3,3

Веденский

27,8

29,3

33,3

36,8

45,7

0,4

0,9

3,4

Грозненский

77,6

88,5

100,5

41,9

51,0

0,34

0,6

2,8

Гудермесский

66,1

72,7

83,7

45,2

50,7

0,5

1,0

1,4

Малгобекский

43,4

43,2

45,6

42,3

47,6

0,4

1,0

- 0,2

Надтеречный

34,3

34,7

35,2

43,4

50,3

0,4

0,9

- 0,6

Назрановский

60,5

66,2

79,0

39,0

46,5

0,59

1,7

3,7

Наурский

47,9

47,1

46,6

47,7

51,7

0,4

0,2

- 0,7

Ножай-Юртовский

37,4

41,4

49,0

36,2

44,8

0,6

1,1

2,6

Сунженский

61,5

59,8

62,1

46,3

50,9

0,1

- 0,04

-

Урус-Мартановский

67,3

74,3

85,0

37,6

48,2

0,78

0,8

2,4

Шалинский

96,9

114,9

136,8

49,5

49,3

2,0

1,2

2,4

Шатойский

17,2

15,1

15,1

47,2

47,0

0,42

- 1,2

2,2

Шелковской

38,9

40,2

44,8

45,3

51,0

0,4

1,3

0,66

г.Грозный

341,3

375,3

400,5

55,9

58,4

0,1

0,8

0,01


Особого внима­ния заслуживает уровень безработицы: в 1979 г. на 303918 человек трудоспо­собного возраста приходилось 250326 занятых, а в 1989 — на 385420 трудоспособных — 274651 занятых. Таким образом, согласно переписи населения 1989 г. более 100 тыс. чеченцев являлись избыточным населением, что соответствует и оценкам других экспертов122. Та же ситуация наблюдается и в горных районах Дагестана. По прогнозам Министерства труда РФ, на конец 2000 г. уровень регистрируемой безработицы достигнет в Ингушетии — 10,05, в Дагестане — 7,7, в КБР — 3,9% (при среднем показателе по России в 2,7%). Реальная безработица, рассчитанная по методике Международной организации труда (МОТ), значительно выше — 52%, а в горной местности, в частности, в балкарских селах КБР достигает 85-90% 123.

Вместе с тем экономическая статистика за последние годы фиксирует ряд показателей, противоречащих выводу о низком уровне материального обеспечения населения горских районов. Так, при общем снижении реальных доходов населения в 1998 г., вызванных финансовым кризисом августа 1998 г., в ряде республик региона (Дагестане, Ингушетии, Северной Осетии, Кабардино-Балкарии) значительно вырос объем розничного товарооборота (см. табл. 12). С характеристикой этих республик как «бедных» и «депрессивных» плохо соотносится показатель уровня наличия автомобилей на численность населения (т.е. предмета, который традиционно считался в СССР и России «предметом роскоши») (табл. 12). В одном из своих аналитических докладов В.А.Тишков отмечает: «По официальной статистике ситуация, может быть, так и выглядит, и ей даже можно найти подтверждение, если сравнивать некоторые горные села Дагестана и Чечни с жизнью в других районах Северного Кавказа. Но в целом положение другое, если сравнивать размеры жилых домов и их обстановку, количество автомобилей и другие показатели качества жизни с другими районами страны. Достаточно посмотреть на современные балкарские, ингушские и чеченские поселки и сравнить их с рязанскими или якутскими селами, и станет ясно, что социальная реальность отличается от статистики и пропаганды»124.

Экономисты интерпретируют эти факты активным развитием в данных республиках теневого сектора экономики. Крайне редкие аналитические статьи, затрагивающие вопросы существования и развития теневой экономики в регионе, показывают, что она неравномерно локализована по различным республикам. Наибольшая активность «теневиков» до настоящего времени фиксировалась в Дагестане, Северной Осетии и Ингушетии. В Дагестане, по подсчетам экономистов, предельная доля теневого сектора экономической деятельности составляла в 1994 г. около 67%, в 1995 — 73%125. Основными источниками теневого сектора экономики республики является нефтяной комплекс и продажа нефтепродуктов, газовый комплекс, производство и продажа винно-водочных изделий, рыбная и мукомольная отрасли про­мышленность. О широкой занятости населения в теневом секторе и его прибыльности свидетельствуют денежные траты населения.

Таблица 12

Покупательная способность средней зарплаты (ноябрь) и наличие дорогостоящего имуще­ства в 1998 г.126




Средняя зарплата, руб.

Средняя зарплата, % к прожиточному минимуму

Обеспеченность автомобилями, шт. на 1000 чел.1

Российская Федерация

1182,4

169,9

114

Адыгея

729

147,3

135

Дагестан

404,3

84,2

46

Ингушетия

674,7

120,9

39

Кабардино-Балкария

615,2

108,5

95

Карачаево-Черкесия

646,6

139,4

80

Северная Осетия

604,1

101,5

100

Краснодарский край

886,7

182,1

141

Ставропольский край

738,4

140,9

122

Ростовская область

709,5

148,1

127


По расчетам дагестанских экономистов, около 10% своих доходов население тратит на приобретение валюты. В 1998 г. номинальные доходы населения Дагестана выросли, по сравнению с 1997 г., на 5,3%, реально располагаемые доходы снизились на 5%, а расходы на покупку валюты за тот же период увеличились на 29,7%127.

В Северной Осетии источником теневого бизнеса является производство спирто-водочной продукции на основе сырья, поступающего из-за пределов России. На начало 1998 г. эта отрасль промышленности республики выпускала, по данным МВД РФ, каждые 2 из 5 бутылок водки, производимых в Российской Федерации. При этом 2/3 от всего выпускаемого объема водки производилось «нелегально на легальных предприятиях». В Чеченской республике источником теневого бизнеса являются кустарные нефтепромыслы, наркотики и оружие128.

Таким образом, можно сделать вывод, что теневой бизнес в большей степени концентрируется в горских республиках, население которых использует пограничное положение республик, труднодоступность горных районов как источник получения теневых доходов.

Активизация теневого сектора экономики в горных районах в качестве важной предпосылки имела сохранившуюся здесь традиционную структуру организации жизни населения. Характерными чертами этой организации является высокий уровень внутренней консолидированности, который объясняется суровыми условиями жизни в горах, природной изолированностью поселений и традиционно-общинным этапом развития общества. Эти позиции объясняют также и специфику этнокультурных черт. Поселенческая локализация определяла возможности межкультурного взаимодействия, способствуя формированию и воспроизводству открытости или замкнутости (закрытости) этнокультур.

Емкую характеристику отличительных черт традиционной культуры по сравнению с современной дал адыгейский ученый Р.А.Ханаху: «Основные отличия культуры традиционной от культуры современной состоят в низких темпах обновления стереотипов, их относительно малой вариативности, большей жесткости отбора инноваций, высокой степени автономности и обособленности, приоритета «подражания» привычным нормам поведения и мышления над рационально-волевым началом»129.

Сохранение элементов традиционно-общинного способа организации жизни и аграрный сектор занятости, доминирующий в настоящее время, предопределяют принцип группировки людей и формирования межгрупповых отношений на Северном Кавказе. В этом качестве выступают именно этнокультурные характеристики. Все остальные возможные группировки (клановые, субконфессиональные) выступают производными от этнических. Групповая идентичность по профессиональному, партийному, мировоззренческому признаку предполагает другой этап социально-экономического развития, задающий и другой тип развития личности, свободный от доминирования традиционалистских связей (земляческих, родственных). Доминирование группировки по этнокультурному основанию подчеркивают и кавказские исследователи. В частности, Р.Ханаху отмечает: «Приоритет интереса общины над интересами прочих субъектов социального действия, являясь фундаментальной характеристикой традиционного общества, делает культуру Северного Кавказа внутренне дифференцированной: общинам коренных этносов, культурно определенных на традиционной основе, «рядом положены» достаточно плюралистические этнические общины (в основном так называемые «русскоязычные») и примкнувшие к ним представители кавказских этносов, утратившие «чувство общинности»130. Другой исследователь высказывает схожую позицию: «Этногрупповое единство и межгрупповые различия вы­ступают в качестве важнейшего элемента иерархической ор­ганизации социального пространства, но также и как следст­вие его существования"131.

Таким образом, пространственная локализация, определяя во многом комплекс этнокультурных черт, а зачастую и культурную закрытость общности, выступает основанием для формирования системы дихотомических отноше­ний "мы — они", которая конституируется через социальный контакт, соци­альное взаимодействие. Данное дихотомическое отношение (бинарная оппозиция), вызывая социальное сравнение, инициирует стратификацию этносоциального пространства. Поэтому, как замечают этносоциологи, «этнические группы точно так же, как и все прочие социальные группы, образуют определенную иерархию»132. Широко известно, что иерархичность социальных (в данном случае — этнических) групп проявляется как их неравенство, т.е. расслоение по какому-то критерию (богатство, власть, престиж и т.д.). В зависимости от степени обладания значимыми для стратификации качествами, определяется уровень социальной престижности той или иной этногруппы.

^ Индикаторы статусных позиций этносов в социальном пространстве Северного Кавказа.

Определяя объективные условия, воспроизводящие социальное пространство Северного Кавказа как этносоциальное и стратифицированное, мы обращаем внимание на территориальность и аграрно-традиционный тип хозяйствования. Эти характеристики в значительной степени определяют позиции (статус) этнической общности в социальном пространстве региона. Социальное пространство многомерно, и поэтому статус этногрупп и дистанция между ними определяются по их позициям в доминирующих полях. В современном обществе статусные позиции формируются на пересечении ряда социальных подпространств (полей), каждое из которых, по мнению известного французского социолога П.Бурдье, образует разные измерения статуса, а само социальное пространство «может восприниматься в форме структуры распределения различных видов капитала, функционирующих одновременно как инструменты и цели борьбы в различных полях». В этой трактовке социальное пространство предстает как следствие властных отношений в обществе 133. В концепции П.Бурдье несущими конструкциями социального пространства, как и у П.Сорокина, являются власть, собственность, а также и культурный капитал, выраженный в обретении престижной профессии и должного уровня образованности.

Этот подход интересен для определения параметров формирования социальных статусов этносов в социально-политическом пространстве Северного Кавказа. Один из современных исследователей предлагает для определения позиций этноса целый веер характеристик, выделяя при этом экологический, соци­ально-экономический, культурный, демографический, социально-политичес­кий, правовой статусы134. Позицию этноса в каждой из перечисленных сфер жизни можно определить по особой метрической шкале.

Еще из работ немецкого ученого Ф.Тенниса известно, что в основе традиционных культур лежит аграрный способ производства, основанный на земле как главном источнике благосостояния. Поэтому и социальные позиции аграрно-традиционных культур в первую очередь определяются размером и качеством (с точки зрения сельскохозяйственной пригодности) занимаемой земли. Не менее значимым фактором, определяющим социальные позиции традиционного этноса, является совокупность его демографических характеристик (численность, уровень смертности и рождаемости, средней продолжительностью жизни). От численности и возрастного состава во многом зависит характер межэтнического взаимодействия (ассимиляция или сохранение своей культуры) этногруппы. От уровня рождаемости зависит сохранение физических условий сложившегося баланса этногрупп.

Социально-экономическая составляющая статуса этноса определяется несколькими позициями. Во-первых, такой обобщенный показатель, как размер валового национального дохода, приходящегося на одного представителя этноса, принято называть уровнем качества жизни. В расчетах экономистов в него входит средний уровень заработной платы, уровень занятости населения и безработица, первичная и вторичная занятость, профессионально — отраслевая структу­ра и другие показатели. Во-вторых, важной характеристикой является полнота социально-профессиональной структуры этноса. Она определяется представительством данного этноса в социально-классовых группах и слоях общества (или локального полиэтничного социума) и может соответствовать или не соответствовать удельному весу этноса в населении страны. В-третьих, не менее важной чертой является место в профессионально-от­раслевой структуре, иными словами, в этническом разделении труда (профессиональный статус может отличаться престижностью, т.е. занятостью достаточно большого числа представителей этногруппы в прибыльных отраслях деятельности или во властных структурах).


Позиции, занимаемые этносом в поле духовного производства и потребления (народное и профессиональное искусство, система образования и науки, музейное дело и др.), формируют социокультурный статус этноса. Пересечение позиций в полях воспроизводства социокультурных, экономических, демографических, экологических характеристик суммируются в политическом статусе этноса. Политический статус выступает в качестве интегрального индикатора, поскольку «социальная культура и организация российского общества много веков носит рецидивирующе–редистрибутивный характер, а управление, подчинение и контроль играют большую роль в подержании стабильности социальной системы»135. Политический статус этноса определяется наличием формы государственности: является ли этнос субъектообразующим и титульным. Эти позиции не тождественны, поскольку ряд народов в регионе (особенно в полиэтничных республиках Карачаево-Черкесии и Дагестане) являются субъектообразующими, но не титульными, такую позицию занимают и русские на Северном Кавказе. Политический статус проявляется в политическом представительстве в различных структурах власти: законодательных, исполнительных и пр., что существенно влияет на направление политики.

Рассмотренный конкретный материал позволяет сделать вывод о том, что в северокавказском регионе сохраняются объективные предпосылки для этносоциальной стратификации. Она коренится не столько в специфических характеристиках этнических общностях, сколько является следствием «социального времени», т.е. стадии развития этноса, которая и в настоящее время определяет сохраняющуюся значительную зависимость этносоциальных общностей от природной среды («вмещающего ландшафта»). Таким образом, иерархическое этносоциальное простран­ство образуется дистанцией между взаимодействующими эт­ническими группами, имеющими объективные экономические, социальные и культурные различия. Данные различия между народами существовали и на протяжении предшествующих столетий, однако они не являлись предметом анализа с позиции социальной страведливости. Присоединение региона к России определило доминирующую позицию здесь русского населения, через производственную и управленческую деятельность которого российское государство стремилось интегрировать народы Северного Кавказа в общероссийское политическое и экономическое пространство. Эта политика проводилась как Российской империей, так и в несколько измененном виде — СССР.

Под воздействием системных реформ 90-х гг., проводимых федеральным центром, и поддержки им суверенизации республик Северного Кавказа, произошло переструктурирование сложившейся этносоциальной иерархии. Значительную роль в этом процессе сыграли этноэлиты, которые идеологически обосновали необходимость изменения статусных позиций этносов и предприняли конкретные шаги в этом направлении. Следует отметить общий вектор этого процесса: доминирующие позиции в этнической иерархии стали занимать численно доминирующие автохтонные титульные народы.

В полиэтничных обществах этничность, становясь основой социальной стратификации, воспроизводит ту систему социального неравенства, которая соответствует цивилизационному уровню развития политически доминирующего этноса. Этностратификационная система населения Северного Кавказа при доминирующем положении русского элемента воспроизводила систему неравенств, характерную индустриальным обществам (основанную на достигательных характеристиках), с вплетением этнического фактора в процесс формирования управленческого слоя.

Выход на доминирующие позиции этносов с аграрной социальной структурой вызвал и изменение принципов социального неравенства, которые в «новых одеждах» воспроизводят систему отношений традиционного общества, существенным компонентом которых являются аскриптивные характеристики. Эта тенденция приводит к архаизации социальной жизни.

§3. Этнические миграции

Не менее важным социальным процессом, оказывающий существенное влияние на облик Северного Кавказа, является этническая миграция. Она оказывает непосредственное влияние на демографические и территориальные позиции этнических групп. Понятие «миграция» многозначно. Энциклопедический демог­рафический словарь выделяет два значения «миграции». Под миграцией в широком смысле имеется в виду любое пе­ремещение населения за границы определенной территории (обычно, населенного пункта), независимо от того, на какой срок и с ка­кой целью оно предпринимается. В научной литературе гораздо чаще употребляется узкая трактовка — перемещение, связанное с изменением места (населенного пункта) постоянного проживания136.

На протяжении многих десятилетий в отечественной науке миграция изучалась преимущественно как трудовая, т.е. вызван­ная экономическими мотивами, стремлением мигрантов повысить свой профессиональный статус или решить проблемы жизнеобеспе­чения адекватно потребностям. Поэтому изучались преи­мущественно сельско-городская и региональ­ная (адаптация мигрантов к новым территориям жизни) миграции. Рассматривались преимущественно внешние характеристики этого процесса: длительность (краткосрочность, долгосрочность), ритм (сезонность), террито­риальность (внутренняя — внешняя, город — село); а также способы адаптации мигрантов к новым местам производственной деятель­ности и организация их жизнеобеспечения. Доминирование такого подхода объяснялось экзогенным характером трудовой миграции. Она планировалась и организовывалась управленческими органами для достижения народнохозяйственных задач. При этом, несомненно, организация и осуществление масштабной трудовой миграции прес­ледовали далеко идущие цели. Она была направлена на социаль­но-экономическую и социокультурную трансформацию регионов, принимающих мигрантов. В этом отношении организованная трудо­вая миграция мыслилась как целенаправленный трансформационный процесс.

Этнический аспект миграции долгое время не являлся предметом специального анализа. Упущение социологией данной проблематики объясняется, с одной стороны, сложным процессом развития самой этой науки в СССР 137, административными ограничени­ями поля ее исследований, с другой — жестким идеологическим запретом публичных обсуждений тех процессов, которые происходили в этнической сфере жизни советского общества. Поэтому са­ма проблематика этнической миграции с точки зрения социологи­ческого анализа в настоящее время является слаборазработанной. Этническая миграция выделяется прежде всего по субъекту социального движения: речь идет о территориальном перемещении этноса или отдельной его части. Четкая характеристика понятия этнической миграции было дано известным исследователем в области социальной психологии Н.М.Лебедевой, определяющей ее как «случаи массовых пе­ремещений, когда представители того или иного этноса (этно­культурной группы) добровольно или вынужденно покидают террито­рию места формирования этноса и переселяются в иное географи­ческое или культурное пространство»138.

Такой подход предполагает рассмотрение этноса как некоторой целостности, имеющей социум­ные характеристики. Поэтому возникает ряд исследовательских проблем: какие причины вызывают этнические миграции, насколько этнические миграции влияют на состояние самого этноса и регионов его перемещения, осознают ли участники этого процесса свою включенность в него как в социальный процесс или рассматривают его как индивидуальный акт своего волеизъявления, и целый ряд других. В этой связи для определения управленческих мер, направленных на регулирование миграционного процесса, важно определить его характер: имеет ли миграция внутренние для самого процесса причины, имманентные ему, или она вызвана внешними силами по отношению к нему. В первом случае речь идет об эндогенном процессе, с внутренней причиной, во втором — об экзогенном. Характер протекания этих двух типов процессов будет неодина­ков: эндогенные процессы раскрывают потенциальные возможности и тенденции, заключенные внутри изменяющейся реальности; экзо­генные — являются реакцией, ответом на внешнюю причину (сти­мул, давление)139.

Сам процесс этнической миграции не является принципиально новым феноменом для России, хотя теоретически эта проблематика слабо разработана. Из истории России широко известны и перемещения русского населения в новые земли с целью их колонизации, и выезд в иную культурную среду после­дователей религиозно-культурных течений (духоборцев, молокан, старообрядцев), и депортация народов Северного Кавказа во вре­мя Отечественной войны (1943–1944) с последующим их возвращением. Менее известным фактом является административное переселение горцев Северного Кавказа на равнины в 20–30-е гг., а также в 70–80-х гг., хотя реальное протекание данного социального процесса крайне редко привлекало вни­мание отечественных социологов. Однако сегодняшние миграционные процессы в регионе, помимо их масштабности и стрессовости, меняют баланс этнических групп в регионе и тем самым оказывают значительное влияние на социально-экономический и политический облик региона. Это значение требует более подробного анализа этномиграционных процессов.

^ Миграция автохтонных народов

Северный Кавказ в силу своего геополитического положения всегда являлся зоной межэтнических контактов и этнических миграций. Включение этого региона в состав Российской империи не изменили этого статуса. Если в XVII-XVIII вв. продвижение России в регион было свя­зано с его военной колонизацией и закрепилось созданием здесь Азово-Черноморской линии, то в конце XIX в. русские начали активное хозяйственное освоение этого региона. Российское правительство создает специальную законодательную базу, организующую переселенческое движение. Так закон от 13 июля 1889г. определял основы переселенческой политики, а закон 15 от апреля 1889 г. разрешал переселение в районы Закавказья и Северного Кавказа, включая Дагестан. Сюда переселя­ются крепостные и государственные крестьяне, которые несут с собой культуру хлебопашества. В этот период разворачивается строительство и активизация деятельности важнейших транспорт­ных коммуникаций — железнодорожной магистрали, портовых терми­налов; создаются первые металлургические и машинострои­тельные заводы. Такая хозяйственная деятельность приводит к развитию городов как торгово-индустриальных центров.

Вместе с тем развитие транспортных магистралей оживило торговые отношения региона с центральной Россией и вызвало не­большую миграцию коренного кавказского населения. Так, напри­мер, из Дагестана, выезжали на отходнические промыслы в Россию многие мастера-ремесленники. С началом массовой иммиграции из Османской империи на Северном Кавказе стали селиться греки, занявшие нишу сельскохозяйственного производства, а также выделившие из себя слой купцов. В XVIII в., на Северном Кавказе появляются армяне. Они обосновались в устье Дона, создав здесь несколько сел и г.Нор-Нахичевань (сейчас это часть Ростова-на-Дону), немного позднее — осели в Кизляре, Моздоке, где в конце XVIII в. они составляли 51% населения, Ставрополе, Вла­дикавказе, Екатеринодаре, основали г.Армавир и Святой Крест (г.Буденновск). В конце XIX в. в регионе появились и немецкие колонисты, с которыми связано развитие сельского хозяйства и аптечного дела.

Таким образом, следует подчеркнуть, что хозяйственное ос­воение Северо-Кавказского региона было сопряжено с миграцией различных этнических групп, благодаря чему здесь естественным образом сформировалось этнокультурное разделение труда. Миг­ранты заполняли ту производственную нишу, которая не была раз­вита у коренного населения и не грозила сужением для него сфе­ры деятельности. Этни­ческие мигранты отличались более высоким уровнем мобильности, коренное горское население культивировало оседлые формы жизни, было привязано к традиционным селениям и аулам.

Большой импульс активизации миграционных процессов в Северо-Кавказском регионе придала Октябрьская революция. Важ­нейшей составляющей социальных преобразований, вызванных рево­люцией, был вопрос о земле, особенно актуальный в этом регионе. Его острота обусловливалась наличием в горах сравнительно небольших площадей, пригодных для земледелия, что всегда создавало на Северном Кавказе проблему острого малоземелья и повышенной плотности населения в этих районах. Одной из своих важней­ших задач партия большевиков видела в решении земельного воп­роса. В апреле 1920 г. был опубликован приказ Терского област­ного ревкома о национализации земли в пределах области. Вся земля поступала в единый земельный фонд. Арендная плата отме­нялась. Началось перераспределение земли. Первоначально земли отрезались у наиболее обеспеченных землей равнинных казачьих станиц.

Статистические расчеты известных в регионе демографов Н.Г.Волковой и В.К.Гарданова отражают значительные миграционные потоки в 20-е гг. среди осе­тин, карачаевцев, ингушей и чеченцев. Так, нагорная полоса Се­верной Осетии составляла примерно 62% ее территории. К 1920 г. здесь проживали около 38 тыс. чел., однако уже к 1924 г. в результате переселения части безземельных осетин на рав­нину в горах Осетии оставалось немногим более 20 тыс. чел.140 В тот же период «на равнину переселилось 80% на­селения нагорной Ингушетии. В Чечне на вновь полученных землях в 1921-1922 гг. поселилось 12116 хозяйств. В Карачае всего на равнину переселилось 64% карачаевцев»141.

Н.Г.Волкова приводит более подробные данные: на террито­рии Чечни и Ингушетии «в 1920 г. были переселены казачьи ста­ницы Сунженская, Аки-Юртовская, Ермоловская, Михайловская, Са­машкинская, Закан-Юртовская и Фельдмаршальская на свободные земли в районы Терского округа. Освободившиеся земли были от­даны в пользование чеченцам и ингушам из горных районов». А «всего по подсчетам Ингушского статистического бюро, к 1925 г. на равнину переселилось около 13 тыс.чел.»142. Тот же процесс наблюдался и в Карачаево-Черкесии, «где к 30-м гг. расши­рилась область расселения карачаевцев в результате возникнове­ния большого числа их селений в предгорных и равнинных райо­нах. То же следует отметить и в отношении чеченцев и ингушей, заселивших некоторые районы по Сунже и Тереку, занятые до ре­волюции казачьим населением»143.

Менее масштабно миграция горцев разворачивалась в 20-е годы в Дагестане. Для решения земельного вопроса в этой республике к ней были присоединены земли кизлярского казачест­ва и ногайцев — Кизлярский округ и Ачикулакский район. Уже 16 августа 1924 г. представители автономных республик Северного Кавказа обратились к Всероссийскому землеустроительному сове­щанию, в котором излагали просьбу рассматривать Терскую губернию как земельный фонд для переселения горцев в настоящем и в будущем. Эта же позиция была четко определена в выс­туплении на сессии ДагЦИКа в феврале 1926 г. одним из ведущих политических деятелей Северного Кавказа советского периода — Нажмутдином Самурским: «Кизляр и Ачикулак дают Дагестанской республике возможность планомерно разрешить земельный вопрос, а вместе с этим и выход горцам из каменного мешка и возмож­ность развивать барановодческое хозяйство»144.

Переселяя горцев на равнины, власти пытались не только наделить их землей, но и создать единый дагестанский народ. Первые поселки для переселенцев создавались как много­национальные. Однако в силу разных причин, в том числе и этно­лингвистических сложностей, переселение, в 1923-1925 гг. было не очень успешным: из подавших заявку 1181 хозяйства 13 горных районов реально переселились только 545, причем часть из них снова вернулась в горы.

Другая значительная миграционная волна в регионе за пос­леднее столетие была связана с административной акцией депор­тации ряда народов в 1943-1944 гг. В настоящее время вышел ряд исторических работ, где на основании архивных документов, ос­вещается численный состав депортированных народов. К сожалению, ав­торы не обращают внимание на количество и социально-профессио­нальную структуру столь же административным путем ввозимого в регион населения. Опираясь на работы историков можно привести следующие статистические материалы (табл. 13).


Таблица 13145

Динамика численности депортированных народов в 1939-1944 гг.

Республика
Этнос

Численность по переписи 1939 г

Численность высланных

в 1943/44 гг.

Карачаевская АО

Карачаевцы

70 301

68 937

Чечено-Ингушская АО

Чеченцы

Ингуши

368 446

83 996

387 229

91 250

Кабардино-Балкарская АО

Балкарцы

40 747

37 044

Расхождение в численности чеченцев и ингушей в 1939 и 1944 г., объясняется пятилетней разницей, прошедшей между переписью населения и депортацией, а также тем, что представителей этих двух этносов депортировали не только из Чечено-Ингушетии, но и из Дагестана (чеченцы-аухов­цы) и Северной Осетии.

Всего же, по расчетам М.А.Выцлана, спецпереселенцы из рес­публик Северного Кавказа (карачаевцы, балкарцы, чеченцы и ин­гуши) на 1944 г. составили поток общей численностью в 608 749 чел. Почти третья часть от этого числа погибла в пути и в пер­вые годы адаптации к новым местам поселения: на 1.10.1948 г. согласно архивным сведениям в местах спецпоселений было учтено только 452 737 чел.146

Новый этап подвижки населения на Северном Кавказе на­чинается с конца 50-х гг. Он вызван, с одной стороны, реа­билитацией репрессированных народов и их возвращением из мест спецпереселений, с другой — новой волной централизованного хозяйственного освоения региона. Статистический анализ движения населения внутри республик на протяжении последних лет показыва­ет, что в республиках мобильными являются прежде всего численно доминирующие титульные этносы. Здесь наблюдается миграция из села в город. В тех республиках, где численно доминирующими являются горские этносы — Дагестан (аварцы, даргинцы), Карачаево-Черкессия (карачаевцы), Чечня (чеченцы), наблюдаются одновременно две тен­денции: миграция горцев в равнинные сельские районы и с равнинных мест — в города.

Данные по Карачаево-Черкесии убедительно показывают миграционный прирост карачаевцев в двух городах республики и в сельских «неэтнических» районах (т.е. тех, которые не являлись традиционным местом расселения карачевцев). В тради­ционных местах расселения — Карачаевский, Малокарачаевский и Усть-Джегутинский районы — также фиксируется прирост населения, но его можно охарактеризовать как естественный. (табл. 14). Рассмотрение динамики этнических групп по тем районам, где фиксируется заметный прирост карачаевского населения, показывает, что он осуществляется паралелльно с убыванием русского населения. (табл. 15).
Таблица 14
^

Динамика численности карачаевцев по районам

Карачаево-Черкесии


Район

1959

1970

1979

1989




чел.

%

чел.

%

чел.

%

Чел.

%

Черкесск

659

1,6

2 578

3,8

5 621

6,2

8 720

7,8

Карачаевск

4 176

20,2

7 727

29,2

10 073

37,9

15 349

44,9

Адыге-Хабльский

144

0,6

144

0,5

321

1,3

882

3,3

Зеленчукский

7 767

14,0

13 129

23,7

13 486

26,1

14 474

27,9

Карачаевский

14 573

70,3

16 990

78,1

17 499

77,3

18 600

73,9

Малокарачаевский

14 134

70,0

20 439

69,6

23 334

72,8

27 531

75,2

Прикубанский

7 757

30,6

13 629

42,1

14 829

47,0

16 267

49,7

Усть-Джегутинский

13 703

48,0

19 129

52,9

20 460

53,6

24 012

51,8

Урупский

4 200

17,4

3 167

13,9

3 315

14,9

3 474

15,9

Хабезский

717

3,2

172

0,7

258

1,0

140

0,5


Таблица 15

Динамика численности основных этнических групп

в Прикубанском районе

Этносы

1959

1970

1979

1989




чел.

%

чел.

%

чел.

%

чел.

%

Русские

12 128

47,8

11 023

34,0

8 946

28,4

8 095

24,7

Карачаевцы

7 757

30,6

13 629

42,1

14 829

47,0

16 267

49,7

Абазины

3 547

14,0

5 164

15,9

5 299

16,8

5 291

16,2

Ногайцы

273

0,4

313

1,0

297

0,9

294

0,9




оставить комментарий
страница2/11
Дата17.10.2011
Размер4,62 Mb.
ТипПрограмма, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Документы

наверх