Современный румынский детектив icon

Современный румынский детектив


Смотрите также:
Современный чехословацкий детектив...
Современный польский детектив...
Современный Венгерский детектив...
Современный французский детектив...
Современный американскмй детектив...
Современный японский детектив...
Современный английский детектив...
Правила честной игры и мятеж против них Из книги “Детектив в Британии”...
Современный польский, чешский и словацкий детектив...
Янина Маркулан Детектив. Что это такое...
Какие из перечисленных языков не являются славянскими?...
Современный учитель должен быть прежде всего личностью...



Загрузка...
страницы:   1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   23
скачать

СОВРЕМЕННЫЙ РУМЫНСКИЙ ДЕТЕКТИВ

СОВРЕМЕННЫЙ РУМЫНСКИЙ

ДЕТЕКТИВ





Хараламб Зинкэ

ДОРОГОЙ МОЙ ШЕРЛОК ХОЛМС

Петре Сэлкудяну

ДЕД И АННА ДРАГА

Николае Штефэнеску

ДОЛГОЕ ЛЕТО...


Перевод с румынского


АННОТАЦИЯ

В книгу включены произведения известных румынских писателей, работающих в детективном жанре: X. Зинкэ «Дорогой мой Шерлок Холмс»— психологический детектив, в котором поднимаются морально-этические проблемы, возникающие в среде творческой интеллигенции, П. Сэлкудяну «Дед и Анна Драга» — повесть о трагической смерти мо­лодого агротехника, расследование причин которой вскрывает социаль­ный конфликт и жизни одного из румынских сел, и Н. Штефэнеску «Долгое лето…» — повесть о научно-техническом шпионаже.


МОСКВА «ПРОГРЕСС» 1981

^

Хараламб Зинкэ

ДОРОГОЙ МОЙ ШЕРЛОК ХОЛМС







Перевод Ю. Филиппова

Редактор Е. Орлова


1

На экране Ален Делон прямо лезет вон из кожи, изоб­ражая неуловимого Зорро. Справа от меня сидит Лили. Бедняжка, весь фильм ей приходится делить свою симпатию между нами: половинку мне, половинку Зорро — от первого до последнего кадра. Редкостная ситуация! Выхо-дит дело, я для нее сейчас немножко Ален Делон, а следовательно, до некоторой степени также и Зорро. Или на oборот: сейчас в ее сердчишке Ален Делон — это я. Да я и сам, пожалуй, тоже уже не пойму, где я, а где он, и време­нами мне кажется, что это я скачу — вы только поглядите на мою горделивую посадку! — на норовистом скакуне чи­стых арабских кровей навстречу врагам; враги валятся наземь от одного удара моей могучей руки, а благородное мое лицо скрыто под черной маской. Рядом со мною бед­няжка Лили сладко вздыхает всякий раз, как этот рыцарь без страха и упрека сбрасывает с себя маску, одаривая ки­нозал обольстительнейшей из своих улыбок. Что ни гово­ри, а с зубами у него полный порядок. Тут и гадать нече­го — Лили до смерти нравится этот парень, она бы готова за ним хоть на край света. Но я не ревнив, я выше ревно­сти. Честно говоря, я ему даже благодарен, Алену Делону этому,— не он, черта с два я сидел бы рядом с Лили пол­тора часа в темном зале и... А билеты достать оказалось сущим пустяком. Для Лили, само собой, мне бы их ни за что не добыть. Парней, купивших на всякий случай не один, а два билета, перед входом в «Патрию» — тьма. Могу себе представить, как тот, у кого Лили спросила «лишний билетик», уже видел себя рядом с нею в темноте. А тут я вырастаю как из-под земли, хватаю ее за руку и — будь здоров. Ну и со вторым билетом та же хитрость, а об­менять потом два билета в разных местах на два рядом не проблема.

Хоть Зорро и не откажешь в благородстве и храбрости, мне все же как-то не по себе, когда он очень уж откровен­но подмигивает с экрана моей невесте, а она в ответ счаст­ливо вздыхает, Но я и тут становлюсь на горло собственной ревности. Он все же парень что надо, этот Зорро. Знай наших! Я и сам не могу оторвать глаза от экрана, едва пе­ревожу дыхание от волнения. Шаль, что фильм пдет всего каких-нибудь неполных два часа. Только ты поймал пол­ный кайф, как последний кадр застывает: Зорро страстно обнимает свою прекрасную возлюбленную. В зале медлен­но, постепенно зажигается свет, чтоб, не дай бог, наш пе­реход из мира вымысла в мир яви пе был слишком резким.

Лили в последний раз глубоко вздыхает, нехотя под­нимается и, все еще думая об одном Делопе, берет меня машинально под руку. Страдает, бедняжка! Я же, как на­стоящий мужчина, спокойпо снисхожу к ее сердечным страданиям. Минуток с пять пострадает маленько, а там его и след простыл, а я тут, рядом!

Мы не торопимся, ждем, пока публика рассосется че­рез выходы. Лили, крошка моя, все молчит, переполнен­ная сладкими грезами. Я пе теряю времени и обдумываю план дальнейших действий: сейчас двадцать ноль-ноль но бухарестскому времени, я совершенно свободен, это пер­вый наш с ней свободный вечер уж пе знаю за сколько недель! Махнем-ка в «Лмбассадор», поужинаем, потанцу­ем, Лили хлебом не корми, дай поплясать. Ну и мне де­ваться некуда. Сейчас конец октября, а в последний раз, помнится, я танцевал в новогоднюю ночь, все никак вре­мени для этого не выберу... Такие вот пироги. Что ж, се­годня в «Амбассадоре» напляшусь доупаду, за все эти де­сять месяцев разом.

А моя любимая все еще никак не освободится от чар этого красавца, Алена Делона... Ничего, выйдем на улицу, она мигом очнется, па улице не очень-то погрезишь — затолкают. Там-то она будет опять моей.

Выходим. Прохладно, а я в одном кителе. Лили преду­смотрительней — она падела плащ. Я уже собираюсь обрадовать ее моими планами: «Амбассадором», ужином, танцами. Но не тут-то было — Лили сжимает мою руку и на всю улицу возмущается:

— Ты посмотри на этого нахала, прямо не сводит с меня глаз!..— и еще крепче берет меня под руку, мол, ка­титесь-ка все вы подальше! Есть кому за меня постоять!

Что до меня, то я никаких нахалов вокруг не вижу. Зато вижу в толпе прямо перед собой капитана Нику Поварэ. Небось выслеживает кого-то. И тут до меня доходит, что на меня-то он и охотится! Бьюсь об заклад! Я хватаю Лили за локоть и, пока не все потеряно, ныряю в толпу, чтобы мой друг и соратник нас не засек. Заметит — к чер­товой матери полетят все мои планы на сегодняшний ве­чер! Только дорого я бы дал, чтоб поглядеть на человека, который был бы в состоянии скрыться от глаз капитана Поварэ! Черта с два! Вот он и засек нас. Теперь-то уж де­ваться некуда. Его физиономия — длинное лицо с выпи­рающим вперед подбородком — так и пышет радостью. Прямо-таки лопнет на глазах от счастья! А мог бы и пораскннуть мозгами! Что он, не видит, что ли, что я вовсе не разделяю его идиотской радости по поводу этой не­предусмотренной встречи? Собственно говоря, я же сам и виноват. Черт дернул меня сказать матери, что я иду с Лили в кино, да еще и на какой именно фильм... Какого рожна! Я же не в служебное время пошел в кино! Чисто­сердечность — вот что меня погубит.

  • Кто это? — спрашивает меня Лили. Она сто раз го­ворила с Нику по телефону, но до сих пор не удостоилась счастья лично познакомиться.

  • Поварэ... я тебе говорил о нем. Ради того, чтобы только увидеть тебя, он прождал нас весь сеанс на ули­це.— Я еще пытаюсь острить, хотя мне вовсе не до шуток сейчас

Но Лили не проведешь, она сразу догадалась, что к чему, и тут же напомнила о своих правах на меня:

  • Но ведь ты обещал мне, что весь вечер... что этот вечер только наш!

  • Обещал...

Я хочу выдавить из себя хоть что-нибудь обнадежи­вающее, но не успеваю: Поварэ пробился к нам сквозь тол­чею — и вот я уже в его объятиях:

— Ливиу, друг!

На улице уже темновато, и я, не уверенный в том, что он увидит выражение моего лица и поймет, что я отнюдь не намерен разделить его восторг, встречаю его демонстра­тивно холодно:

  • Привет. Знакомься — Лили, моя невеста.

  • Очень приятно. Собственно, мы знакомы уже... по телефону. Меня зовут Поварэ, Нику Поварэ.

Мой друг и соратник и не думает скрывать, что он не столько рад знакомству с Лили, сколько тому, что ему уда­лось меня найти. И, как бы услышав мои мысли по этому поводу, спешит рассеять последние мои сомнения:

— Мне надо сообщить тебе кое-что важное...

Ему бы хотелось отвести меня в сторонку, но я предпо­читаю, чтобы он сделал свое сообщение в присутствии Лили. Так по крайней мере он избавит меня от малопри­ятного объяснения с моей любимой с глазу на глаз. Но он опять не усекает, в чем тут дело. Я представляю себе один к одному, что сейчас делается в голове у Поварэ, набитой по самую завязку уставами, инструкциями и правилами внутреннего распорядка... Как это можно — разглашать служебную тайну в присутствии постороннего человека? Пусть даже и невесты?! И что ему за дело до того, что вот уже четвертый год мы с Лили никак не поженимся имен­но из-за таких вот неожиданностей, вроде той, которую он сейчас нам подсуропил?!

— Ладно, выкладывай,— тяну я из него новость.— Ты ведь знаешь, что от жены, пусть даже будущей, у меня нет тайн.

Улица опустела. Публика, вышедшая вместе с нами из кино, давно растеклась по большим бульварам.

Поварэ смущепно покашливает в кулак, как бы все еще не решаясь говорить.

  • Давай выкладывай! — подбадриваю я его, а сам чувствую, как заползает мне в душу горькая печаль.

  • Найден труп молодого человека, лет двадцати четы­рех примерно... Улица Икоаней, дом тридцать один...

  • Значит, преступление? — восклицаю я, обрадован­ный надеждой, что уж этот-то факт произведет на Лили необходимое впечатление и заставит ее проникнуться на­конец значением и смыслом моей работы.

Поварэ, лишенный от природы какого бы то ни было воображения, поправляет меня:

  • Да нет, самоубийство!

  • Самоубийство? Так это касается прокуратуры, ми­лиции... Ну ты даешь, Поварэ! Какое отношение имеет это дело к городскому уголовному розыску?!

Поскольку окончательно поставлена точка над «i», я не считаю нужным скрывать своего благородного негодо­вания, беру Лили под руку, намереваясь на сей раз идти прямым ходом в «Амбассадор».

— Погоди! — останавливает меня Поварэ.— То-то и оно, что прокурору, видишь ли, кажется, что в деле не все ясно и...

Тут я и вовсе даю волю своему гневу:

— Ему кажется! Хорошенькое дело — ему, видите ли, кажется! Мало ли что и мне может показаться! К приме­ру, сегодня вечером мне показалось, что я совершенно сво­боден, что я, можно сказать, совершенно счастлив... и тут сваливаешься на меня ты, как снег на голову...

Негодую я не столько на своего друга — мне ли не знать, что не по своей воле он объявился по мою душу! — сколько из-за Лили. Пусть видит, что не так-то просто каждому встречному-поперечному оторвать меня от нее...

Поварэ, бедолаге, приходится прибегнуть к последнему средству:

— Прокурор говорил с шефом, п шеф с ним согласил­ся. Он-то и велел мне найти тебя хоть из-под земли, хоть со дна морского и поехать с тобой на улицу Икоаней... Ма­шина тут, за углом, и...

Но я не даю ему договорить и разыгрываю сцену не хуже, чем только что на экране Ален Делон:

— Поварэ! Ты мне друг или нет?! В училище сколько раз я тебя вызволял из беды?! Пойди и доложи шефу, что ты не нашел меня. Ведь это же проще пареной репы!

Но Поварэ и на этот раз не усекает моего тактического хода. Он даже наливается кровью от возмущения:

  • Как ты можешь требовать от меня такое?!

  • Да пойми ты, голова садовая, что я уж не помню, когда с невестой на люди выходил! А сегодня я ей обе­щал поужинать в «Амбассадоре», потанцевать... Не имею я права, по-твоему?!

И тут я вдруг слышу милый голос, взволнованный п нежный голосок моей любимой, голос женщины, на кото­рой я рано или поздно женюсь и с которой надеюсь родить и вырастить никак не меньше двух, а то и трех детишек.

— Ливиу, товарищ Поварэ прав! Как ты можешь про­сить его лгать начальству? Если тебя ищут, значит, твое присутствие там совершенно необходимо!

Вот тут я резко перехожу от возмущения к горькому разочарованию:

  • И ты, Лили?! Я так мечтал потанцевать с тобой в «Амбассадоре»...

  • В другой раз, не огорчайся, — пытается она меня утешить.

  • Я бы не уступил никому этот наш с тобой вечер, если бы ты сама не...

— Ничего, в другой раз... Иди, я прошу тебя!

Мне ничего не остается, как дать себя уговорить — не могу же я остаться равнодушным к настояниям моей лю­бимой! Неутешным голосом я справляюсь у Повара, где он оставил машину.

  • Да тут рядом, за углом!

  • Так и быть. Отвезем сначала Лили домой...— Я беру ее под руку и в сопровождении Поварэ направляюсь к слу­жебной «дачии».

  • Я могу дойти и пешком,— готова на все Лили.— Мне не так уж и далеко.

Капитан Поварэ спешит мне на выручку — поищи где другого такого галантного сыщика. Его устами хоть мед пей: «Как можно?! Неужели вы думаете, что мы допу­стим...» От волнения он ни одной своей мысли не в состоя­нии закончить. По Лили все это теперь мало занимает.

  • Кто за рулем? — меняю я тон на деловой.

  • Сержант Баноне.

Это хорошо, этот парень по мне, я люблю разбитных.

— Здравия желаю, товарищ капитан! — приветствует меня с необычайной радостью сержант.— Только что на­ счет вас интересовался сам шеф.

На Лили он поглядывает с некоторым недоумением: ей-то чего здесь надо?!

— Позволь мне представить тебе мою невесту, старина Баноне. Сначала отвезем ее домой, на улицу Ромулус, а уж потом поедем по нашим делам...

Лили и Поварэ садятся на заднее сиденье, я на перед­нее, рядом с шофером, чтобы связаться по телефону с ше­фом. Ничего не могу поделать со своим мальчишеским же­ланием поразить Лили — пусть убедится, каков у нее же­них! Машина летит сквозь темноту, а я поднимаю теле­фонную трубку и вызываю шефа.

— Капитан Ливиу Роман, по вашему приказанию! — произношу я классическую формулу.

Голос полковника Донеа раздается так громко, что у меня чуть не лопаются барабанные перепонки. Наверняка его слышат и Лили, и Поварэ.

— Стало быть, поймали тебя? Где гулял? Небось с ка­кой-нибудь красоткой?

Дипломатически кашляю в трубку.

— Простыл? — Голос шефа переходит на отеческие нотки.

  • Есть немножко.

  • Будь другом, пораскинь мозгами, что-то не нравит­ся мне эта история на улице Икоаней. Бериндей из город­ской прокуратуры признался, что без нашей помощи ему не разобраться. Ему тоже эта история не по нутру. Что?.. Да нет, не сходятся у него концы с концами. Труп пока с места не трогали. Прокурору тоже не хочется размусо­ливать это дело, но... Я послал туда и Григораша, может, он тебе понадобится. Ясно?

  • Ясно. А ребята из районного отделения не оби­дятся?

  • Я поговорю с начальником восьмого отделения,— обещает мне шеф.— Они-то подумали, что дело обычное, простое, только протокол составить, и послали туда како­го-то зелененького... До двадцати четырех я на месте. Ясно?

  • Ясно.

  • Действуй.

Я поворачиваюсь к Лили и Поварэ. С тех пор как мы сели в машину, они словно воды в рот набрали. Да и я не нахожу ничего лучшего, чем сказать:

— Ну и вечерочек сегодня выдался!..

Лили не стесняется поиздеваться надо мной в присут­ствии обоих моих подчиненных:

— Замечательный вечер!.. Только тебе, как видпо, мало окровавленных трупов на экране, тебе их и в жизни подавай.

Водитель сочувственно покосился на меня, а Поварэ даже позволил себе изобразить на лице кривую ухмылоч­ку. Я ищу в темноте глаза любимой и спрашиваю ее уж и вовсе униженно:

— Но ты ведь не сердишься на меня?..

Поварэ и тут лезет со своей благовоспитанностью, про­пади она пропадом:

  • Надеюсь, вы и на меня не сердитесь?

  • Да ни за что на свете! — Лили за словом в карман не полезет.— Разве можно сердиться на водителя авто­буса за то, что он привез тебя не туда, куда нужно, если это ты сам сел не на тот маршрут?!

Ясненько! Не тот маршрут — это я. В который раз Лили упрекает себя, что не устояла перед моей настыр-ностью. Вот и сейчас она наверняка задает себе все тот же роковой вопрос: «Господи, что же это я за дурочка, что влюбилась в милиционера?!» В такие вот моменты Лили напрочь забывает о моем капитанском чине, о дипломе, о моей профессии. Представляю себе, что она скажет своим ледяным голосочком, когда нам придется расстаться: «Ты сам объясни своей маме, которую я-то люблю от всего сердца, почему я была вынуждена отказаться выйти за тебя замуж...»

И она будет права! Было бы глупо с моей стороны не согласиться с очевидностью. Господи, сколько раз я уже ставил ее в такое же нелепое положение! Но с другой сто­роны, я тоже не виноват, что всякий раз появляется оче­редной окровавленный труп и тут же кидается ко мне: «Здравия желаю, товарищ капитан, уж вы меня извините, но только я совсем не ожидал, что меня как раз сегодня укокошат... К тому же мне и самому не терпится узнать, кто же это надо мной так подшутил? Так что вы уж не взыщите...»

Затрещал зуммер телефона и отвлек меня от моих чер­ных мыслей. Само собой, это опять шеф. И снова его голос переливается металлическими нотками в темноте «дачии»:

  • Ты еще в пути?

  • Так точно.

  • Я сообщил Бериндею, что ты прибудешь с минуты на минуту.

  • А что его особенно беспокоит в этом деле?

  • Отсутствие прощального письма, как это водится у нормальных самоубийц. Остальное он тебе объяснит на месте, есть у него еще и другие сомнения... Труп тебя до­жидается.

Я не совсем представляю себе, как это труп может кого-нибудь ждать. Мысли мои все еще витают в душной тьме кинозала, где я только что сидел рука в руке со своей невестой, не говоря уж о замечательном проекте насчет ужина в «Амбассадоре»...

  • Что значит дожидается?..

  • В петле.

  • Ах, стало быть, он повесился! — восклицаю я, начи­сто позабыв и о Лили, и об «Амбассадоре».

Но шеф уже положил трубку. Молчание. Меня вовсе не радует скорое свидание с объектом — или, вернее, субъ­ектом — происшествия. Правда, моя принадлежность к криминалистике сама по себе предполагает именно подоб­ные взаимоотношения с потусторонним миром, и мне бы уже давно пора свыкнуться с этими неизбежными особен­ностями моей профессии. А все нпкак не могу. Всякий раз это рождает во мне какое-то беспокойство, чувство какого-то душевного разброда... Даже сумка Григораша — сумка с разными фотографическими и прочими принадлежностя­ми криминалиста,— даже эта его сумка кажется мне свя­тотатством... Эти вспышки «блица», фотографирование трупа с разных точек, в разных ракурсах... разве что не требуют от него, чтоб он еще и улыбался в объектив.

  • Улица Ромулус,— объявляет сержант Байоне.

  • Дом двадцать семь,— уточняет Лили,— сразу после знака «Осторожно, дети».

«Дачия» тормозит. Приехали. Вот он, печальный миг расставания. Теперь уж ничего не исправить. Увы, где ты, друг мой Зорро? Где ты, погруженный в уютную темноту кинозал?..

Лили благодарит, выходит из машины. Выхожу и я, чтобы проводить ее до подъезда. На улице свежо, даже, пожалуй, подмораживает. Пусто. Я молча провожаю свою любимую и мучаюсь угрызениями совести. У подъезда Лили оборачивается ко мне и говорит, не очень-то выби­рая выражения:

  • Вот что, Ливиу... если ты воображаешь, что я пове­рила в весь этот театр, ты ошибаешься. Спокойной ночи!

  • Лили! — умоляю я ее и тянусь, чтоб поцеловать на прощание.

  • Перебьешься! — не дается она.— Капитан, а ведешь себя, как желторотый лейтенантик.

  • Лили, любимая!..

  • И ты хочешь, чтобы такой была вся наша жизнь? — спрашивает она меня в тысячный раз.— Чтобы ты всю до­рогу должен был разрываться между мной и каким-ни­будь очередным трупом?!

  • А я никогда тебе и не обещал другого... Такое уж у меня ремесло.

  • Покорно благодарю. Уже не раз слышала... Иди! — торопит она меня.— И действуй.— Она хотела еще что-то добавить, но не стала, резко повернулась и пропала во тьме подъезда.

Я возвращаюсь к машине. Никогда еще не было так муторно у меня на душе. Сержант это понял и молчит, будто язык проглотил. Трогаемся. Даю себе слово, что позвоню Лили еще этой ночью. Или же завтра утром пораньше заеду в магазин «Романс», где я и увидел ее впервые. Она там торгует музыкой.

2

«Дачия» останавливается у трехэтажного дома. Выхо­жу, Поварэ — за мной. У ворот, несмотря на поздний час, толпится с десяток зевак, обменивающихся вполголоса подробностями события. Они замолкают, когда мы прохо­дим мимо них во двор. Старший сержант милиции объяс­няет нам, как пройти:

— По черной лестпице на самый верх, на мансарду!

Обойдя дом, проходим в дверь черного хода, освещен­ную тусклой лампочкой. Поднимаемся по узкой, крутой лестнице.

Я иду впереди, Поварэ, тяжело дыша, торопится сле­дом за мной. Я тоже вспотел, а вроде бы не жарко. Пре­одолев последние ступени, оказываемся перед закрытой дверью. Я нахожу в темноте ручку, нажимаю на нее, она поддается.

— А! Капитан Роман!— приветствует меня прокурор Бериндей с радостью, которую я отнюдь не намерен раз­делять. Я-то знаю, что он радуется не мне, а тому, что спихнет от себя это дело. Не впервой мы с ним сотрудни­чаем. Трясет мою руку, словно я его первый друг: — Я жду вас, почтеннейший, давненько жду...

Он это говорит таким тоном, будто ждет не дождется меня на какое-нибудь торжество или дружескую пируш­ку... Нет, черта с два я разделю его бодрое настроение. Оно меня только еще больше взвинчивает. А профессио­нальное чутье подсказывает, что предстоит мне дело не­приятное, путаное, с которым совсем не просто будет сла­дить... Но это мое всегдашнее состояние, когда я присту­паю к следствию. Бог его знает, когда у меня выработался этот рефлекс.

И тут я вижу его. Петля закинута за крюк, вбитый в среднюю балку потолка мансарды. Сердце мое пронзает внезапная боль, но я тут же беру себя в руки. Я знаю, что побледнел, но надеюсь, никто этого не заметил.

Мой взгляд останавливается на ногах самоубийцы: на них синие носки, чуть приспущенные — видимо, от дви­жения, когда он отбросил трехногий табурет, на котором стоял. Медленно поднимаю взгляд выше: джинсы, сильно вытертые на коленях... широкий кожаный пояс с пряж­кой, голубая вылинявшая манка, тесно обтягивающая ши­рокую, сильную грудь, на майке — печатными буквами надпись: «Harward», и я уже заранее жду, что в следую­щее мгновение увижу лицо, заросшее неухоженной боро­дой... Петля вокруг шеи, голова склонилась на сторону... Нет, я не угадал, он не носил бороды, только волосы длин­ные, да и то не очень... Тело натянуто струной, словно са­моубийца в последний миг хотел выскользнуть из петли, дотянуться ногами до пола...

Я оборачиваюсь к остальным, они в полнейшем молча­нии наблюдали за тем, какое впечатление произвело на меня место происшествия.

  • Сфотографировал? — спрашиваю я майора Григораша и не узнаю собственного голоса.

  • Да.

Я исхожу потом. Жарища. Ослабляю узел галстука и расстегиваю ворот рубашки. Сколько же набилось на чер­даке народа! Прокурор Бериндей, майор Григораш, мед-эксперт Патрике да еще какой-то маленький лейтенантик — видать, представитель отделения милиции, а в про­еме дверей застыл Поварэ.

— Труп опознан? — спрашиваю. Отвечает мне прокурор:

— Кристиан Лукач, двадцати четырех лет, родом из Лугожа, студент последнего курса Института декоратив­ного искусства...

Прокурор хотел было продолжить, но я его прерываю жестом. Мне надо уточнить свои наблюдения, и первая мысль, которая приходит в голову, удивляет меня самого: «Не место красит человека, а человек — место». Но я тут же догадываюсь, отчего мне пришло это на ум: юноша, живший здесь еще несколько часов назад, украсил, как мог, свое жилье, превратив его из простого чердака в це­лую вселенную.

Потолок — собственно, это внутренняя поверхность крыши — оклеен вместо обоев разномастными афишами кинопроката, иллюстрациями, вырезками из румынских и зарубежных журналов, плакатами... Кажущийся их беспо­рядок тем не менее подчинен какому-то графическому за­мыслу, который мог бы расшифровать и объяснить разве что какой-нибудь ученый-искусствовед. Постель — широ­кий матрац с отпиленными ножками — едва возвышается над полом. На постели зеленое покрывало из крестьянской пряжи, слева от нее — ночник с абажуром, тоже, вероятно, сделанным самим хозяином. Нагибаюсь, зажигаю лампу, на абажуре высвечивается реклама какой-то авиакомпа­нии: от Бухареста, обозначенного на абажуре Триумфаль­ной аркой, тянется прямая линия к Эйфелевой башне и дальше, пересекая океан, к статуе Свободы. А оттуда маршрут проходит через Мехико, Бомбей, Токио, Москву... Уж наверняка, ложась спать и зажигая эту лампу, Кри­стиан Лукач отправлялся в воображаемое кругосветное пу­тешествие.

Слева же от постели, поверх домотканого покрывала, тянется белый электропровод. Один его конец включен в розетку штепселя, на втором конце — ни к чему не под­ключенный штекер... Провод, вероятно, от магнитофона или от еще чего-нибудь в этом роде...

Обвожу взглядом комнату. Здорово поработал Кри­стиан Лукач, чтобы привести в божеский вид свой чер­дак! Полотняная занавесь, расписанная разнообразными геометрическими фигурами, непонятным образом радую­щими йзор, отделяет жилую часть мансарды от кухоньки: раковина с водопроводным краном, холодильник, перенос­ная газовая плитка, кухонный шкафчик, уставленный та­релками, стаканами, кофейными чашками... И везде об­разцовый порядок.

  • Ты снимал на цветную пленку? — неожиданно для самого себя спрашиваю Григораша, словно эта проблема кажется мне наиважнейшей при знакомстве с местом про­исшествия.

  • Да. Я хотел бы снять и на кинопленку.

  • Камера при тебе?

  • Нет, но я мог бы вернуться завтра...

  • Не вижу необходимости.

У остальных лица тоже не больно веселые. А прокурор просто исходит нетерпением завершить хотя бы предва­рительные формальности.

— И никакого письма? Ни записки?..

Отвечает мне на вопрос пе прокурор, а маленький лей­тенант из отделения милиции. Называет свою фамилию и обращается ко мне по уставу. Совсем молоденький, навер­ное, только что выпущен из офицерского училища.

— Мы искали повсюду, по всем углам, но нашли толь­ко сберегательную книжку с вкладом в семнадцать тысяч пятьсот лей, а письма никакого... Хотя известно, что само­убийцы оставляют письма на самом виду...

Так-то оно так... В девяноста восьми случаях из ста письма действительно лежат на виду. Правда, бывают и исключения... Я поднимаю глаза на прокурора и, прежде чем начать обмен мнениями, спрашиваю его не без упрека:

— Зачем я-то вам понадобился? Только потому, что не нашлось традиционного прощального письма?

Но прокурора этим не уязвишь. Он поглаживает себя по подбородку и устало улыбается.

— Причин целых три,— начинает он издалека.— Первая: отсутствие письма. Вторая: положение трупа в петле, И наконец, третья: на кухонном шкафчике найдена ам­пула из-под морфия.

— Использованная? — настораживаюсь я. Очередь Григораша вступить в разговор:

  • Использованная. Судя по всему, морфий был извлечен из нее с помощью шприца, с тем чтобы сделать инъекцию...

  • А шприц где?

  • Не найден,— отвечает мне прокурор.

Теперь его черед смотреть на меня с упреком: как это я мог подумать, что он решился бы вызвать на место про­исшествия работников угрозыска без достаточно серьезных оснований?!

Приходится с ним согласиться, никуда не денешься.

Прошу лейтенанта подвинуть ко мне табурет. Остальные не сводят с меня глаз. Взбираюсь на табурет и вни­мательно исследую петлю. Мне не нужно особых усилий, чтобы понять, что и вторая причина, упомянутая проку­рором, вполне основательна. Петля неплотно стянута во­круг горла, пострадавший был удушен не мгновенно, смерть Кристиана Лукача была, несомненно, медленной и мучительной. Спускаюсь с табурета и вторично спра­шиваю Григораша, все ли он сфотографировал... Мне не надо уточнять: он понимает, что я имею в виду.

  • Да.

  • Ну что ж, капитан, убедились сами? — Теперь у прокурора вовсе не усталый голос, совсем даже наоборот, по-моему.

Я киваю на доктора Патрике, великого специалиста по вскрытию трупов, всегда спокойного, рассудительного, сдержанного.

— Убедиться окончательно может только он.

Патрике согласно кивает в ответ и спрашивает, мож­но ли вынуть труп из петлн и увезти на судебную мед-экспертизу. Этим вправе распоряжаться лишь прокурор, но он просит врача не торопиться и задает общий вопрос:

— Ни у кого никаких неясностей?..

Ну и вопрос! Никаких? Да тут, на мой взгляд, ничего-то ясного пока нету!

  • Он жил один?

  • Один,— уточняет прокурор.

  • Родителей нет?

  • Есть. Живут в Лугоже.

  • Как был обнаружен труп?

  • Обнаружила уборщица.—Прокурор берет со стула папку, достает из нее листок со своими заметками. Про­бежав глазами написанное, продолжает: — Лукреция Будеску, служит домработницей в семье Цугуй, на первом этаже. Одновременно убирала и у студента. Сегодня ве­чером, примерно в шестнадцать сорок, зная, что Кристиан Лукач дома, поднялась к нему. Постучала в дверь и, неполучив никакого ответа, открыла ее, вошла и, увидав
    труп, закричала, подняв на ноги весь дом, и тут же поте­ряла сознание. Сбежались соседи, нашли ее на полу. Вот так-то и был обнаружен труп Лукача.

Лейтенант позволяет себе дополнить сказанное проку­рором:

  • Сперва были поставлены в известность мы, отделе­ние милиции, а уж потом от нас позвонили в прокура­туру...

  • Вы находите обоснованным мое ходатайство об уча­стии в следствии уголовного розыска? — настаивает про­курор.

«Вы испортили мне вечер, уважаемый товарищ проку­рор,— отвечаю я ему про себя.— И вам страсть как не хо­чется брать на себя одного всю ответственность. Вы что, считаете, что у меня нет полного права сходить посмот­реть кино, даже самое дурацкое, или поужинать в ресто­ране, потанцевать?..» Но вслух я ему говорю совсем дру­гое:

— Пожалуй... Участие угрозыска может быть не лиш­ним.— Умолкаю и гляжу ему прямо в глаза с нескрывае­мым укором: — Если не считать того, что это дело теперь на моей шее.

Бериндей укладывает бумаги в свою папку, делает вид, будто не услышал того, что я ему сказал.

Появляются санитары с носилками. Непросто им бу­дет снести труп по крутой, узкой лестнице. Доктор Пат­рике дает им какие-то указания. Петля должна остаться на месте, перекинутая через крюк. Мне не по нутру по­добные зрелища, я ухожу за занавеску, в кухоньку, и де­лаю знак Поварэ, который все это время стоял недвижимо в дверях, чтобы он следовал за мной. Он тут же оказы­вается рядом.

— Что-нибудь ищешь? — спрашивает он меня.

Не столько ищу, сколько вынюхиваю, как охотничий пес, хочу учуять хоть какой-нибудь след...

Но что именно?.. Вновь к вновь рассматриваю предме­ты, составляющие эту мини-кухню. И вновь поражает меня безупречная чистота и порядок вокруг.

— ...сделал сам себе укол,— слышу я обращенный ко мне голос Поварэ,— пришел в эйфорическое состояние, потерял над собой контроль... иначе как объяснить, что, отделавшись от шприца, он забыл о пустой ампуле?.. А уж потом супул голову в петлю. Довольно странпыи способ самоубийства, надо сказать. Но в общем, я не вижу, по­ чему прокуратура должна спихивать это дело пам, валить с больной головы на здоровую.

«Молодчина, ты, старик! — кляну я его про себя.— Для начала ты меня выслеживаешь в кино, уводишь от неве­сты, отравляешь мне жизнь, чтобы потом не советовать браться за это дело!.. Молодчага, старик, молодчага!..»

Из-за занавеси доктор Патрике сообщает мне:

— Все, капитан, мы пошли. К утру получишь акт экс­пертизы. Спокойной ночи!

Слышно, как протопали вниз по лестнице санитары с носилками. Когда я возвращаюсь в комнату, первое, что бросается мне в глаза,— это петля, которая все еще ка­чается под потолком, словно ее раскачивает ветер. Под молчаливыми взглядами оставшихся лезу опять на табу­рет и внимательно исследую веревку. На этот раз сразу же становится ясно, почему петля не затянулась до отказа на горле, когда самоубийца отбросил ногами табурет и тело повисло на веревке: один узелок помешал другому затянуться — узлов на веревке, как ни странно, два. Сле­заю с табурета. Никто не любопытствует узнать, что я выяснил там, наверху. Что ж, тем лучше.

  • Можно мне взять веревку? — спрашивает Григораш.

  • Бери.

  • Я возьму и ампулу.

  • Верно.

В мансарде остались три представителя милиции, счи­тая меня и Поварэ, и один — прокуратуры.

  • Опечатаем дверь? — спрашивает Бериндей.

  • Надо бы... Но завтра я, пожалуй, вернусь сюда, по­ищу еще чего-нибудь...

  • Ну и ну...— вздыхает прокурор.— Поскольку у него есть родители, надо их оповестить... Прямо сердце разры­вается.,. А что поделаешь? Таково наше ремесло. Мы пред­ставляем закон, и в наши обязанности входит, кроме всего прочего, и оповещение о случившемся родителей покой­ного. Но отсутствие прощального письма сильно затруд­няет это дело. Они нас спросят: «Почему он это сделал?» А что мы сможем ответить? Нечего нам ответить. Нет у нас за душой никакого объяснения рокового поступка их сына. Все, что мы узнаем из акта медэкспертизы, лишь дополнит то, что мы уже знаем о том, как он покончил с собой, но не почему он это сделал. Если, конечно, он и в самом деле покончил с собой...

На данном этапе все, что мы знаем, склоняет нас к од­ному и тому же выводу: Кристиан Лукач покончил жизнь самоубийством. Ход происшествия кажется ясным: после того как юноша впрыснул себе морфий, он действовал под влиянием наркотика. И этот случайный узел, который по­мешал петле затянуться вокруг шеи, тоже указывает на болезненное состояние самоубийцы, веревка затягивалась медленно и мучительно.

— Ну-ка, взгляните на эту папку! — неожиданно зо­вет нас Поварэ, который тем временем и сам стал делать обход мансарды.

Мы подходим к нему. В папке множество набросков углем, сделанных, несомненно, рукой Кристиана Лукача. Эскизы декораций, костюмов, интерьеров различных эпох. И вдруг меж ними — портрет молодой девушки... Чуть удлиненное лицо, длинные волосы закрывают одну его по­ловину, рот с полными, чувственными губами, глаза — ху­дожник уловил их смущенный, как бы прячущийся от зрителя взгляд, как бы таящий что-то от него... Полу­прикрытые веки придают лицу странное, загадочное вы­ражение.

— Красивая девушка, ничего не скажешь,— отмечаю я почему-то шепотом.

Прокурор соглашается со мной и высказывает предпо­ложение:

— Наверное, рисовал с модели на занятиях в инсти­туте.,.

Но Поварэ, обнаруживший эту папку, другого мнения:

— А почему бы ей не быть его знакомой? Или даже его девушкой?..

Лишь молоденький лейтенантик помалкивает — это и понятно: едва ли ему доводилось уже участвовать в рас­следовании подобных дел, вот он и помалкивает, мотает себе на ус. Если ему вообще по душе наше ремесло, ко­нечно.

Я смотрю на часы — скоро одиннадцать. Велю Пова­рэ положить папку туда, где он ее нашел. Что же, можно и уйти с места происшествия. И тут неожиданно я вновь замечаю электрический провод, подключенный одним кон­цом в розетку, в то время как второй его конец... Я ищу глазами поблизости какой-нибудь электроприбор, который бы объяснил назначение провода, но ничего не нахожу. Обращаю внимание остальных на это обстоятельство:

— От чего этот провод?

— От обогревателя,— предполагает прокурор. Поварэ и тут с ним пе согласен:

—- Непохоже, провод обогревателя потолще... Я поворачиваюсь к лейтенанту и взглядом приглашаю его высказать свою точку зрения.

— Скорее всего, от магнитофона или проигрывателя. Мне тоже кажется, что это ближе всего к истине. Лейтенант осмелел и излагает подробнее свою гипо­тезу:

  • Все здесь, ва этом чердаке, модерновое, в молодеж­ном стиле, что ли... Вся обстановка напоминает мансарды, как их изображают в кино. И только не хватает магнито­фона, проигрывателя или на худой конец трапзистора...

  • Вот именно,— соглашаюсь я,— но где же он? Про­вод-то здесь, даже подключен к сети!

Мое согласие льстит лейтенанту, и он продолжает, как на занятиях в училище:

— Тут можно сделать три предположения, товарищ капитан. Первое: решив покончить жизнь самоубийством, потерпевший подарил магнитофон какому-нибудь приятелю или девушке... Второе: может, это был не его магнито­фон, он просто одолжил его у кого-нибудь и перед смертыо решил вернуть. И третье: магнитофон изъяли.

— То есть украли,— считает свопм долгом уточнить Поварэ.

Лейтенант утвердительно кивает.

А я едва удерживаюсь, чтоб не рассмеяться над его неопытностью: «Если это так, то при любом из трех этих вариантов почему провод-то остался подключенным к сети?!»— но мне не хочется огорчать молодого собрата по профессии, и я, правда не очень уверенно, предпола­гаю четвертую возможность:

— Или продал его...

Поварэ и тут не упускает случая высказаться:

— Но тогда почему без провода?!

Прокурор смотрит на часы и решительно прерывает нашу дискуссию:

— Коллеги, поздний час! Не знаю, как вас, а меня ждут дома. Протокол составим завтра.

Он прав. Мы направляемся к выходу, В дверях я на­поминаю:

  • Труп был обнаружен Лукрецией Будеску. Если я не ошибаюсь, она обычно убирала комнату студента. Ста­ло быть, она может нам объяснить, куда исчез магнитофон.

  • Завтра, завтра! — настаивает прокурор.— Ей надо прийти в себя, вы забыли, что она потеряла сознание? Вы­ходите, я опечатаю дверь.

Переступаем порог. На лестничной площадке тесно, и, чтобы прокурор мог опечатать дверь, Поварэ и лейтенант вынуждены спуститься на несколько ступенек. Лестпица освещена все той же тусклой лампочкой. Рядом с дверью на чердак я замечаю еще одну — это уборная.

Прокурор знает свое дело, через минуту-другую дверь опечатана. Он облегченно вздыхает и торопит нас:

— Все! Спускайтесь, товарищи!

На лестнице — никого. Тишина. Кажется, весь дом спит. На самом же деле все жильцы свесились с подокон­ников и ждут, пока отъедут от ворот обе служебные ма­шины.

Над городом нависли тучи. Ночная темень стала еще непрогляднее. Холодно, пахнет близким дождем. Пожи­мая мне руку, прокурор напоминает:

— Созвонимся утром, условимся о часе, когда про­должим следствие. Согласны? Спокойной ночи.

Он садится в свой серый «трабант» и трогается с места с грохотом гоночного мотоцикла. Так недолго поднять на ноги и всю улицу. Прощается со мной и лейтенант, гово­ря, что должен уйти, так как ему сегодня дежурить по отделению. Он отправляется пешком — до отделения ми­лиции рукой подать. Сержант Баноне открывает мне двер­цу машины. Я сажусь рядом с ним, Поварэ устраивается на заднем сиденье.

  • Куда? — справляется сержант.

  • Куда подальше,— отмахиваюсь я устало рукой и берусь за трубку телефона. Полковник Донеа должен быть еще у себя в кабинете. Так и есть. Докладываю ему. Он
    спрашивает, согласен ли я взяться за это дело.

Ну до чего же вежлив и чуток мой начальник! Сперва он разыскивает меня с милицией, уводит от невесты, что­бы потом меня же спрашивать, согласен ли я взяться за это дело!..

  • Ну, раз я уже вошел в курс...

  • Да будет воля твоя! — благословляет меня полков­ник.— Ну а теперь самое время всем нам разойтись по домам!

  • Здравия желаю!

Водитель, который тоже слышал приказ шефа, нажи­мает вовсю на газ. Домой, домой... Сама эта мысль так по­койна и уютна, что я чувствую, как веки мои слипаются сами собою.





оставить комментарий
страница1/23
Дата11.10.2011
Размер7.71 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы:   1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   23
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

Рейтинг@Mail.ru
наверх