Убийство предисловие трупы секс бобок заживо погребенный гора и нора вершины люди норы и люди горы Дон-Кихот и Заратустра две неочевид icon

Убийство предисловие трупы секс бобок заживо погребенный гора и нора вершины люди норы и люди горы Дон-Кихот и Заратустра две неочевид


Смотрите также:
Реферат на тему: Особенности мира (своеобразие мира) главных героев в произведении Сервантеса...
Хитроумный идальго дон кихот ламанчский мигель де сервантес сааведра перевод с испанского Н...
Роман Сервантеса "Дон Кихот"...
Дон кихот сервантеса энциклопедия испанской жизни...
Дон Кихот" Всередине XX века английский журнал "...
От винта 3D (только цифра)...
Мигель де Сервантес Сааведра. Дон Кихот...
Биография П. П. Бажова...
Нора галь
Проект "Добрые люди" (pdf) Издание «Добрые люди»...
Киноторговая компания «вольга» представляет мелодраму джона кэмерона митчелла кроличья нора...
Сказка стала былью. «Очём мечтали люди?»...



Загрузка...
страницы:   1   2   3
скачать
Глава 5. С балкона.

Убийство – предисловие – 1. трупы – секс – бобок – заживо погребенный - 2. гора и нора – вершины – люди норы и люди горы – Дон-Кихот и Заратустра – две неочевидные очевидности – пионерский лагерь – о безмерности – 3. птицы и муравьи – муравьи - апофеоз беспочвенности – тяжесть бытия.


Убийство.

Понятие «личность» обладает одним важнейшим свойством. Это свойство отличает его ото всех остальных понятий. Понятие «личность» - рамочно. То есть нельзя говорить о личности «вообще». И нельзя говорить о личности как о неком принципе личностности – мол, всё подчинено личности – значит подчинено принципу личности. Нет. Если бы понятие «личность» исчерпывалось только своим смысловым наполнением, оно бы не отличалось принципиально от «совершенства», «разумности» и т.д. Когда мы говорим личность, мы как бы прочерчиваем раму, но отнюдь не рисуем саму картину. Понятие «личность» содержит в себе раму, в которую может просунуть свою голову каждый человек. Произнося слово «личность», произнося в любом контексте, мы подразумеваем, что на месте этого слова можно поставить имя любого конкретного человека. Да, вспомните, что мы говорили до сих пор о «личности». И в тех местах, где оно стоит, вы можете вычеркнуть его – и поставить свое имя, имя своего друга и того, кого вы больше всего презираете. Понятие «личность» предполагает возможность такой замены. И уже из этого вытекает, что персонализм не может не быть «практическим», конкретным. Личность – не какой-то общий, отвлеченный идеал, которого надо достигнуть, а каждый из нас. А мы существуем отнюдь не «идеально». И потому то, что сказано о личности – сказано о каждом из нас – неизбежно должно быть соотнесено с нашим «реальным» существованием, с его земными проблемами – пол, заработок, поход в магазин – всё это неизбежно становится «заквашенным» личностной проблематикой (см. евангельскую притчу) и тем самым и проблематикой вселенской. Наш поступок, мысль, чувство становится по своей значимости соотносим с глобальными космическими и историческими процессами.


Реальность личности, превосходство личности над целым – это не вопрос умозрительный. Вопрос теории. Словесный спор. Это вопрос жизни и смерти. Буду я жить – или же я могу «с чистой совестью» умереть и меня с чистой совестью можно убить – вот что поставлено на карту.

А кто стоит рядом с той чашей весов, на которую положена реальность личности? Любящий и личностный Бог.

Мы видим в человечестве сумму людей. Эта сумма столь велика (за шесть с половиной миллиардов перевалила), что любой из составляющих ее единиц можно без ущерба для всей суммы в целом пренебречь. Беды не будет. Разве считает миллиардер каждый доллар? Нет, он ведет счет на сотни тысяч и миллионы. Мы бы назвали его безумным скупцом, если бы он бросил все свои миллиарды и стал бы искать одну закатившуюся монетку. А Бог ищет. Помните притчу про потерянную драхму? Для Него нет этих миллиардов. Для Него каждый человек – это всё человечество. Бог не руководствуется в отношениях к творению количественным подходом. Можно сказать, что в Царстве Божьем вообще нет чисел. Нет арифметики. Нет математики. Там нельзя сказать: один, два, миллиард. Там совсем другие слова.

И может, это мы безумны, когда применяем к живым людям арифметику, которая годится только для мертвых и несуществующих цифр?

Для Бога каждый человек ценен вне зависимости от того, какую тот пользу приносит целому и какое место в нем занимает. Для нас же ценность человека заключается как раз в этом. Мы, произнося слова «ты бесполезен», тем самым выносим приговор: ты можешь умереть, исчезнуть – и ничего страшного.

Самые тихие слова и есть, как известно, те, что приносят бурю. Господь пришел как маленький человек в маленькой Иудее, второстепенной провинции Римской империи. «Логичнее», казалось бы, если Он стал бы царем, великим полководцем, цезарем. Но нет. Маленький проповедник, распятый на кресте – «для иудеев соблазн, для эллинов безумие». А для мира – спасение. Но, может быть, самый незаметный, маленький, ничего не значащий человечек – а таким является каждый из нас в отношении к шестимиллиардной массе людей – и есть тот, кто решает судьбы мира?

Мир никогда не согласиться этого признать. А для Бога – это так. И миру придется подчиниться.


А что же на второй чаше весов – там, где реальность личности отрицается? Там – мир, род, «естество», «естественный» порядок.

Утверждать бессмертие души еще не значит утверждать реальность личности: можно говорить о «бессмертии души», при этом всё равно считая ее винтиком в мировом организме и ее ценность измеряя той пользой, которую она ему приносит. Но вот отрицание бессмертия всегда вытекает из отрицания личности. Отрицание личности – это метафизическое убийство. Мы считаем, что у человека нет прав на жизнь. Что он может исчезнуть – а «мы останемся». У убийцы в сознании всегда «пульсирует» эта мысль. Никто из людей не является незаменимым. Отрицание бессмертия человека – такое же убийство.

Вот возьмем статью из атеистического журнала «Здравый смысл», автор – Валерий Кувакин. Доктор философских наук, профессор МГУ. Но статья интересна не тем, что ее написал доктор философских наук. Каких-то глубоких, сильных философских аргументов там нельзя найти. То, что выдается за аргументы, может опровергнуть любой пятиклассник, приложив небольшое интеллектуальное усилие. Да атеистов вообще не надо опровергать. За ними надо наблюдать. И это дает чрезвычайно интересную пищу для размышлений – и, в частности, помогает по-новому осознать свою веру. Так вот, титул «доктора наук» не мешает автору с замечательной искренностью и даже наивностью воспроизводить саму психологию атеиста. Ту психологическую почву, из которой вытекает отрицание бессмертия души. Вот некоторые цитаты.

«Я думаю, что борьба за жизнь есть основная черта живого. Учёные говорят, что на биологическом уровне существуют программы, запускающее процессы самоликвидации, хотя геном едва ли не бессмертен и «рассматривает» особь как не более чем средство своего очередного воспроизведения. И это несмотря на то, что цель всякого конкретного живого существа — жить. Жить как можно дольше, в принципе всегда. Но у человека есть разум, который в данном случае говорит ему, в том числе и как биологическому существу, что жить всегда противоестественно, так в жизни не бывает, хотя можно и нужно длить жизнь как можно дольше». Итак, личность, отдельный человек рассматривается лишь как средство для очередного воспроизведения генома, то есть с биологической точки зрения. Воспроизвел свой геном – отлично, больше ты для «сохранения жизни» не нужен – можешь умереть.

«У него, атеиста, есть ясное понимание некоторых вещей, недопустимых, немыслимых для верующего. Например, он сознаёт, что человек должен умереть и уступить место другим, порождённым им существам. Даже по чисто физическим, пространственным и энергетическим соображениям. Смерть — это естественный закон живой природы. Будь иначе — места на Земле не хватит. Может быть, даже и во Вселенной. Жизнь — прекрасная в своем многообразии сила. Но как биомасса она страшна в своей экспансии. Вернадский говорил, что если бы биомасса не разлагалась, то Земля в не такой уж длительной перспективе была бы сплошь этой биомассой, переросла бы её геологический вес» (Курсив автора – А.Х.).

Вот в самой яркой форме то, что лежит в основании отрицания реальности личности. Человек – частичка биомассы. Единица среди миллиардов, жалкие пятьдесят-семьдесят килограммов в составе тысяч миллиардов тон биомассы. И он не имеет права на вечное существование – потому что он, во-первых, всего лишь средство для служения геному, и, во-вторых, потому что «биомасса» выйдет из берегов, если он будет хотеть для каждого отдельного существа вечной жизни. Так что пусть человек умирает. Это «естественно», смерть – свойство живого. Ну, конечно, «смерть не всесильна над родом, над миром» (цитата из той же статьи). Да, пусть индивидуум умрет – пусть освободит место для новых особей, которые тоже, согласно тому же закону, по которому появились на свет – должны будут умереть. Но вот радость-то! Мир-то останется! Род-то продолжится!

Вот оно, сознание убийцы: «ты можешь исчезнуть, а я останусь». Ты мне не нужен. Есть вещи поважнее тебя.

Здесь любопытно вспомнить один малоизвестный рассказ Мопассана – «Сумасшедший». Этот рассказ строится как ряд дневниковых записей убийцы. И некоторые его рассуждения чрезвычайно любопытны. «Почему все-таки убийство – преступление? Да, почему? Напротив, это закон природы. Назначение всякого живого существа убивать: оно убивает, чтобы жить самому, и убивает, чтобы убивать». А теперь сравните высказанную убийцей мысль с только что приведенными словами из статьи Кувакина. И там, и там – ссылка на биологию, на естественный закон. Ведь нельзя жить без убийства – естественный отбор – это серия убийств – тогда почему убийство преступление? Биомасса неумеренно разрастется, если особи не будут умирать – тогда почему смерть, вернее, исчезновение отдельного существа – величайшая ненормальность? «Да, почему?»

Теперь еще цитата из дневника убийцы. «Однако попутешествуйте-ка, посмотрите, как копошатся народы, и окажется, что человек – ничто, ничто, ничто! Сядьте в лодку, отплывите от берега, покрытого людской толпой, и скоро, кроме береговой полосы, вы уже не увидите ничего. Ничтожное существо исчезнет из глаз – так оно мало и незаметно. Пересеките Европу в скором поезде и посмотрите из окна вагона. Повсюду люди, люди, бесчисленные неведомые люди кишат на полях, кишат на улицах; тупые крестьяне, только и умеющие, что пахать землю, безобразные женщины, только и умеющие, что стряпать похлебку своим самцам и рожать детей. Поезжайте в Индию, поезжайте в Китай, и вы увидите, что и там суетятся миллиарды людей, которые рождаются, живут и умирают, оставляя после себя не больше следа, чем муравей, раздавленный на дороге. Поезжайте к чернокожим, живущим в глинобитных хижинах, или к арабам, ютящимся в палатках, под темным холстом, колеблемым ветром, - и вы поймете, что отдельное изолированное существо ничего не значит, ничего. Человеческий род – всё» (Курсив мой – А.Х.).

Да не только ли что мы приводили слова из статьи Кувакина – «смерть не всесильна над родом, над миром»? Не всесильна, ведь человеческий род (или, наукообразно выражаясь, передаваемый из поколения в поколение геном) – всё, а отдельное изолированное существо ничего, ровно ничего не значит. Почему бы тебе ни исчезнуть? Вот что мы говорим и физическим убийством, и мысленным отрицанием бессмертия. Ведь от твоего исчезновения беды не будет. Останется геном. Можно с уверенностью утверждать, что логика, лежащая в основе статьи атеиста Кувакина, и в основе рассуждений убийцы в рассказе Мопассана – одна и та же. Логика имперсонализма. Логика убийства. И там и там совершается убийство.

Любопытно, что при жизни убийцу, описанного в рассказе Мопассана, никто таковым не считал. Он был почтенным и всеми уважаемым судьей, которого любили ставить в пример. Все его злодеяния вскрылись только после его смерти, когда нашли дневник. Таким образом, здесь имеет место феномен скрытого убийства. Кувакина тоже никто убийцей не считает – как не считали убийцей почтенного судью. Кувакин – уважаемый профессор. Да он, конечно же, никого и не убивал «по-всамделишному» и никого не убьет. Но, тем не менее, он - скрытый убийца. Как тот, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с ней в своем сердце, так и Кувакин, никого не убивший, тоже убийца. Он мыслит и чувствует как убийца. И как убийца будет судим Богом. На суде Божьем все скрытые убийства будут открыты. Всё тайное станет явным.


Предисловие.

Почему это предисловие стоит не впереди слов, то есть не в начале главы? Так получилось. Но если вас это так раздражает, то можете первую главку («Убийство») считать не частью пятой главы, а, скажем, «введением в пятую главу». Она и есть введение, мостик, переброшенный между практической и теоретической этиками. Из нее видно, что все слова, произнесенные нами о личности до того, принципиально значимы не только в теоретическом, но и в жизненном плане. Вопрос о личности, как уже было сказано, это вопрос о жизни и смерти.


Теперь предисловие. Сначала автор этой книги хотел сделать из пятой главы просто собрание афоризмов, посвященных «практической этике». Ведь, согласитесь, «строгая этическая система», рассматривающая последовательно все «человеческие пороки» и «человеческие добродетели» - дурной педантизм, способный вызвать лишь насмешки. С другой стороны, от некоего подобия системы отступать не хотелось.

В итоге был найден компромисс. В третьей главе, если читатель помнит, были обозначены три антитезы, размечающие «координатную плоскость» христианской этики: личность-вещь, бесконечность-конечное, рабство-свобода. И в качестве «практической этики» мы рассмотрим проекции этих довольно-таки абстрактных категорий на плоскость жизненных реалий, их воплощение в ощутимые образы. Заметим, что проекции, которые будут рассмотрены нами, представляют собой скорее единичные иллюстрации, чем всестороннее исследование этих категорий в бытии человека.

Начнем с первой антитезы.


1. Трупы.

Одно из самых пугающих и отвратительных зрелищ – это труп, мертвое человеческое тело. И в то же время мы не можем оторвать от него взгляда – мы заворожено глядим на труп, глядим с отвращением и трепетом. Казалось бы, ничего загадочного здесь нет. Сердце остановилось, температура тела упала, мускулатура окоченела в предсмертной судороге – и живое тело стало мертвым. Никакой философии. Одна биология.

В трупе нас пугает не прекращение физиологических процессов, свойственных живому организму. Нас пугает переход живого человека в вещь. Тот, кто раньше смеялся, плакал, любил – теперь лежит как бревно. Этот стал этим. Человек сделался бездушной вещью, которую можно передвинуть, выбросить, разрезать в анатомическом театре. Но не биологическая сторона этого превращения приводит нас в трепет. С прекращением физиологических процессов, свойственных живому организму, тело из разряда «живой материи» переходит в разряд неживой, такой, как, камень, кусок пластика, капля воды. Но разве камень мы называем трупом? Да, он – неживой, он – вещь. Ну и что? Нет, труп – только мертвое человеческое тело. Ведь мимо дохлой крысы мы проходим безо всякого трепета. Труп – это человек, ставший вещью. Тот, кто должен быть личностью, стал вещью. Того мы и называем трупом.

И потому, если рассматривать стоящую за трупом глубину реальности человеческого бытия, мы приходим к тому, что с феноменом трупа в нашей жизни мы сталкиваемся не только закапывая чьи-то останки. В каком-то смысле весь греховный мир, в своем искаженном существовании берущий начало от человеческого греха (=отчуждения, объективации свободной личности) есть морг. Он строится на человеке, превратившимся в труп. Ведь сказал же Бог Адаму – вкусишь от древа познания – смертию умрешь. И апостол говорит: грех родил смерть. Здесь говорится не о смерти физической, а о смерти духовной. Смерть духовная, то есть превращение личности в вещь, есть первичная реальность, и смерть физическая, то есть неизбежное превращение здесь-живущего человека в мертвое тело, есть лишь одно из ее проявлений. Смерть царит в человеке на протяжении всей его жизни.


Секс.

Сейчас мной будут сказаны слова, которые, более чем уверен, в век «сексуальной революции» вызовут массу раздражения и нареканий. Но их нельзя не сказать.

Начало смерти, властвующее над человеком, ярко проявляется в сексуальной сфере. Секс – такое же отражение духовной смерти, властвующей над человеком, как смерть физическая. В сексе есть что-то сродни смерти и убийству. Помните, как Вронский, после того как сошелся с Анной, испытывает такое же чувство, как испытывает убийца, стоя над телом жертвы?

Секс – это такое эмоциональное состояние, когда люди, мужчина и женщина (не говоря уж об «извращенных вариантах») воспринимают друг друга не как людей, а как бездушные тела, с которыми остервенело соединяются и сплетаются. Ужас «мясистой хатки» (Е. Летов), в которой душа умерла, ужас пустого дома, хозяин которого никогда не вернется, такое состояние, когда что-то главное ушло, а всё осталось таким же, «человекообразным» - это ужас смерти. Ужас смерти исходит от секса. Два партнера – это две соприкасающихся вещи. Опыт секса – это опыт взаимодействия с живой личностью только как с вещью. То есть секс – это обоюдное убийство и обоюдная смерть. Опыт убийства. Секс превращает мгновение нашей жизни в мгновение трупного существования. Такие мгновения сравнительно редки, и мы, и наш партнер после подобного опыта взаимного убиения «оживаем». И снова начинаем взаимодействовать как личности. И потому мы не склонны анализировать указанную составляющую секса, хотя она является самым важным его переживанием. Да, весь секс основан именно на временном превращении человек в труп, на трупном существовании.

Постоянство партнера закрывает от нас этот аспект секса, и мы называем его любовью. Постоянная же смена партнеров делает из секса разврат. Если секс как «любовь» сопровождается лишь эмоциональным убийством, то разврат часто переходит в убийство реальное – вспомним хотя бы Иоанна Грозного. Развратник, относящийся к женщинам только как к объектам удовлетворения своей похоти, изощрившийся в опыте убийства, не может не перенести этот опыт и на другие сферы жизни.

Опять же, почему порнофильмы, порно-журналы в нормальном человеке вызывают лишь чувство омерзения? А потому, что чувство омерзения вызывает труп, человеко-вещь. Случайно наткнувшись на подобный журнал, случайно открыв подобную картинку в Интернете – вы стараетесь как можно скорее закрыть, отбросить всё это, как, очутившись в морге, стараетесь побыстрее оттуда выбраться. То, что должно было бы быть личностью, является только вещью. От порно-индустрии веет трупным запахом. Публичные дома, секс-шопы и т.д. должны быть приписаны к тому же ведомству, что и бюро ритуальных услуг.

Иллюстрацию высказанную мысли – о смерти, об опыте превращения в труп как об основном содержании полового акта можно привести из Золя (роман «Страница любви»). Героиня романа, Элен, отдается своему любимому. «Их губы слились в поцелуе. Она забыла обо всем, она уступала неодолимой силе. Теперь это казалось ей естественным и неизбежным. В ней водворилось спокойствие, в ее сознании всплыли ощущения и воспоминания молодости. В такой же зимний день, совсем еще юной девушкой, на улице Птит-Мари, она чуть было не умерла от угара в наглухо закрытой комнате, перед ярко пылающими углями, разожженными для глаженья. В другой раз, летом, когда окна были раскрыты, зяблик, сбившись с пути в темной улице, одним взмахом крыла облетел ее комнату. Почему же думала она о своей смерти, почему виделась ей та улетающая птица? В блаженном исчезновении всего своего существа она чувствовала себя исполненной грусти и детской мечтательности».

Только совершенное отсутствие чуткости к реальностям человеческого существования и могло вызвать у современного светского человека следующие рассуждения: понятно, почему убийство, воровство – грех. Они «вредят» людям. Но почему грехом являются и внебрачные связи и другие эксцессы в половой области – ведь «они никому не мешают»? Конечно, «не мешают». Но ведь вопрос этики состоит не в том, как соотносятся одни явления мира с другими, напр., внебрачная связь и существование социума, а в том, как соотносятся явления мира, в котором живет человек, с первичными человеческими реальностями. И, анализируя половой акт (заметьте, здесь дело совсем не в неподконтрольном разуму «слепом» и «животном» влечении, которое предшествует акту – в неподконтрольности разуму нет еще ничего плохого), мы находим, что он соотносится с реальностями человеческого существования примерно так же, как и убийство.


Бобок.

Одно из самых замечательных по своей выразительности и образной силе произведений Достоевского – небольшой рассказ «Бобок». Человеческое общество – великое кладбище с могилками, заполненными зеленоватой водой. Люди слишком часто выступают не как личности, а как вещи. Люди продают себя, позволяют собой распоряжаться. Люди слишком часто и к другим относятся как к вещам. Вся ценность другого человека для многих, очень многих людей определяется исключительно его функциональным значением. Он – хороший работник (то есть хорошо исполняет определенную функцию в нашей фирме), хороший семьянин (то есть замечательно исполняет роль кормильца семьи), хороший солдат…, хороший человек! Он удовлетворяет наши нужды – интеллектуальные, эмоциональные, материальные – и потому он для нас ценен. Мы не задумываемся над тем, что ценность конкретного человека, определенная таким образом – он удовлетворяет наши нужды – есть ценность вещи, орудия, средства. Хороший стул – на нем удобно сидеть. Хороший человек – с ним приятно общаться.

И так во всем. Нам интересен человек не сам по себе, а как средство для удовлетворения наших потребностей. Мы не идентифицируем свое отношение к людям как потребительское. Ведь мы не можем не удовлетворять свои потребности (в любви, в семье, в дружбе и пр.) и потому ошибочно принимаем важность такой-то потребности для нас за важность человека, который ее удовлетворяет. Мы не можем обойтись без удовлетворения потребности – и думаем, что не можем обойтись без человека. Великий самообман! Задумайтесь, разве не могла бы на месте вашей жены, друга, возлюбленной оказаться другая? Конечно, не на всякой женщине вы бы женились. Но женщин – миллионы. И из них, если судить здраво, найдется несколько тысяч таких, какие могли бы с тем же успехом исполнять роль вашей жены. Просто так сложились обстоятельства – чистая случайность – и вашей женой стала именно вот эта женщина из тысячи возможных. Ваша жена – «хороший человек». Почему? Да потому, что у нее хорошая фигура, приятный характер, она умеет замечательно готовить. Короче, она отлично исполняет роль жены. А что такое «роль жены»? Некий стандарт удовлетворения потребностей, который в вас выработан обществом. Потребность – завести самку – у всех народов одинакова. Но вот способ удовлетворения потребности зависит от общественного стереотипа. Требования к жене в арабском мире совсем другие, чем в европейском. Покорная, не имеющая своего мнения, во всем исполняющая волю супруга – кого бы из европейцев она удовлетворила? А для какого-нибудь араба – идеальная жена, «хороший человек».

Между мной и всеми остальными людьми стоят стандарты, шаблоны. ^ Мое отношение к людям опосредованно ими. Я отношусь к вот этой женщине так, а не иначе потому, что исполняю определенную социальную роль (мужа, ухажера и т.д.). От женщины я тоже жду соответствия определенному стандарту – стандарту возлюбленной, жены, просто друга. Если она соответствует ему, то она – «хороший человек». А что такое «роль», «стандарт»? Модель удовлетворения определенной человеческой потребности, выработанная в данной культуре. Общаясь с людьми, я реализовываю в своих отношениях с ними эти модели. Вот и всё. Я жду от человека не его, собственного, личного, а жду соответствия стереотипу, общему. Я отношусь к человеку так, а не иначе, не потому, что человек такой, а потому, что он играет для меня определенную социальную роль. Индивидуальные особенности человека волнуют нас лишь постольку, поскольку способствуют или, наоборот, препятствуют его соответствию той или иной роли. Только Бог относится к нам не как к средствам, а как к личностям. «На небесах больше радости об одном покаявшемся грешнике, чем о ста праведниках»? Почему Богу так дороги именно грешники? Почему именно ради них Он принял смерть? Всякого «нормального», земного отца верный сын всегда радует больше, чем сын блудный. Если блудный сын вернется к нему – он прогонит его, а не будет встречать как самого дорогого и любимого человека. Тот, кто не соответствует нашим стереотипам, не удовлетворяет наших потребностей – тот достоин того, чтобы умереть. Если бы Бог относился к людям так, как относимся мы – Он никогда бы не принял крестной смерти ради грешников. Если бы Богу люди были дороги только потому, что служат Ему, то есть в человеке Он искал бы удовлетворения Своих потребностей, Своей воли – то грешников, как «непригодных» к подобному служению Он бы испепелил. Они не имеют функционального значения. Но человек ценен для Бога сам по себе, а не как слуга. И потому Бог любит даже тех, кто возненавидел Его.


Совершенно справедливо в крике «Заголимся и обнажимся!» К.Мочульский видел великое богопротивление. Вообще в желании стать вещью, трупом человек достигает высшей степени богопротивления. Он просто закрывает себя для Бога. Ведь Бог есть «Бог живых, а не мертвых», Он не обращается к вещам, не вступает в общение с трупами.

Игра в карты, сплетни, обсуждение министерских дел, плотоядное хихиканье Катишь – Достоевский ведь не описывает жизнь после смерти, он не фантаст. Достоевский описывает нашу жизнь, описывает через кладбищенские образы. А через какие еще ее можно описывать? «Пусть мертвые хоронят своих мертвецов» - о каких мертвых говорил Спаситель? О нас. Мы – мертвые. Мы – вещи друг для друга. Люди слишком трупы, им уже «некуда» умереть. Мы живем в обществе трупов. Весь социум строится на отношениях взаимопользования, по принципу: «человек человеку – вещь». Однако человек должен играть сразу слишком много ролей. От него ждут сразу многих функций. Он должен для семьи быть кошельком, для начальника – рабочим инструментом, для подчиненных – палкой-погонялкой, для друзей – бубенчиком, которым весело звенеть… От человека требуется превратиться разом во много вещей. Сложно сразу быть и бубенчиком, и кошельком, и хлыстом. И потому человек вынужден постоянно носить с собой много масок. С возлюбленной он надевает одну маску, с родителями – другую, с начальством – третью… Отношения взаимопользования неизбежно приводят к маскараду, к множеству масок, которые должны быть у каждого. Человек человеку – маска. Ведь бывают разные маски: маска почтительности, заинтересованности, даже маска откровенности и искренности. Маска, на которой написано: «близкий человек», «любимый человек», «друг». И человек время от времени ее надевает. Процесс этого надевания неосознан, человек не лицемерит, надевая маски, нет, он так живет. А иначе и нельзя жить в обществе. В обществе, построенном на метафизическом начале греха.


^ Заживо погребенный.

Не знаю, знаком ли был Достоевский с рассказом Эдгара По «Преждевременное погребение». В нем с не меньшей выразительной силой описан феномен трупного бытия.

«Можно смело сказать, что ни одно состояние не связано с такими адскими телесными и душевными муками, как состояние заживо погребенного. Невыносимая тяжесть в груди, удушливые испарения сырой земли, тесный саван, жесткие объятия узкого гроба, черная, непроглядная тьма, безмолвие, точно на морском дне; невидимое, но осязаемое присутствие червя-победителя, мысль о воздухе и траве наверху<…>, уверенность в том, что ваша участь – участь трупа»… «Я взглянул, и невидимая фигура, все еще державшая меня за руку, раскрыла передо мной могилы всего человечества. Из каждой исходил слабый фосфорический свет гниения, так что я мог рассмотреть глубочайшие склепы и увидел скорченные трупы в их печальном и торжественном сне среди могильных червей. Но увы! Спящих вечным сном оказалось на много миллионов меньше, чем тех, кто вовсе не спал; отовсюду доносились звуки слабой борьбы, чувствовалось общее тоскливое беспокойство; из бездонных ям доносился печальный шорох саванов. Даже лежавшие спокойно и те изменили неловкие и неестественные позы, в которых были погребены».

«Быть погребенным заживо – без сомнения, одна и ужаснейших пыток».

А мы и похоронены заживо. Мы заточены в душном гробу, мы не способны расправить онемевшие члены. У нас слишком мало времени: мы можем жить только здесь и сейчас. Жизнь, кроме маленького ее клочка, аршина пространства, проходит без нас. «В душе каждого человека, не слишком забитого судьбою, не слишком
оттесненного на низшие ступени духовного существования, пылает фаустовская
жажда бесконечной широты жизни. Кто из нас не испытывал желания жить
одновременно и в своем отечестве, волнуясь всеми интересами своей родины, и
в то же время где-нибудь в Париже, Лондоне или Швейцарии в кругу других, но
тоже близких интересов и людей? Как тяжело думать, что вот, может быть, в
эту самую минуту в Москве поет великий певец-артист, в Париже обсуждается
доклад замечательного ученого, в Германии талантливые вожаки грандиозных
политических партий ведут агитацию в пользу идей, мощно затрагивающих
существенные интересы общественной жизни всех народов, в Италии; в этом
краю, где сладостный ветер под небом лазоревым веет, где скромная мирта и
лавр горделивый растут, где-нибудь в Венеции в чудную лунную ночь целая
флотилия гондол собралась вокруг красавцев-певцов и музыкантов, исполняющих
так гармонирующие с этою обстановкой серенады, или, наконец, где-нибудь на
Кавказе Терек воет, дик и злобен, меж утесистых громад, буре плач его
подобен, слезы брызгами летят, и все это живет и движется без меня, я не
могу слиться со всею этою бесконечною жизнью». (Н. Лосский) Разве не примерно такое же чувство – только во сто крат хуже – испытывает заживо похороненный, вспоминая в своем гробу, в котором он может лишь слегка пошевелиться, «о воздухе и траве наверху»? Мы зажаты со всех сторон необходимостями и невозможностями: пространственными, временными, психическими. Всё, что нам осталось – скрести крышку гроба. Слишком мало возможностей открыто для нашего действия. Воздуху, воздуху!..


Встать и дотянуться до небес, махнуть рукой так – чтобы Вселенная зашевелилась – кто из нас на такое способен? Мы не способны остановить даже летящий на нас грузовик. Действия каждого из нас смехотворного мало меняют. Ну и что, что я написал эту книжку? В лучшем случае ее прочтут тысяч десять-двадцать человек. Да если бы ее прочитали все шесть миллиардов, разве что-нибудь изменилось бы в их жизни? Да если бы и изменилось, то что из этого? Разве бы земля хоть на секунду замедлила бы свой ход вокруг солнца, разве мигнула бы мне хоть одна звездочка?..

Евангельский рассказ о Лазаре – это рассказ о каждом из нас. Все мы заживо похоронены, да что там заживо, мы просто мертвы. Труп, смердящий труп, стиснутый пеленами. Легкое шуршание савана, чуть заметное беспокойство, звуки слабой борьбы. Вот наша реальность. И внезапно откатывающийся камень, спадающие пелены, превращение трупа в живого человека, вещи обратно в личность – это и есть великое чудо грядущего Воскресения.


2. Гора и нора.

Вот так, рассматривая одно – мы подошли к другому. Вещь не может не иметь границы. Вещь не может не быть замкнута. Человеко-вещь, труп лежит в гробу. Всем нам суждена вечность на аршине пространства, о которой сказано в «Преступлении и наказании». Человек в своем нынешнем бытии не может ни на что претендовать. Он придавлен со всех сторон. Он живет в щели, как таракан. Он загнан в нору. «Невыносимая тяжесть в груди, удушливые испарения сырой земли, тесный саван, жесткие объятия узкого гроба, черная, непроглядная тьма, безмолвие, точно на морском дне»… Но у человека есть и другие альтернативы. Такие невозможные и такие пленительные, как свет, воздух и трава наверху для заживо похороненного.


Вершины.

«Испытывать влечение – значит чувствовать себя исключенным из другой жизни и хотеть проникнуть в нее и занять ее целиком» (Пруст)


Знаете ли вы, что такое высоты, Альпы духа, тысячи метров над уровнем моря? Разреженность воздуха, легкое головокружение, бескрайние просторы, бездонные пропасти, отвесные скалы? Не знаю, как вы, но я хотел бы жить в горах. Бесконечная легкость бытия открывается в них, просторы такие, что можно дотянуться до любой точки Вселенной. Можно шагать с вершины на вершину. Свобода и одиночество удивительные – дух захватывает, всё сжимается внутри от восторга и трепета.

Однако я всю жизнь проживу в квартире. Но ведь в квартирах-то и открываются самые великолепные пейзажи, высокогорья духа. Жить легко, перед Ликом Божьим – вот как надо жить христианину. Высокогорье – это благородство духа, духовный аристократизм, о котором писал Ницше, а за ним – Бердяев. Что такое благородство духа? Ни о чем не жалеть и ничего не бояться. Быть равно благорасположенным ко всем, всему улыбаться, всё принимать. Разве одиночество – бегство, отрицание всего? Нет, замкнуться в себе, ни на кого не смотреть, заколотить себя в гроб – это лучшее завершение судьбы вещи, но не человека. Одиночество – значит, я один стою перед всем, я открыт всему, я открыт Богу, я не огораживаюсь.

Желание же проникнуть в чужую жизнь и занять ее целиком, то, что мы обыкновенно именуем любовью, есть знак низости, неблагородства духовного. Надо быть открытым всему, а не вползать тайком в щелочку чужого бытия. Тот, кто видит перед собой бесконечный простор, не будет вползать в чужую жизнь, под чужую кровать.

Жажда власти – тоже плебейское чувство. Даже раб хочет властвовать. Сам же Ницше пишет об этом. А его «аристократичные» «белокурые бестии», получается, руководствуются таким же желанием, каким одержим последний раб. То есть в основе их «аристократизма» лежит рабье желание. Благородство души – отпустить всех на четыре стороны, благословлять, а не властвовать. Благородство широкой души – любить своих врагов. Узкая же душа не может любить даже своих друзей. Богат только тот, кто дарит. Только Плюшкин собирает по крохам, «аккумулирует» власть.





оставить комментарий
страница1/3
Дата17.10.2011
Размер0.5 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы:   1   2   3
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

Рейтинг@Mail.ru
наверх