Помоги мне сделать это самому icon

Помоги мне сделать это самому



Смотрите также:
Самообразования учителя биологии...
Лекция для слушателей «Малой компьютерной академии»...
Урок изучения нового материала. Интегрированный обж физика. Девиз «Скажи мне, и я забуду...
Реферата называется «Путь Сталина к власти»...
Курсовая работа «Путь к себе путь к уверенности»...
Посвящается тем, кто звался когда-то Мужчинами и Женщинами...
А. И. Алиханов ” без единой его фотографии выглядит совсем безлико. Это легко исправить...
Постановка проблемы...
Статьи по продвижению сайта...
Послание женщине алкоголику...
«Его величество Граф»...
Юрий миролюбов материалы к истории крайне-западных славян...



страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8
вернуться в начало
скачать

САМОСТОЯТЕЛЬНОСТЬ

Человек не может быть свободен, если он несамостоятелен. Поэтому первые активные проявления индивидуаль­ной свободы ребенка должны быть направ­ляемы так, чтобы в этой активности выраба­тывалась его самостоятельность. Маленькие дети начинают требовать самостоятельности уже с момента своего отнятия от груди.

Что такое отнятый от груди ребенок? В сущности это дитя, ставшее независимым от груди своей матери. Вместо этого единствен­ного источника питания ребенок теперь на­ходит различные виды пищи; для него источ­ники существования умножаются, и он до некоторой степени может выбирать свою пи­щу, в то время как прежде он был безуслов­но ограничен одной формой питания.

Однако он все еще зависим, так как он не умеет ходить, не умеет самостоятельно умываться и одеваться, не умеет просить о чем-либо языком ясным и удобопонятным. В этом периоде он еще в значительной мере яв­ляется рабом всякого встречного. Но в возра­сте трех лет ребенок уже должен иметь воз­можность проявлять значительную самосто­ятельность и свободу.

Если мы еще не вполне усвоили высокой идеи самостоятельности, то только потому, что сами еще живем в рабских социальных формах. В стадии цивилизации, которая тер­пит прислугу, понятие такой формы жизни, как самостоятельность, не может пустить корней или получить свободное развитие. Так в эпоху рабства было искажено и затем­нено понятие свободы.

Наши слуги не зависят от нас, скорей, мы зависим от них.

Строить социальное здание на столь глу­боком с гуманной точки зрения грехе нельзя, не испытав на себе общих его последствий в форме нравственной приниженности. Часто мы считаем себя самостоятельными только потому, что нами никто не командует, а мы ко­мандуем другими; но барин, которому необ­ходимо звать на помощь слугу, в сущности не самостоятелен, ибо он ниже своего слуги. Па­ралитик, не могущий снять сапог по причи­нам патологическим, и принц, не смеющий снять их по причинам социальным, фактиче­ски находятся в одинаковом положении.

Нация, мирящаяся с идеей рабства и по­лагающая, что пользование услугами ближ­него есть преимущество, живет инстинктом угодливости; и в самом деле, мы слишком легко относимся к раболепным услугам, на­зывая их красивыми именами, как вежли­вость, деликатность, доброта.

А в действительности тот, кому служат, ограничен в своей самостоятельности. Эта мысль должна в будущем стать фундаментом достоинства человека: «Я не желаю услуг, потому что я не бессилен». Вот какую мысль люди должны усвоить, если хотят стать ис­тинно свободными.

Всякая педагогическая мера, мало-маль­ски пригодная для воспитания маленьких де­тей, должна облегчать детям вступление на этот путь самостоятельности. Мы должны учить их ходить без посторонней помощи, бегать, подниматься и спускаться по лестни­цам, поднимать оброненные предметы, са­мостоятельно одеваться и раздеваться, ку­паться, произносить слова отчетливо и точно выражать свои желания. Мы должны разви­вать в детях умение достигать своих индиви­дуальных целей и желаний. Все это – этапы воспитания в духе независимости. Обыкно­венно мы прислуживаем детям, и это не только акт угодливости по отношению к ним, но и прямой вред, так как этим можно заглушить их полезную, самостоятельную деятельность. Мы склонны видеть в детях нечто вроде кукол, мы их моем и кормим со­вершенно так же, как если бы это были кук­лы. Ни на минуту мы не задумываемся над тем, что если ребенок чего-нибудь не делает, то он, очевидно, не знает, как это делать. А ведь он многое должен уметь делать: ведь природа снабдила его физическими средст­вами для выполнения разнообразных дейст­вий и умственными способностями для изу­чения того, как их выполнять. Наш долг по отношению к ребенку при всяком случае заключается в том, чтобы помогать ему овла­деть полезными действиями, каких природа требует от него. Мать, кормящая своего ре­бенка и не делающая никаких шагов, чтобы научить его самостоятельно держать ложку и отыскивать ею рот, мать, которая даже не ест сама на глазах ребенка, чтобы он видел, как она это делает, такая мать поступает непра­вильно. Она оскорбляет основы человечес­кого достоинства в своем сыне, она с ним об­ращается как с куклой, а между тем это – че­ловек, вверенный природою ее попечениям.

Всякому известно, что обучение ребенка искусству самостоятельно есть, умываться и одеваться – работа гораздо более скучная и трудная, требующая неизмеримо большего терпения, чем кормление, умывание и одева­ние ребенка. Но первый род работы – труд воспитателя, а второй род работы – легкий и невысокого качества труд прислуги. Эта ра­бота легче для матери, но крайне вредна для ребенка, так как закрывает путь и ставит пре­пятствия развитию его жизнедеятельности.

Конечные результаты такого отношения матери могут быть чрезвычайно серьезны. Знатный барин, у которого слишком много слуг, не только впадает во все большую зави­симость от них, но делается в конце концов их истинным рабом; его мышцы слабеют от бездеятельности и в конце концов утрачива­ют свою природную способность к работе. Ум человека, не трудящегося над удовлетво­рением своих нужд, но требующего их удов­летворения от других, становится тяжелым и неповоротливым. Если такой человек когда-нибудь прозреет и, сознав свое жалкое состояние, пожелает вернуть свою самостоятель­ность, он убедится, что у него не осталось для этого сил. Вот о каких опасностях долж­ны думать родители из привилегированных классов, если желают, чтобы их дети само­стоятельно и по праву пользовались особы­ми преимуществами, принадлежащими им. Излишняя помощь есть несомненное пре­пятствие развитию природных сил.

Восточные женщины носят шаровары, а европейские – юбки; но первые еще в боль­шей степени, чем последние, изучают как важный элемент воспитания искусство не двигаться. Такое отношение к женщине при­водит к тому, что мужчина работает не толь­ко за себя, но и за женщину; женщина же ис­тощает свои природные силы и жизнедея­тельность, изнывая в рабстве. Мало того, что ее содержат и ей прислуживают – она униже­на, умалена в той индивидуальности, которая принадлежит ей по праву ее рождения в об­разе человеческом. Как отдельный член об­щества она – ноль. Она лишена всех сил и ре­сурсов, обеспечивающих сохранение жизни.

Приведу такой пример: по проселочной дороге едет коляска, в которой сидят отец, мать и ребенок. Вооруженный бандит оста­навливает коляску известной фразой: «Ко­шелек или жизнь». При этом трое находя­щихся в коляске ведут себя весьма различ­ным образом. Мужчина, меткий стрелок, во­оруженный револьвером, быстро выхватыва­ет его и стреляет в грабителя. Мальчик, вооруженный только свободой и легкостью своих ног, вскрикивает и обращается в бегст­во. Женщина, ничем не вооруженная ни от искусства, ни от природы (ибо ноги, непри­выкшие бегать, путаются в юбках), испуска­ет вопль ужаса и падает без чувств.

Эти три различных способа реагирова­ния находятся в теснейшей связи со степе­нью свободы и самостоятельности каждого из трех индивидов. Упавшая в обморок, это – женщина, пальто которой носят услужливые кавалеры, бросающиеся поднимать обронен­ный ею предмет и всячески старающиеся из­бавить ее от малейшего усилия.

Пагуба раболепства и зависимости не только в бесполезном «прожигании жизни», культивирующем беспомощность, но и в раз­витии индивидуальных черт, слишком ясно свидетельствующих о вырождении, об извра­щении нормальной человеческой натуры. Я имею в виду властность, деспотизм, примеры которого нам слишком хорошо известны. Де­спотизм развивается рука об руку с беспо­мощностью. Он – внешний признак душев­ного состояния того, кто существует трудом других людей. Слишком часто хозяин являет­ся тираном своего слуги. Деспотизм - дух надсмотрщика, поставленного над рабом.

Представим себе умного и искусного ра­ботника, не только способного сделать мно­го превосходной работы, но и полезного со­ветчика мастерской, умеющего руководить и направлять общую деятельность среды, в ко­торой он работает. Человек, господствую­щий над своей средой, будет улыбаться в та­кой момент, когда другие предаются гневу, и обнаружит то огромное самообладание, ко­торое является следствием сознания своего превосходства. Но нас ничуть не удивит, если мы узнаем, что у себя дома этот искусный рабочий бранит свою жену за то, что суп не­вкусен или не подан в назначенный час. До­ма он перестал быть искусным работником; здесь искусный работник – его жена, готовя­щая ему обед. Он благодушный, невозмути­мый человек там, где он силен своей рабо­той, и деспот там, где ему служат. Быть мо­жет, если бы он умел стряпать суп, он был бы милейшим человеком!

Человек, собственными силами выпол­няющий все работы, необходимые для удобств и потребностей жизни, побеждает себя, тем самым умножая свои способности и совершенствуясь как личность.

Из юного поколения мы должны создать сильных людей, а сильными людьми мы на­зываем людей самостоятельных и свободных.

^ УПРАЗДНЕНИЕ НАГРАД И НАКАЗАНИЙ

Если мы примем к руководству вы­шеизложенные принципы, то упра­зднение наград и наказаний будет естествен­ным выводом из этих принципов. Человек, дисциплинированный свободою, начинает жаждать истинной и единственной награды, никогда его не унижающей и не приносящей разочарования, – расцвета его духовных сил и свободы его внутреннего «я», его души, где возникают все его активные способности.

Мне часто приходилось изумляться, до какой степени справедлива эта истина. В пер­вый месяц нашей работы в «Доме ребенка» учительницы еще не умели проводить в жизнь педагогические принципы свободы и дисциплины. Особенно одна из них в мое от­сутствие старалась исправлять мои идеи вве­дением некоторых приемов, с которыми она свыклась. Явившись однажды неожиданно в класс, я увидела на одном из самых умных на­ших питомцев большой греческий крестик из серебра на красивой белой ленточке, а другой ребенок сидел в креслице, демонстративно выдвинутом на середину комнаты. Первый ребенок был награжден, второй – наказан. Учительница, по крайней мере в моем при­сутствии, не вмешивалась в дело, и положе­ние оставалось таким, каким я застала его. Я промолчала и спокойно стала наблюдать происходящее. Ребенок с крестиком ходил взад и вперед, нося предметы, которыми он зани­мался, от своего столика к столу учительни­цы, а на их место кладя другие. Он весь ушел в свои занятия и, видимо, был счастлив. По комнате он ходил мимо кресла ребенка, под­вергнутого наказанию. Серебряный крестик сорвался с его шеи и упал на пол. Ребенок, си­девший в кресле, поднял его, покачал на лен­точке, осмотрел его со всех сторон и затем сказал товарищу: «Смотри, что ты потерял!» Тот обернулся и с видом полнейшего равно­душия поглядел на безделушку; выражение его лица говорило: «Не мешай мне». И он действительно промолвил: «Мне все равно». – «Вправду все равно? – переспросил наказан­ный ребенок. – Тогда я возьму его себе». А тот ответил «бери» таким тоном, который ясно говорил: мол, оставь меня в покое. Ребенок, сидевший в кресле, приспособил ленточку так, чтобы крест пришелся спереди на его ро­зовом переднике и чтобы можно было свобод­но любоваться его блеском и красивой фор­мой; потом он удобно расселся в своем крес­лице и с видимым удовольствием любовался своей безделушкой. Так это мы и оставили, и поступили правильно. Побрякушка-крестик мог удовлетворить ребенка, который был на­казан, но не живого ребенка, все удовольст­вие которого – в деятельности, в работе.

Раз я привела с собою в другой «Дом ре­бенка» знакомую даму. Она не могла нахва­литься детьми и, раскрыв принесенную с со­бою шкатулку, показала им несколько блестя­щих медных медалей на ярко-красных лен­точках. «Учительница, – добавила она, – по­весит эти медали на грудь тем детям, которые будут послушными». Не будучи обязанной воспитывать эту посетительницу в духе моих методов, я промолчала, а учительница взяла шкатулку. В эту минуту очень умный мальчу­ган, лет четырех, спокойно сидевший за од­ним из столиков, наморщил лобик с протестующим видом и несколько раз выкрикнул: «Не мальчикам! Не надо мальчикам!»

Какое откровение! Этот мальчик уже знал, что он в числе лучших и способнейших в сво­ем классе, хотя никто ему этого не говорил, и не пожелал оскорбительной награды. Не зная, как оградить свое достоинство, он привлек на помощь превосходство мужского пола.

Что касается наказаний, то мы не раз об­наруживали детей, которые беспокоили других, не обращая ни малейшего внимания на наши увещания. Таких детей мы немедленно подвергали медицинскому исследованию. Ес­ли ребенок оказывался нормальным, мы ста­вили один из столиков в углу комнаты и этим путем изолировали ребенка; поместив его в удобное креслице, мы сажали его так, чтобы он видел своих товарищей за работой, и дава­ли ему его любимые игрушки и игры. Эта изоляция почти всегда успокоительно дейст­вовала на ребенка; со своего места он мог ви­деть всех своих товарищей, мог наблюдать, как они делают свое дело, и это был предмет­ный урок, куда более действительный, чем ка­кие угодно слова учительницы. Мало-помалу он убеждался, как выгодно быть членом об­щества, столь деятельно трудящегося на его глазах, и у него рождалось желание вернуться и работать вместе с другими. Таким путем нам удавалось дисциплинировать всех детей, сначала казавшихся неукротимыми. Изолиро­ванного ребенка мы всегда делаем предметом особенных забот, почти как больного. Я сама, входя в комнату, прежде всего шла прямо к та­кому ребенку и начинала ласкать его точно маленького младенца. Потом уже я обращала внимание на прочих, интересовалась их рабо­той и расспрашивала их о ней, точно взрос­лых, только маленьких ростом. Не знаю, что совершалось в душе тех детей, которых мы находили необходимым дисциплинировать, но только метаморфоза всегда оказывалась полною и прочною. Они очень гордились тем, что научились работать и вести себя хорошо, и всегда проявляли нежнейшую привязан­ность к учительнице и ко мне.


^ БИОЛОГИЧЕСКОЕ ПОНЯТИЕ СВОБОДЫ В ПЕДАГОГИКЕ

С биологической точки зрения свободу при воспитании ребенка в его первые годы надлежит понимать как требова­ние условий, наиболее благоприятствующих развитию всей его личности. Со стороны фи­зиологической, как и духовной, этим предпо­лагается свободное развитие мозга. Воспита­тель должен быть проникнут чувством глубо­кого благоговения к жизни; наблюдая ребенка с гуманным интересом, он должен уважать развитие в нем этой жизни. Детская жизнь не абстракция, это – жизнь отдельных детей. Существует лишь одно реальное биологичес­кое проявление: живущий индивид; и воспи­тание должно иметь объектом отдельных ин­дивидов, наблюдаемых по одиночке. Под воспитанием следует разуметь активное со­действие, оказываемое нормальному выявле­нию жизни в ребенке. Ребенок есть тело, ко­торое растет, и душа, которая развивается, – у обеих этих форм, физиологической и психи­ческой, один и тот же вечный источник – са­ма жизнь. Мы не должны ни душить, ни ко­веркать таинственных сил, заложенных в этих двух формах роста; мы должны дожи­даться от них проявлений, которые, мы зна­ем, последуют одно за другим.

Среда, без сомнения, вторичный фактор в жизненных явлениях; она может содейство­вать, может препятствовать, но она никогда не может создавать, творить. Современные теории эволюции усматривают внутренний фак­тор как главную силу в процессе превращения вида и превращения индивида. Начало разви­тия лежит внутри как вида, так и индивида. Ребенок растет не потому, что его кормят, что он дышит, что он находится в благоприятных условиях температуры; он растет потому, что заложенная в нем потенциально жизнь разви­вается, становится видимой; потому, что пло­дотворное зерно, из которого вышла жизнь, развивается согласно биологическим предна­чертаниям наследственности. Взрослый чело­век питается, дышит, испытывает на себе ат­мосферные и температурные влияния, но не растет. Юношей ребенок становится не пото­му, что он смеется, или пляшет, или делает гимнастические упражнения, или хорошо пи­тается, но потому, что он дошел до этого осо­бенного физиологического состояния. Жизнь проявляется, жизнь творит, жизнь дает и в свою очередь держится в известных границах и связана известными законами, которых не преступишь. Неподвижные признаки вида не меняются - они могут только варьироваться. Мы можем воздействовать на вариации, име­ющие отношение к среде и границы которых слегка меняются в виде и в индивиде, но мы не можем влиять на мутации. Мутации связа­ны какими-то таинственными узами с самим источником жизни, и сила их превосходит ви­доизменяющие элементы среды. Вид, напри­мер, не может мутировать или измениться в другой вид путем приспособления, как, с дру­гой стороны, великого гения в человеке нельзя заглушить никакими предрассудками, никакой ложной формой воспитания.

Среда тем сильнее действует на индиви­дуальную жизнь, чем менее устойчива и крепка эта индивидуальная жизнь. Но среда может действовать в двух противоположных направлениях: она может благоприятствовать жизни или глушить ее. Так, например, многие виды пальм отлично произрастают в тропиче­ских поясах, где климатические условия бла­гоприятствуют их развитию, а многие виды животных и растений вымерли в областях, где они не сумели приспособиться к среде.

Жизнь – гордая богиня, она все движет­ся вперед, преодолевая препятствия, которые среда выдвигает на ее победном пути. Вот основная истина: идет ли речь о виде или об индивидах, истинное развитие всегда обес­печено за теми победоносными организма­ми, в которых крепка и действенна таинст­венная сила жизни. Очевидно, что для чело­вечества, особенно же для нашего социаль­ного строя, именуемого обществом, самым важным вопросом является вопрос об уходе за жизнью – мы сказали бы, о культуре ее.

^ ПОДГОТОВКА УЧИТЕЛЯ2

Первый шаг, который должен сделать будущий Монтессори-учитель, – это подготовить себя. У него должно быть воображение, в то время как учителя в обыч­ных школах наблюдают за реальным поведе­нием учеников, зная то, что они должны сле­дить за ними, и то, чему они должны их учить, а Монтессори-учитель постоянно ищет «отсутствующего» ребенка. В этом – главное отличие. Учитель, начинающий ра­ботать в нашей школе, должен верить, что ребенок откроет себя в работе. Он должен освободить себя от всех предвзятостей отно­сительно «уровней» и «типов», на которые распределяют детей. Различные типы детей (с большими или меньшими отклонениями от нормы) не должны его беспокоить. В сво­ем воображении учитель видит единствен­ный нормальный тип, живущий в духовном мире. Учитель должен верить, что ребенок проявит свою настоящую сущность, когда найдет интересующую его работу. За чем же он наблюдает? Когда тот или иной ребенок начнет сосредоточиваться. Для этого учи­тель должен приложить все свои усилия, и его деятельность будет познавательной и по­этапной, как это и бывает в собственно духовном восхождении. То, что делает учитель, обычно имеет три этапа.

1. ЭТАП

Учитель становится опекуном и хранителем окружающей среды. Он занимается этим вместо того, чтобы страдать из-за неуваже­ния детей. Тогда придут исцеление и притя­жение, которые привлекут и поляризуют во­лю ребенка. В наших деревнях у каждой се­мьи есть свой дом, и хозяйка делает его как можно более привлекательным для себя и для мужа. Она уделяет дому много внима­ния; создавая среду, в которой может расцве­сти нормальная и творческая жизнь. Она пытается превратить свой дом в комфортное и уютное место, полное разнообразных ин­тересов. Главное очарование дома состоит в его чистоте и порядке, все вещи находятся на своих местах.

Учитель в нашей школе делает то же са­мое. Все предметы должны быть в хорошем состоянии и находиться в порядке. Все должно быть продумано, тогда и ребенку эти материалы всегда будут казаться новыми и готовыми для использования. Кроме того, учитель тоже должен быть привлекатель­ным, с приятной внешностью, опрятным, чи­стым, спокойным и полным достоинства. Это идеал, к которому каждый должен стре­миться. Находясь в обществе детей, необхо­димо всегда помнить, что дети – это «изби­ратели». Внешность учителя – первый шаг к завоеванию их доверия и уважения. Учитель должен изучать свои движения и делать их как можно более мягкими и грациозными. В этом возрасте ребенок идеализирует свою мать. Мы можем не знать ее, но слышать от ребенка, который видит симпатичную женщину: «Какая она красивая – точно как моя мама!» Вполне возможно, что его мать вовсе не красива, но она кажется ребенку именно такой. И все, кем он восхищается, так же прекрасны, как и его мать. Таким образом, забота о собственной личности учителя должна составлять неотъемлемую часть окружающей среды, в которой живет ребенок; сам учитель – насущная часть его мира. Итак, первый долг учителя - наблюдение за окружающей средой. Влияние окружающей среды косвенно, но, если его не будет, не бу­дет и эффективных постоянных улучшений: физических, интеллектуальных, духовных.

2. ЭТАП

Благоустроив окружаю­щую среду, мы должны проанализировать, как должен себя вести учитель по отношению к детям. Что мы мо­жем сделать с этими неорганизованными ма­лышами, с этими беспорядочными и неопре­деленными маленькими умами, которые мы надеемся увлечь какой-то работой? Я иногда употребляю слово, которое легко неправиль­но истолковать: учитель должен быть со­блазнительным, он должен увлечь детей. Ес­ли пренебрегать окружающей средой, если мебель будет пыльной, а материал – сломан­ным и находящимся не на своих местах и, кроме того, если учитель сам неряшлив, не­воспитан и груб с детьми, тогда нет и глав­ных средств достижения цели. В начальный период, перед концентрацией детей, учитель должен проявить себя, он должен быть подо­бен пламени, согревающему все своим теп­лом, манящим к себе и вливающим новые силы. Учитель не должен бояться, что он прервет какой-то важный физический про­цесс, который еще не успел проявиться. Пе­ред концентрацией руководитель может де­лать в большей или меньшей степени то, что считает нужным; он может вмешиваться в деятельность детей настолько, насколько считает необходимым.

Когда-то я читала о святом, который пы­тался собрать вместе нескольких брошенных детей, найденных им на улицах города, где поведение людей было далеко не безупреч­ным. Что же он сделал? Он попытался раз­влечь их. При таком положении дел учитель должен делать то же. Он может рассказать историю, спеть песню, предложить игры... Учитель, имеющий дар очаровывать детей, может предложить им выполнить различные упражнения, даже те, которые не имеют по­знавательной ценности, но которые могут успокоить детей. Все знают, что веселый учитель имеет больше шансов увлечь детей, чем скучный, и мы все можем быть веселы­ми, если попытаемся. Например, кто-то мо­жет весело воскликнуть: «Давайте передви­нем всю мебель сегодня!» – И будет работать с детьми, подбадривая и хваля их. Или он может сказать: «А как насчет этого медного кувшина? Его надо почистить». Или: «Пой­демте в сад, сорвем цветы». Каждое дейст­вие учителя может стать призывом или при­глашением для детей.

Это вторая фаза работы учителя. Если на этом этапе еще есть ребенок, настойчиво досаждающий другим, самое правильное – ос­тановить его. Мы часто повторяли, что, ког­да ребенок поглощен работой, учитель не должен вмешиваться в его деятельность, чтобы не прервать ее цикл или не помешать ее свободному развитию; но в этом случае правильный методический прием совсем об­ратный: нужно нарушить течение разрушаю­щей деятельности. Это может произойти в форме восклицания, в проявлении особого интереса к беспокойному ребенку. Отвлека­ющая демонстрация любви, возрастающая прямо пропорционально беспокоящей деятельности ребенка, подействует на него по­добно серии электрических разрядов и во­время даст результат. Часто можно использо­вать вопрос: «Как поживаешь, Джонни? Пойдем со мной, у меня есть кое-что для те­бя». Возможно, он откажется, и учитель мо­жет сказать: «Хорошо, это не имеет значе­ния. Пойдем в сад», – и он пойдет с учителем или помощником. В этом случае ребенок и его капризность окажутся во власти взросло­го, и он не будет досаждать другим детям.

3. ЭТАП

В конечном счете приходит время когда ребенок начинает проявлять интерес к чему-ни­будь – обычно к упражнениям из практичес­кой жизни; опыт показывает, что работа де­тей с сенсорным материалом бесполезна и вредна до тех пор, пока они не будут готовы извлечь из этого пользу.

До того, как познакомить детей с мате­риалом такого рода, любой учитель должен подождать, пока они смогут найти в себе си­лы сосредоточиться на чем-нибудь, и обыч­но, как я уже говорила, это происходит на упражнениях из практической жизни. Когда ребенок начинает проявлять интерес к одному из них, учитель не должен прерывать его, так как этот интерес соответствует законам природы и раскрывает весь цикл новой дея­тельности. Но первый шаг еще такой хруп­кий и деликатный, что при прикосновении он может снова исчезнуть, как лопается мыльный пузырь, и с ним уйдет вся прелесть этого момента.

Теперь учитель должен быть осторожен. ^ Не вмешиваться означает не вмешиваться ни при каких обстоятельствах. Именно в этот момент учитель чаще всего ошибается. Ребенок, который до этого времени был трудным, в конце концов сосредоточивается на какой-то работе. Учителю, проходящему мимо него, достаточно просто сказать: «Хо­рошо», – чтобы испортить начатое. Пройдет не меньше двух недель, прежде чем у ребен­ка снова появится к чему-нибудь интерес. Ребенок, затрудняющийся что-либо выпол­нить, ребенок, к которому приходит на по­мощь учитель, может отказаться от этой ра­боты, оставив ее учителю. Интерес ребенка концентрируется не только на самой опера­циональной части работы, а чаще всего на преодолении трудностей, связанных с ней. «Если учитель так хочет сделать это вместо меня, пусть делает. Мне это больше не интересно», – таково отношение ребенка. Если ребенок пытается поднять что-то слишком тяжелое для него, а учитель старается ему помочь, то часто случается, что он просто оставляет этот предмет в руках учителя и убегает.

Похвалы, помощи или даже взгляда бы­вает достаточно для того, чтобы прервать ребенка или нарушить его деятельность. Мо­жет показаться странным, но такое случает­ся даже тогда, когда ребенок начинает созна­вать, что за ним наблюдают. Кроме того, ино­гда даже мы чувствуем себя неспособными продолжать работу, если кто-нибудь прихо­дит посмотреть, что мы делаем. Вот важный принцип, следование которому может прине­сти успех: как только у ребенка появилась концентрация, действуй так, как если бы ре­бенок не существовал вообще. Естественно, каждый может узнать, что делает ребенок, только мельком взглянув на него, но так, что­бы он не заподозрил об этом. После этого ре­бенок, который больше не является жертвой скуки, заставляющей его переходить от од­ной вещи к другой и ни на чем не задержи­ваться, начинает целенаправленно выбирать для себя работу, и это может создать пробле­мы в классе, где многие хотят одну и ту же вещь одновременно. Но даже для решения этих проблем никто не должен вмешиваться до тех пор, пока не обратятся к ним за помо­щью; дети решат ее сами. Обязанность учи­теля – только предлагать новые вещи, зная, что ребенок исчерпал все возможности тех материалов, которые он использовал ранее.

Умение учителя не вмешиваться приходит с практикой, как и все остальное, но оно никог­да не приходит легко. Это означает, что учите­лю нужно подняться до духовных вершин. На­стоящая одухотворенность осознает, что даже помощь может быть источником гордости.

Настоящая помощь, которую может дать учитель, заключается не в послушании сентиментальному импульсу, но она исходит из подчинения любви дисциплине, используя это вместе с проницательностью, так как до­бродетельный человек становится более сча­стливым, чем тот, кому это добро предназна­чалось. Настоящая доброта служит нуждаю­щемуся, не раскрывая себя, или, когда она раскрыта, принимает вид не помощи, а чего-то естественного и спонтанного.

Хотя отношения между ребенком и учи­телем находятся в духовном поле, учитель может найти хороший образец своему пове­дению, в этом случае находясь в положении слуги, наблюдающего за своим хозяином. Он содержит в чистоте одежду хозяина, кладет на место щетки, но он не говорит хозяину, когда ими пользоваться; он подает хозяину еду, но не заставляет его есть; сделав хозяину услугу, он благоразумно исчезает, не произнеся ни слова. Таким же образом должны себя вести и мы, когда духовный центр ребенка начинает развиваться. Хозяин, которому служит учи­тель, – это дух ребенка: когда он проявляет свои потребности, учитель должен спешить отреагировать на них. Слуга никогда не по­тревожит хозяина, но, если его позовут, он спешит узнать, в чем нуждается его повели­тель, и отвечает: «Да, сэр». Если он видит, что от него требуют восхищения, он выражает его и может сказать: «Как красиво!», даже если он видит совершенно обратное. Если ребенок выполняет работу с усиленной сосредоточен­ностью, мы должны находиться подальше от него, но, если он показывает результаты свое­го труда, ожидая одобрения, мы должны быть готовы его похвалить.

В психологической области взаимоотношений между учителем и учеником роль учителя и его действия аналогичны действи­ям того слуги; он должен служить, и служить хорошо: служить духу ребенка. Это совсем новое, особенно в сфере обучения. Вопрос заключается не в содержании ребенка в чис­тоте или его одежды – в порядке. Мы слу­жим не телу ребенка, так как знаем, что на определенном этапе своего развития он дол­жен делать это самостоятельно. Основа на­шего обучения заключается в том, что в этом смысле не нужно обслуживать ребенка. Он должен приобрести физическую независи­мость, стать самостоятельным, он должен приобрести независимую волю и свободу выбора, он должен научиться работать без перерывов. Развитие ребенка продвигается по пути прохождения разных этапов незави­симости, следующих один за другим, и наши знания в этой области должны руководить нашим поведением на этом пути. Это искус­ство духовного служения; искусство, которое может быть развито в совершенстве только в работе с детьми.

Когда учитель встретится с нуждами вве­ренной ему группы детей, он поймет досто­инства общественной жизни, и наблюдения за проявлениями детской души доставят ему много радости. Это большая привилегия – уметь наблюдать за ними. Это привилегия путешественника, добравшегося до оазиса и слышащего журчание воды в самом сердце пустыни, которая казалась такой бесплодной, раскаленной и безнадежной; у детей с откло­нениями высшие духовные ценности спрята­ны, и когда они проявляются, то вознаграждается вера учителя, который предвидел их появление. В этих ценностях ребенка учи­тель видит такого человека, каким он и дол­жен быть: неутомимого работника, движимо­го энтузиазмом. Учитель видит того, кто находится в постоянных поисках, так как его вечное стремление – быть выше трудностей; это человек, который действительно старает­ся помочь слабым, потому что в его сердце есть место настоящему милосердию; он зна­ет, что значит уважать других, и это уважение духовных стремлений человека является во­дой, питающей корни его души. По наличию этих качеств учитель узнает настоящего ре­бенка – в будущем настоящего человека.

Но это происходит не сразу. Сначала учитель скажет: «Я видел такого ребенка, ка­ким он и должен быть, и он стал даже лучше, чем я ожидал». Вот что значит – понять ран­нее детство. Недостаточно знать имя ребенка и профессию его отца; учитель должен знать и повседневно утверждать в жизни секрет детства. Благодаря этому он приобретет не только глубокие знания, но и особый род любви, направленной не на отдельного чело­века, а на тайну, спрятанную в глубине его души. Когда дети раскрывают свои души, учитель, возможно впервые, понимает, что такое настоящая любовь. Эти откровения преобразуют и его. Это то, что трогает серд­ца и постепенно изменяет людей. Это уже было замечено, и нельзя умолчать об этом. Имена детей можно забыть, но нельзя сте­реть след, который произвели их души и лю­бовь, которую они смогли разбудить.

Есть два уровня любви. Часто когда мы говорим о нашей любви к детям, то ссылаем­ся на заботу, которой их окружаем, на ласки и любовь, которые мы изливаем на тех, кого знаем и кто будит в нас нетленные чувствами если с ними нас связывает духовное родство, мы показываем это, обучая их молитвам.

Но я говорю совершенно о другом. Это уровень любви, которая уже не является ни личной, ни материальной. Служить детям – это чувствовать, что ты служишь духу чело­века, духу, который должен сам творить себя. Различия между уровнями были на самом деле выявлены не учителями, а детьми. Учи­тель чувствует, что его подняли на высоты, о которых он раньше никогда не знал. Ребенок заставляет учителя расти до того уровня, на котором тот достигнет его сферы.

До этого учитель обычно считал свою работу благородной, но он радовался наступ­лению каникул и надеялся, как и все осталь­ные люди, работающие для других, что ему уменьшат количество часов, а зарплату под­нимут. Возможно, его удовлетворяли его власть и чувство, что он является идеалом, которому следуют дети и который они пыта­ются превзойти. Он будет счастлив стать ди­ректором или даже инспектором. Но чтобы перейти с этого уровня на более высокий, на­до понять, что счастье заключается не в этом. Тот, кто испил у источника духовного счастья, скажет «до свидания» своим лич­ным стремлениям к высшему общественно­му и профессиональному статусу. Это видно на примере многих директоров и инспекто­ров, которые отказались от карьеры, чтобы посвятить себя маленьким детям и стать «няньками», как их презрительно называют. Я знаю двух докторов медицины в Париже, которые оставили свои профессии, чтобы всецело посвятить себя нашей работе и при­близиться в действительности к этому фено­мену. Они почувствовали, что перешли с низкого уровня на более высокий.

Какой же главный признак успеха пре­образования учителя? Можно так его сфор­мулировать: «Сейчас дети работают так, как будто меня здесь нет». До своего преобразо­вания чувства учителя были совсем обрат­ными; он считал, что именно он учил детей, именно он поднимал их с низкого уровня на высокий. Но теперь, когда видны проявления детской духа, самая большая ценность, кото­рую он может причислить к своему вкладу, может быть выражена словами: «Я помог этой жизни выполнить задачу, поставленную еще при сотворении мира».

Это настоящее удовлетворение. Учи­тель, обучающий детей до шести лет, знает, что он помог человечеству в неотъемлемой части его формирования. Учитель может не знать детских подробностей, кроме тех, о ко­торых они сообщают ему в разговоре; воз­можно, ему неинтересно знать об их буду­щем: пойдут ли они в среднюю школу и уни­верситет, или их обучение вскоре закончит­ся; но он счастлив, зная то, что в период их формирования они делали то, что должны были делать. И он может сказать: «Я служил духу тех детей, и они осуществили свое раз­витие, а я в тот период был их товарищем». Учитель чувствует ценность своей работы и того, что он выполнил в форме удовлетворенной духовной жизни, «жизни вечной», и в каждодневной молитве. Это трудно понять тем, кто не живет такой жизнью. Многие считают, что это происходит благодаря само­пожертвованию, и говорят: «Насколько же смиренны эти учителя, что не пользуются своей властью над детьми. Какой же успех может принести Ваш метод, если Вы требуе­те от учителей отречься от всех их естест­венных желаний?» Но чего никто не может понять, так это того, что суть вопроса – не пожертвование, а удовлетворение, не отрече­ние, а новая жизнь с другими ценностями, настоящая жизнь, до сих пор не известная.

Кроме того, различаются законы, напри­мер закон справедливости. В школах и в общественной жизни демократических стран справедливость часто означает только одина­ковые для всех законы. Правосудие обычно связывают с судебными процессами, с тюрь­мами и приговорами. Суды обычно называ­ются Дворцами правосудия, а под определе­нием «Я – честный человек!» подразумевает­ся, что с юридическими институтами (поли­ция, суд) вас ничто не связывает. Даже в шко­ле при похвалах ребенка учитель должен быть очень осторожен, в противном случае он должен похвалить всех: он должен быть справедливым. Этот вид справедливости ста­вит всех на низший уровень, как если бы сре­ди духовных чувств мы обезглавили бы са­мое высшее, чтобы они все были одинаковы.

На этом высоком образовательном уров­не справедливость – это что-то действитель­но духовное, что пытается гарантировать то, что каждый ребенок сделает все возможное.

Здесь справедливость – это обеспечение каждого человеческого существа помощью, в которой оно нуждается для полного духов­ного развития, а духовная служба в любом возрасте означает содействие той энергии, которая вызывает работу. Возможно, это бу­дет основой образования будущего общест­ва. Все эти духовные богатства должны быть сохранены. По сравнению с ними экономи­ческие богатства не имеют ценности. Не имеет значения, богат я или беден: если я умею достигать полного регулирования соб­ственной духовной власти, экономические проблемы решаются сами собой. Когда чело­вечество в целом научится полностью совер­шенствовать свою душу, оно станет более продуктивным и экономический аспект жиз­ни перестанет быть главным. Люди творят не руками, а душой и умом, и когда они до­стигнут соответствующего им уровня разви­тия, тогда разрешаются все наши «неразре­шимые проблемы». Без посторонней помо­щи дети могут создать сознательное общест­во. Для нас, взрослых, необходимы тюрьмы, полиция, солдаты и оружие. Дети же решают свои проблемы мирно; они показывают нам, что свобода и дисциплина – две стороны од­ной медали, так как сознательная свобода ве­дет к дисциплине. Обычно монета имеет две стороны: одна – покрасивее, с изящно отче­каненной головой или аллегорической фигу­рой, в то время как другая сторона менее украшена и содержит только изображение цифр или букв. Сторону с простым изобра­жением можно сравнить со свободой, а дру­гую – с дисциплиной. Когда класс становится недисциплинированным, учитель видит в беспорядке лишь следствие допущенной им ошибки и старается ее исправить. Учитель обыкновенной школы почувствует себя уни­женным; но это не унижение, это составная часть нового образования. Помогая природе, человек поднимается на следующую сту­пеньку, так как движение вверх – закон жиз­ни. Именно дети создали эту замечательную лестницу, ведущую все выше и выше. Закон природы – порядок; когда приходит порядок, мы понимаем, что достигли порядка мира. Ясно, что природа включает миссии, кото­рые она поручила детям – побудить нас, взрослых, для достижения высшего уровня. Дети ведут нас на высшие уровни развития человеческого духа, и посредством этого ре­шаются материальные проблемы.

Это не назидание, а, скорее всего, напо­минание, а для наших учителей – призыв, вид обучающей программы, нашей единст­венной программы:

«О, Господи, помоги нам вникнуть в сек­рет детства, чтобы мы могли знать ребен­ка, любить и служить ему в соответствии с законами Твоей справедливости и следовать Твоей воле!»

^ О ПРИНЦИПАХ МОЕЙ ШКОЛЫ3

Когда ребенок читает слова на таб­личках, лежащих подле соответст­вующих предметов, – мы это называем инту­итивным чтением. Заметим, что он их может прочесть, даже не зная шрифта, не зная букв. Магическая сила? Результат предварительной работы с подвижным алфавитом? Нет. Интуи­тивное чтение происходит благодаря интере­су, выросшему в ребенке, стремящемся проникнуть в тайну знака. Этот интерес по свое­му значению равен материалу. Если бы на две чаши весов положили алфавит и интерес к не­му, они оказались бы на одном уровне. Учи­тель должен вдохнуть в ребенка этот интерес и знать, как в дальнейшем его развивать, по­нимая, что сила интереса у ребенка природ­ная и в каждом случае индивидуальна. Как же узнать, спросите вы, каков интерес ребенка и какой материал годится для него? Когда при­дет время начать с ним что-то новое?

Многие думают, что ответ на эти вопро­сы должен исходить от учителя. Но это без­выходный тупик! Как можно одновременно управиться с таким количеством детей? Сей­час психологи утверждают, что у одного учи­теля не должно быть больше 6-7 учеников, чтобы внимание можно было уделить каждо­му. Такое направление в образовании назы­вают индивидуальным методом. У меня другой взгляд на эту проблему, поскольку фун­даментальным нашим принципом не являет­ся образование ребенка как таковое. Индиви­дуальность обучения заключается в создава­емой нами подготовительной среде, где ди­дактический материал выбирает не учитель, а сам ребенок. Индивидуальное обучение ос­новано на свободе выбора ребенка.

Запомните хорошенько эту силу свобод­ного выбора. Впервые на нее обратил внима­ние Декроли4. Он считал, что интерес у ре­бенка может вырасти только лишь на основе свободного выбора. Его метод основан на «центрах интереса». Мой метод часто сопос­тавляли с его.

Видите ли, Декроли наряду с центрами интереса говорил и о том, что именно учи­тель ищет общий интерес не только для все­го класса. Но и на весь учебный период. То есть мы видим старый подход инструктиро­вания учеников. По сути, учитель сам выби­рает центры интереса и на них строит свои указания ученикам.

Мой метод отличается и от индивиду­ального обучения, и от метода Декроли, хотя ключевые слова одни: индивидуальность и интерес.

Есть еще один метод, появившийся по­сле моего в Англии. Его автор, мой бывший ученик, назвал его методом «индивидуаль­ной работы». Здесь также есть материал и свободный выбор. Но детям предоставляется право пользоваться любым материалом, они могут приносить его из дома. Главное, чтобы ребенок был занят материалом – неважно, ка­ким. В такой школе можно увидеть пол, усе­янный всевозможными материалами. Занято почти все время ребенка. Однако отсутствует всякая связь между различными видами деятельности, и при этом ребенок не получает культурного развития. Ребенок переходит от вещи к вещи без всякой связи с обучением.

В нашем методе культура доходит через материал до детей самого младшего возрас­та. Культура эта выражена в систематичес­кой индивидуальной работе, имеющей в сво­ей основе индивидуальный интерес.

Всем известен также метод Фребеля5 – самый совершенный среди коллективных методов, когда учителем направляется кол­лективная работа всего класса. В методе Фребеля также используется материал, одна­ко его показывает всему классу учитель на своем столе, тогда как за партой у каждого такой же. При этом количество одинаковых образцов должно равняться количеству де­тей в классе. Учитель показывает сам мате­риал и как им пользоваться, каждый ребенок копирует действия учителя. Материал подо­бран по качеству, форме, размеру и цвету и, конечно, вызывает интерес. При обучении по Фребелю дети проходят ручной труд, пе­ние, заучивают простые стишки.

Многие из дидактических материалов Фребеля я использовала в своей первона­чальной работе. Сегодняшний же материал нашей школы основан на множестве выбо­ров, которые дети совершают сами по себе из большого количества вещей, находящихся в их распоряжении. Такой отбор привел ме­ня к мысли, что существует совершенно оп­ределенное число материалов, достаточных для культурного развития ребенка. Фунда­ментальным при подготовке материала является требование иметь в классе только один образец данного типа. Во многих школах учителя, вернувшись с наших курсов, хотят иметь два полных комплекта материала, а некоторых его частей даже по три-четыре. Но становится очевидным, что дисциплина тем самым ослабляется. Если же сократить количество образцов, дисциплина вернется. Все в нашей школе основывается на по­казанном детьми. Мы шли за ребенком, и он подсказал нам, как организовать и построить школу, сколько детей должно быть в одной группе. Мы полагаем, что лучше всего, если их будет 30-40 или даже больше. Это зави­сит от возможностей учителя. Когда детей меньше 25, показатели снижаются, а в клас­се из 8 детей положительных результатов во­обще трудно достичь.

В большинстве школ в одном классе учатся дети одного возраста. Их программа на этом возрасте и базируется. Опыт увел нас от этого общего правила. В нашей школе мы стремимся к разновозрастности или, по край­ней мере, к разнице в 3 года. Такое требова­ние выдвигает жизнь: как в семье, где дети и трех, и пяти, и шести лет. Логика природы!

Где бы наш метод ни развивался, везде видна связь между школьным и дошкольным обучением. Один из секретов этого – откры­тые двери. Наши дети свободно перемеща­ются из комнаты в комнату, попадая туда, где занимаются более старшие. В занятия обыч­ной школы это внесло бы ужасный беспоря­док. Представим: 4-5 учителей, до предела напрягающих свой голос, пытающихся что-то объяснить, сказать, одернуть. И каково де­тям разобраться в том, что хочет сказать им учитель. Все понимают, что двери в обычной школе надо держать закрытыми: ведь если детям, которые все время скучают, дать сво­боду, они исчезнут – пойдут гулять по ули­цам или бродить по саду, и учитель может оказаться в одиночестве.

Если вы попытаетесь сравнить старую школу с закрытыми дверями с организацией нашей школы, то разница покажется вам не­вообразимой. Они предполагают совершен­но различные взаимоотношения, атмосферу и организацию. Вы можете спросить: как же дети одной группы свободно общаются с другой? А через эти самые открытые двери! Я помню одного ребенка, который хотел по­заимствовать счетные палочки из другой комнаты, но не мог за один раз перенести больше одной. Ему приходилось несколько раз входить и выходить, каждый раз тщательно и бесшумно открывая и закрывая две­ри. И дети, которые в это время были заняты работой, не обращали внимания на человека, который ходил взад и вперед.

Одно из удачных достижений современ­ной архитектуры – перегородки между клас­сами, выполненные в виде низких, на уровне детских голов, стен. Учитель может наблю­дать за всеми детьми сразу. Иногда, чтобы сделать комнату более красочной, использу­ют шторы. Эти низкие стены могут служить подставками для цветочных ваз и вазонов с комнатными растениями. Одна из школ в Ри­ме была в форме полукруга. Это было про­сторное здание, вмещавшее 150 детей от 3 до 6 лет. Пол в амфитеатре был разделен на раз­личные помещения низкими стенами, дверей не было совсем. Поскольку потолок был высок, мы построили вдоль стены узкий балкон и использовали его для слушателей курсов и гостей. Единственное, что мы просили от наблюдателей, – тишины. Было очень красиво смотреть на работающих 150 детей, где меж­ду каждыми двумя группами проходят длин­ные линии растений, цветов и аквариумов с золотыми рыбками. Пять элегантных дам иногда с помощниками тихо ходят посреди работающих детей или стоят и наблюдают. Иногда дети обращаются к ним с вопросами.

Каковы следствия такой свободы, где у детей не только свобода выбора, но и свобо­да передвижения? Проводя многочисленные эксперименты, мы заметили, что в ситуации свободы ребенок ищет и занимает по своему желанию какое-то определенное место. Ви­димо, в натуре человека потребность к соб­ственному дому, прибежищу. «Мне нужно хоть немного места, чтобы назвать его сво­им». Поэтому в наших школах есть малень­кие стенные шкафчики, где у каждого ребен­ка свой ящичек, в котором он может хранить, что ему хочется.

Любопытная штука – стремление детей к порядку! Они хотят, чтобы вещи стояли на од­них и тех же местах; они берут материал, ра­ботают с ним в саду, а потом ставят на полку точно на то место, откуда взяли. Свобода пе­редвижения развивает в человеке настоятель­ную потребность к фиксации места. Вот по­чему ребенок, покидая класс, не убегает на улицу, а ходит по другим группам и видит, что интересные вещи имеют свое продолжение.

В Голландии я наблюдала маленьких де­тей, находившихся со старшими, и видела, как они начинают интересоваться материалом, слишком сложным для них. Оказывает­ся, маленький ребенок в состоянии изучить гораздо больше, чем мы могли бы предполо­жить. Я видела также, как старшие дети ино­гда возвращались в комнаты младших в по­исках деятельности и брали старые упраж­нения. Им не хватало ясности в своих про­двинутых упражнениях. Дети учатся друг у друга и поэтому растут и развиваются.

Вы не можете себе представить, на­сколько хорошо младший учится у старшего, насколько терпелив старший к затруднениям младшего. Нет ничего, что заставило бы вас узнать что-либо лучше, чем обучить этому другого, в особенности если сами вы знаете предмет недостаточно совершенно. Ведь ра­бота другого выступает как контроль оши­бок и побуждает получить больше знаний.

Все это наталкивает на мысль, что суще­ствуют градации психического развития, и разница между ребенком и взрослым так ве­лика, что взрослый может оказать маленько­му ребенку помощь гораздо меньшую, чем тот, кто ближе к нему по возрасту. Поэтому говорят: «Чтобы понять ребенка, надо самому быть ребенком». Разные возраста в школе – большое подспорье для учителя.

Итак, главное, что мы должны помнить. Во-первых, это интерес ребенка, который приводит его к сосредоточению на учебе. Во-вторых, сотрудничество детей, неоцени­мая база которого – разновозрастность. В-третьих, существование человеческого ин­стинкта автономности, который приводит к дисциплине и порядку. И все это основы ор­ганизации школы моего направления.





оставить комментарий
страница3/8
Дата11.10.2011
Размер2,14 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8
отлично
  1
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Документы

наверх