Дискурс о колдовстве и локальные фольклорные традиции: семантика, прагматика, социальные функции icon

Дискурс о колдовстве и локальные фольклорные традиции: семантика, прагматика, социальные функции


Смотрите также:
Метод вызванных потенциалов мозга...
Дискурс как объект междисциплинарного исследования...
Урок Тема: Фольклорные традиции в летописных сказаниях...
Восточнославянский мифологический текст: семантика, диалектология, прагматика...
Восточнославянский мифологический текст: семантика, диалектология, прагматика...
Сверхтекст: семантика, прагматика, типология 10. 02. 01 русский язык...
Задача о ханойских башнях...
Мифо-фольклорные традиции в современной бурятской поэзии (на материале творчества Н. Нимбуева, Г...
Полевой эксперимент как способ выявления структурированности заговорной традиции...
Дискурс как объект лингвистики. Дискурс и текст. Дискурс и диалог...
Тема : Общество как социокультурная систем...
Структура, семантика и прагматика стилистического приема «антономазия» на материалах немецкого...



Загрузка...
страницы:   1   2
скачать
На правах рукописи


ХРИСТОФОРОВА ОЛЬГА БОРИСОВНА


ДИСКУРС О КОЛДОВСТВЕ

И ЛОКАЛЬНЫЕ ФОЛЬКЛОРНЫЕ ТРАДИЦИИ:

СЕМАНТИКА, ПРАГМАТИКА, СОЦИАЛЬНЫЕ ФУНКЦИИ


Специальность 10.01.09 – Фольклористика


Автореферат

диссертации на соискание ученой степени

доктора филологических наук


Москва 2010

Работа выполнена в Учебно-научном центре типологии и семиотики фольклора Российского государственного гуманитарного университета


^ Официальные оппоненты:

доктор филологических наук Людмила Николаевна Виноградова

доктор филологических наук Татьяна Андреевна Михайлова

доктор исторических наук Елена Борисовна Смилянская


^ Ведущая организация:

Сектор фольклора Российского института истории искусств РАН, Санкт-Петербург


Защита состоится «23» декабря 2010 г. в «____» часов на заседании Совета по защите докторских и кандидатских диссертаций Д 212.198.04 в Российском государственном гуманитарном университете по адресу: 125993, Москва, ГСП-3, Миусская пл., д. 6.


С диссертацией можно ознакомиться в библиотеке Российского государственного гуманитарного университета.


Автореферат разослан «___» _____________ 2010 г.


Ученый секретарь Совета

канд. филол. наук, доцент В.Я. Малкина

^ ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РАБОТЫ


Актуальность темы исследования

Современные фольклористические исследования устной несказочной прозы в разных регионах России показывают, что представления о многих мифологических персонажах (домовых, кикиморах, русалках и т.п.) постепенно исчезают, но при этом сохраняют актуальность представления о колдунах. Былички такого рода, с одной стороны, наследуют русской фольклорной традиции XIX – начала XX в. (удивительно устойчивыми оказываются уровень композиционно-повествовательной стереотипии, набор сюжетов и мотивов), с другой – они бытуют в естественных социальных контекстах, причем наиболее активными рассказчиками – носителями этих представлений являются люди среднего и молодого возраста. На наш взгляд, сохранению данных представлений во многом способствует их востребованность в коммуникативной среде локального социума (деревни, куста деревень), где они выполняют ряд важных функций.

Проблема социокультурных функций мифологических рассказов в контексте локальных фольклорных традиций не стала предметом изучения в отечественной фольклористике XX в. по ряду причин. Во-первых, в СССР тема демонологии и, в частности, колдовства, тем более современного, долгое время была табуирована для научного анализа по идеологическим причинам. Во-вторых, «цеховое» разделение на фольклористику и этнографию и разведение этих научных дисциплин по разным направлениям – филологии и истории – сделало одновременное изучение мифологических представлений и социальных отношений практически невозможным. В-третьих, и в фольклористике, и в этнографии советского периода господствовала эволюционистская парадигма, так что ученые исследовали в основном проблемы происхождения и исторического развития явлений культуры, оставляя в стороне вопрос о функциях, которые эти явления выполняли в социальной жизни. Наконец, сыграли свою роль и методы исследования: в центре внимания собирателей находилась семантика (сюжеты и мотивы), а не прагматика фольклорных текстов; мифологические рассказы фиксировались как отдельные «произведения», без учета контекста их бытования.

Между тем, исследование «включенности» верований в повседневные взаимодействия людей, воссоединение абстрагированных наукой мифологических представлений и столь же стерилизованной социальной действительности, в особенности же – исследование самого фокуса их взаимосвязи может быть эвристически ценным и продуктивным. Дело в том, что в текстах мифологической несказочной прозы, особенно в быличках о колдунах как особой категории людей социальное и мифологическое переплетены так, что фокус их анализа не может быть смещен ни в одну из сторон, его необходимо расположить в той области, которую Клиффорд Гирц назвал «социальной семантикой»1. Эти тексты могут быть рассмотрены не только как актуализация мифологической «картины мира», но и как модели, одновременно и отражающие социальную реальность, и используемые для построения этой реальности. Интерес к этой сфере, к прагматике быличек – к тому, кто, как, когда, кому, зачем и о ком/о чем их рассказывает – может многое сказать и о мифологических воззрениях носителей локальной фольклорной традиции, и об их взаимоотношениях, и о законах самой устной традиции.

Для того, чтобы нивелировать обозначенный концептуальный и методологический разрыв, мы воспользуемся понятием «дискурс». Этот термин понимается в гуманитарных науках по-разному в зависимости от использующей его теории, однако так или иначе все его интерпретации относятся к сфере изучения функционирования языка. В современной лингвистике дискурс понимается как содержащий одновременно два компонента: и динамический процесс коммуникативной деятельности, вписанной в ее социокультурный контекст (по известному выражению Н.Д. Арутюновой, дискурс есть «речь, погруженная в жизнь»2), и совокупность текстов как результат этой деятельности. При этом важно, что дискурс включает в себя как речевые, так и неречевые действия3; мы будем придерживаться близкого понимания. Для работы существенное значение имеют и социологические нюансы концепта «дискурс». С этой точки зрения дискурс есть «способ говорения», характеризующийся набором параметров: отличительными чертами языка, особенностями стиля, спецификой тематики и т.д. (иначе говоря, дискурс в данном понимании – это стиль плюс идеология). В особенности важна для нас идея, что «говорение» предопределяет и во многом создает саму предметную сферу дискурса, а также соответствующие ей социальные институты4. В этом смысле выражение «дискурс колдовства» предполагает не только то, как говорят о колдовстве, но и то, как «колдовство» проявляет себя в коммуникативных формах, и в этом отношении данное выражение соответствует понятию «язык колдовства», которое мы также используем. Еще одно важное для нас понятие – тема (топик, по У. Чейфу5) дискурса. Под этим термином понимается комплекс взаимосвязанных элементов, о которых говорится в дискурсе. При этом в тот или иной момент дискурса одни элементы его темы могут быть активными, другие – находиться в неактивированном состоянии. Такой подход к понятию темы позволяет объяснить феномен целостности дискурса.

Итак, под термином «дискурс» в данной работе подразумевается бытование представлений о колдовстве как своего рода символического языка (следует особо подчеркнуть, что для носителей традиции последний не существует вне этого бытования). Понятие «дискурс», следовательно, включает и лингвистические, и паралингвистические факторы, причем не только параметры коммуникативной ситуации, но и характеристики социально-культурной среды, в которой протекает коммуникация (мифологию, идеологию, правовые институты, социальную структуру, этикет, интерьер жилища, пищевые традиции и другие «кластеры» культуры, рассматриваемые как семиотические объекты или системы). Соответственно, локальный дискурс о колдовстве – это не только рассказываемые внутри сообщества былички о колдунах, но и другие тексты, вербальные (поверья, запреты, приметы, поговорки, слухи, сплетни, толкования и т.д.) и невербальные (действия, жесты, мимика, предметы, локусы и пр.), объединенные темой «вера в колдовство» и рассмотренные, по возможности, в социокультурном контексте всей локальной традиции.

Под термином «локальная фольклорная традиция» понимается фольклорная традиция локального (малого) сообщества. Исследователи определяют численность последнего по-разному, в среднем – до тысячи членов, однако важнее не численность, а принципы организации, среди которых – наличие внешне наблюдаемых и внутренне осознаваемых границ, общность занятий и мировоззрения, стабильная социальная структура, соблюдение принципа общения «лицом к лицу» и отсутствие анонимности6. На основной территории России этим принципам удовлетворяют такие современные образования, как колхоз (совхоз), сельсовет, а также неофициальные объединения, территориальное и социальное единство которых отражено в топонимах, соционимах, сюжетных фольклорных текстах, а также в поведенческих практиках7. Подобные социальные образования обычно характеризуются единством формальных и содержательных структур устной традиции, в том числе сюжетно-мотивного фонда и набора мифологических персонажей. Важно иметь в виду, что локальное сообщество как социальный организм обычно состоит из нескольких уровней: домохозяйство/часть поселения/поселение/куст поселений; этой многосоставности соответствуют семантические и прагматические характеристики дискурса о колдовстве.

Как показывают уже осуществленные фольклористические исследования, изучение прагматики фольклора максимально плодотворно именно на уровне локальной традиции8. Мы полагаем, что этот масштаб (точнее, совокупность ряда близких масштабов) позволит выявить взаимосвязь социального и мифологического с наибольшей полнотой. Следует особо отметить, что хотя исследование выполнено в основном на базе локальной традиции Верхокамья (см. ниже ее описание) с некоторыми параллелями по иным русским фольклорным «диалектам», полученные выводы значимы и для других русских локальных контекстов, что обусловлено общностью законов и социальной организации, и устройства фольклорной традиции.

^ Объект и предмет исследования

Объектом исследования являются вербальные и невербальные тексты, зафиксированные автором в ходе полевой работы в Верхокамье: фольклорные тексты разных жанров (несказочная проза и малые формы фольклора), другие виды устных высказываний (толкования событий, слухи, сплетни и т.п.), ритуальное и повседневное поведение носителей традиции. Предметом исследования является отображенный в этих текстах дискурс о колдовстве, его семантические и прагматические особенности, социальные функции.

^ Цели и задачи исследования

Цель исследования состоит в подробном анализе семантико-прагматических параметров и социальных функций дискурса о колдовстве в контексте локальной фольклорной культуры (на примере традиции Верхокамья). Мы предполагаем не просто описать представления о колдовстве, характерные для данной локальной традиции, а выяснить, во-первых, то, каким образом эти верования и связанные с ними практики существуют в своем бытовании, в реальных коммуникативных ситуациях, то есть организованы в дискурс, и, во-вторых, то, как этот дискурс взаимодействует с другими социально-культурными характеристиками традиции.

Эта цель предполагает решение следующих задач:

1. Описание мифологических представлений о колдовстве, характерных для данной локальной традиции, как своего рода символического языка; анализ семантических параметров дискурса о колдовстве.

2. Выявление типовых ситуаций актуализации мифологических представлений, изучение «авторства», стилистических особенностей и прагматических параметров дискурса.

3. Анализ социальных функций дискурса о колдовстве.

^ Историко-этнографическая справка

Верхокамье – историко-этнографическая область около истока Камы на юго-западе Пермского края и северо-востоке Удмуртии площадью около 60 км2. Ранее эта территория входила в Оханский уезд Пермской и Глазовский уезд Вятской губерний, ныне – Верещагинский и Сивинский (в прошлом также Очерский и Карагайский) районы Пермского края и Кезский район Удмуртии. Топоним «Верхокамье» применяли к этой территории сами ее жители еще в первой половине XVIII в. Русские поселенцы, потеснившие аборигенов – коми-пермяков и удмуртов, появились в этих краях в XVI в. С конца XVII в. в результате религиозного раскола сюда мигрировали значительные группы населения из центральных и северных губерний России. Во второй трети XVIII в. на этой территории установилось влияние духовного центра старообрядчества – Выговской пустыни, в результате чего на два последующих века Верхокамье стало оплотом поморского направления беспоповства. Географическая и культурная изоляция, ориентация на «старину» способствовали сохранению архаичных черт в языке и культуре. «Вторичная архаизация» культуры произошла во второй половине XIX в., когда в 1866-1888 гг. из-за несогласий наставников соборов и взаимных обвинений в неблагочестии произошел раздел местных старообрядцев-поморцев на два согласия – «деминское» (по названию дер. Демино) и «максимовское» (по имени духовника Максима Егоровича Жданова). Представители каждого согласия стремились доказать свое превосходство в соблюдении ритуальной чистоты – спор шел о том, кто строже соблюдает бытовые запреты (это касалось посуды, пищи, одежды, а также отношения к «излишествам» – побелке стен избы, «садам» на окнах, а позднее и к «новинам» – фотографии, радио, телевидению, езде на автомобиле). С тех пор оба согласия, сохраняя единство в устройстве общин-соборов, книжной традиции и порядке богослужения и мало отличаясь друг от друга бытовыми запретами и нормами, существуют независимо и воспринимают друг друга недружелюбно.

С первой половины XIX в. в Верхокамье развернула свою миссионерскую активность православная церковь, а с середины того же века – белокриницкая (поповская) старообрядческая церковь. Приток пришлого населения увеличился в конце XIX – начале XX в., когда через этот район была проложена Транссибирская магистраль. Сегодня в Верхокамье среда полиэтничная и поликонфессиональная – соседствуют русские и удмурты, православные и старообрядцы разных согласий (поповцы, беспоповцы – поморцы, часовенные, странники).

Характер расселения поморцев до середины XX в. был, как и на Русском Севере, гнездовым – люди жили небольшими поселениями-починками, в основном по родственному принципу (характерны названия деревень: Абрамёнки, Трошата, Филаты, Нифонята и т.д.). Вследствие политики укрупнения села и ликвидации неперспективных деревень в конце 1930-х и особенно в 1960-е гг. большинство починков исчезло, сейчас люди живут в больших селах, в основном со смешанным населением, однако сохранились и небольшие, в 10-20 дворов, старообрядческие деревни, кроме того, предпринимаются попытки возродить систему небольших поселений.

Общество поморцев разделено на «соборных», или «христианских», и «мирских». Главные в общине-соборе – духовник, совершающий таинства крещения и покаяния, и уставщик-начетчик, руководящий богослужением (сейчас эти должности в Верхокамье исправляют женщины). Соборные, в отличие от мирских, ведут жизнь строгую – молятся по монастырскому уставу, имеют отдельную посуду, не едят «магазинного», носят особую, изготовленную вручную, не состоят в браке и не должны получать денег от государства. Их обязанности – участвовать в соборных молениях, принимать милостыню и отмаливать ее. Сейчас в собор идут, как правило, лишь на старости лет, вырастив детей и выйдя на пенсию; однако есть и те, кто ведет соборную жизнь с детства. Соборные, как правило, грамотные – умеют читать «по-старúцки» (т.е. по церковно-славянски). Важно иметь в виду, что словами «старик», «старушка» называют всех членов собора независимо от возраста.

«Мирскими» называют людей, не состоящих в общине-соборе. Раньше в эту группу входили люди среднего возраста (со времени создания своей семьи и до примерно пятидесяти лет), ныне же и многие пожилые люди не вступают в собор и остаются мирскими до смерти (основным аргументом является сложность соблюдения бытовых запретов). Обязанности мирских – молиться по христианским праздникам «по-мирски» (т.е. присутствовать на молении, но не петь и не творить крестного знамения вместе с соборными), а также звать «стариков» к себе на моления по праздникам и на «годины» – поминовения умерших родственников9.

Термины

Термин «колдун» в Верхокамье известен, но более употребительны местные слова: «знаткой», «портун», «лекарь». Реже встречаются понятия «чернокнижник» и «еретник», очень редко – «волхв/волхитка» и «шепотник». Термин «портун» имеет негативный смысл, «знаткой» – более нейтральный, но в целом тоже скорее отрицательный, «лекарь» – положительный смысл (подчеркну, что так могли называть не только «народного целителя», но и колдуна в ситуациях, когда он выступал в этой роли). Вслед за местными жителями мы будем употреблять термины «колдун» и «знаткой» как синонимы.

^ Источниковая база исследования

Основными источниками исследования являются данные, собранные в автором в ходе полевой работы в Верхокамье в 1999-2005 гг. Это аудио- и видеозаписи бесед (как собирателя с носителями традиции, так и их между собой), а также рукописные дневники, в которых зафиксированы высказывания информантов, результаты наблюдения за их поведением, а также отражены размышления автора. Обработанные полевые материалы представляют собой фольклорные тексты и другие фрагменты речевой деятельности (несказочная проза – былички и бывальщины; несюжетные тексты – поверья, толкования событий, описания обрядов; малые формы фольклора – приметы, запреты, предписания; другие виды устных высказываний – слухи, сплетни, оценочные суждения и т.п.) и авторские описания невербальных текстов (акциональных – жестов, мимики; реальных – использования предметов во время коммуникации; проксемических – расположения коммуникантов относительно друг друга и важных элементов окружающего пространства).

Как дополнительные материалы использовались сведения, полученные во время полевой работы автора в Калужской (2002-2003) и Кировской (2003) областях, в г. Москве и Подмосковье (1998-2009), а также архивные и опубликованные материалы других исследователей10. Поскольку наша цель состоит в поиске общих закономерностей дискурса о колдовстве, то локальные вариации интересуют нас в несколько меньшей степени, хотя и о них пойдет речь. Мы будем говорить о некоторых ключевых феноменах (понятиях, жестах, эмоциях), которые можно назвать «общими местами» дискурса о колдовстве, но при этом не ставим своей задачей исчерпывающе описать все существующие в современной России представления о колдовстве.

^ Методы исследования

Методы исследования можно разделить на две группы: методы сбора (полевые) и анализа материалов. Полевые методы – включенное наблюдение и неформализованное интервью-беседа, способы фиксации – аудио- и видеозаписи, рукописные записи в дневнике.

Методы анализа материалов следующие.

1. Прагматический анализ, направленный на изучение функционирования знаковых систем (Ч. Пирс, Ч. Моррис, Дж. Остин, Дж. Серль). С позиций прагматики фольклорный текст, как и любой другой вид устной речи, является высказыванием, или коммуникативным актом, со всеми присущими последнему параметрами: содержанием сообщения, кодом, в котором оно выражено, отправителем и получателем сообщения. Данные параметры включают также коммуникативные намерения отправителя (иллокутивную силу высказывания) и то воздействие (перлокутивный эффект), который данное высказывание должно оказать/оказывает на получателя. Важное значение имеет понятие перформатива, введенное Дж. Остином11. Под перформативными коммуникативными актами имеются в виду такие ситуации коммуникации, когда вербальный код выступает в функции и с действенностью акционального. Перформативные высказывания, ставшие устойчивыми формулами, и соответствующие им коммуникативные контексты суть элементы sine quibus non дискурса о колдовстве.

Важно подчеркнуть, что существенное значение для нашей работы имеет опыт отечественных исследователей (Е.С. Новик, С.М. Толстой, С.Б. Адоньевой, Е.Е. Левкиевской) по применению методов прагматического анализа к фольклорному материалу12.

2. Дискурс-анализ (Т. ван Дейк, Н. Фэрклау, Р. Водак, Я. Петефи, У. Лабов, У. Чейф), исходящий из того, что дискурсивные структуры не только отображают социальные процессы и социальное взаимодействие, но и конституируют их. Этот метод направлен на исследование когнитивных структур в общественном сознании, на выяснение того, как именно при помощи коммуникативной деятельности воспроизводится социальная реальность, каковы общественные эффекты определенного дискурса.

3. Кейс-метод, разработанный применительно к анализу представлений о колдовстве британскими антропологами М. Глакманом и В. Тэрнером. Суть его в том, чтобы попытаться понять социальные нормы через индивидуальное поведение, культурные концепты через их «чтение» носителями культуры, сложные конфигурации смыслового поля культуры – через повседневные взаимодействия и тривиальные события. По мнению Тэрнера, сведения о верованиях в том виде, как они извлекаются людьми из «фольклорного фонда», или «общего знания» традиции в тех или иных конкретных жизненных обстоятельствах, могут быть более подробными и детализированными, чем опрос носителей, даже самых одаренных, вне контекста реальных ситуаций. Тот же метод использован для демонстрации части собранного материала в диссертации – общие, традиционные представления о колдовстве показаны через призму личных историй героев.

4. Структурно-функциональный подход, разработанный в трудах Б.К. Малиновского и А.Р. Рэдклифф-Брауна. Этот метод направлен на поиск социокультурных функций явлений культуры и законов их развития.

5. Большое значение для работы имеет метод «насыщенного» описания, характерный для интерпретативной антропологии К. Гирца. Этот метод, при котором культурные практики рассматриваются как текст, подлежащий прочтению, позволяет «увязывать» между собой «общее знание» традиции, ее единую символическую вселенную, и индивидуальное поведение в этих рамках.

В своем исследовании мы попытались найти равновесие между «эмик» подходом, позволяющим взглянуть на культуру глазами ее носителей, и «этик» подходом, при котором те или иные феномены описываются с «внешней» точки зрения. Также необходимо было соблюсти баланс между функциональным и интерпретативным (семиотическим) подходами. Нам было важно понять одновременно и то, что представления и практики, связанные с верой колдовство, «делают» с людьми, и то, что они для них «значат». Тесная связь действия и смысла, функции и значения, социального и ментального не вызывает сомнений: только знача, вещи получают способность делать, а делая – приобретают значения. Нам был интересен сам момент этой связи, механизм соединения феноменологии события и культурной модели, или, по К. Гирцу, «социальная семантика».

^ Степень изученности проблемы

Вера в колдовство как символическая система и социальный институт достаточно хорошо изучена в зарубежной антропологии и фольклористике XX в. на материале традиционных обществ Африки, Азии, Латинской Америки, Южной Европы. Исследователями (Э.Э. Эвансом-Причардом, К. Клакхоном, М. Глакманом, М. Марвиком, М. Дуглас, Дж. Фостером и др.) было сформулировано несколько концепций, призванных объяснить возникновение и удивительную устойчивость этого почти универсального феномена. Российские материалы до сих пор не стали предметом изучения в данном ракурсе, что, на наш взгляд, является большим пробелом в науке, так как русская традиционная культура имеет свою специфику в исследуемой области. В своей работе мы предполагаем устранить эту недостачу. Кроме того, учитывая, что зарубежные научные концепции, касающиеся феномена колдовства, и соответствующая литература практически неизвестны в России, мы посвятили первую главу работы их подробному анализу.

Феномен колдовства в русской народной культуре впервые привлек внимание отечественных бытописателей еще в XVIII в. В XIX – начале XX в. ему уделяли серьезное внимание любители этнографии и фольклора, оставившие много ценных наблюдений. Во второй половине XIX в., когда после Великих реформ в деревне начались серьезные социально-экономические перемены и значительно выросло число самосудов над предполагаемыми колдунами, к изучению феномена колдовства в контексте обычного права обратились этнографы и юристы. В те же годы в разных регионах России наблюдались эпидемии кликушества, понимаемого в народе как колдовская порча, что привлекло внимание медиков к этому феномену. Однако поскольку вера в колдовство интерпретировалась как суеверие непросвещенного народа, сколько-нибудь серьезного социологического изучения народных представлений о колдунах не проводилось.

В XX в. тема колдовства практически исчезла из научного дискурса, одним из последних синхронных описаний народной веры в колдунов стали статьи А.М. Астаховой и Н.А. Никитиной и монография А.С. Сидорова13. В советской науке, во многом наследовавшей позитивизму XIX в., было принято относить представления о колдовстве к разряду сохраняющихся по инерции черт традиционной культуры, при этом причины устойчивости этих представлений не изучались. Впрочем, говорить и писать о том, насколько устойчивы представления о колдовстве, было не принято. Так, в первом указателе сюжетов русской несказочной прозы14 нет даже упоминания о колдунах и ведьмах, впервые рассказы о них учитываются только в указателе Зиновьева15.

В советской этнографии тема колдовства и, шире, демонологии в русской народной культуре не разрабатывалась. Несколько иная ситуация сложилась в фольклористике: хотя о колдовстве до начала 1990-х гг. специальных работ не было (как исключение отметим статью Э.В. Померанцевой16), сфера «низшей мифологии» (представления о разнообразных мифологических персонажах – лешем, водяном, домовом, проклятых и т.п.), была хорошо изучена17. Видимо, именно этой традицией отечественной фольклористики объясняется то, что колдун и ведьма привычно рассматриваются как мифологические персонажи наряду с домовым, русалкой и банником, а не как социальные статусы, имманентные структуре сельского общества. Другая причина доминирования этого, далекого от социологии, подхода состоит в том, что в России колдовство не стало столь заметным и трагическим явлением истории, как в странах Европы и Америки, и, видимо, никогда не было столь существенной частью социальных структур, как в Африке и других странах третьего мира.

В настоящее время в изучении народных представлений о колдовстве по-прежнему преобладает описательная традиция, однако исследователи обратили внимание и на социальный контекст этих представлений, в том числе и современных18.

Особо стоит отметить недавние работы, посвященные прагматике русского фольклора и, в частности, прагматике быличек19. В этих работах фольклорные жанры рассматриваются как конвенциональные формы коммуникации, как особые стратегии поведения, предоставляемые человеку традицией и выполняющие определенные социокультурные задачи. По мнению С.Б. Адоньевой, фольклорные тексты «выступают в функции символического регулятора социальных связей и обусловленных ими поведенческих тактик»; при этом сама практика воспроизведения символических форм культуры может определяться как фольклор20. Последний, понимаемый как социальная деятельность, является «инструментом организации жизни традиционного социума». Это происходит следующим образом. «В отношении картины мира, которую социум легитимирует в качестве реальности, фольклорные тексты выступают как гаранты, обеспечивая ей за счет постоянного воспроизведения позицию фонового знания. В отношении структуры социума, это происходит за счет того, что фольклорные жанры, принуждая исполнителей воспроизводить заданные их формой прагматические показатели, распределяют тем самым социальные роли между участниками фольклорной коммуникации. В отношении динамики социума это происходит за счет того, что наличие фольклорных форм гарантирует тождественность социальных актов, неизменность последних обеспечивает устойчивость социума в отношении энтропии»21. Эти выводы, сделанные С.Б. Адоньевой на основе анализа жанров заговора, частушки и причитания, бытующих в Белозерском крае, чрезвычайно важны для нашего исследования – они подтверждают наши результаты, полученные в результате анализа мифологической прозы и фольклорных – вербальных и невербальных – стратегий поведения старообрядцев Верхокамья.

Отдельного рассмотрения заслуживает вопрос о степени изученности мифологии Верхокамья. Комплексное научное изучение (археографическое, лингвистическое, этнографическое, фольклористическое, музыкологическое) этого региона началось в начале 1970-х гг. С 1972 г. существует Верхокамская экспедиция Археографической лаборатории исторического факультета МГУ им. М.В. Ломоносова, работали здесь и пермские исследователи22. Однако не все области культуры верхокамских старообрядцев изучены равномерно. В отличие от истории раскола, книжности, хозяйства недостаточно исследована, на наш взгляд, фольклорная традиция региона. Работавших в этих местах фольклористов (С.Е. Никитину, Е.Б. Смилянскую и др.) интересовали главным образом явления, находящиеся на стыке книжной и устной традиций – духовные стихи, пересказы и толкования сюжетов христианской книжности23. Во многом это было обусловлено характером самой традиции: еще 20 лет назад в Верхокамье было много грамотных стариков, во всех деревнях существовали старообрядческие соборы, налагавшие целую систему запретов на повседневную жизнь своих членов; «под запретом» находился и «светский» фольклор. Еще одна причина того, что местная мифология мало привлекала внимание исследователей, видится в том, что информантами наших предшественников были «соборные», и сейчас неохотно поддерживающие разговоры на демонологические темы. По нашим же данным, основными носителями устной фольклорной традиции в Верхокамье являются «мирские». Добавлю, что в последнее время в Верхокамье наблюдается некоторое расширение сферы устной традиции, коррелирующее с постепенным угасанием книжности.

^ Научная новизна исследования

В результате примененного в работе подхода фольклорные тексты предстают как многомерные и динамические социально-культурные образования, каковыми они в действительности и являются. Достаточно новы и используемые автором методы анализа русской несказочной прозы. Дискурсивный метод позволяет включить в круг научного изучения не только мифологические нарративы (мемораты и фабулаты) и деконтекстуализованные поверья, но и разного рода «разовые» тексты (толкования событий, слухи, сплетни, мнения и пр.), а также поведенческие тексты. Семиотический метод «насыщенного» описания позволяет рассмотреть культуру как текст, доступный прочтению. Кейс-метод дает дополнительную возможность увидеть культуру глазами ее носителей. В работе впервые как комплексное явление описана мифологическая традиция старообрядцев Верхокамья. Впервые на русском языке дается историографический обзор зарубежных исследований феномена колдовства и подробная библиография по этой теме.

^ Теоретическая и практическая значимость работы

В работе подробно описаны семантико-прагматические параметры и социально-культурные функции дискурса о колдовстве в российской деревне, выявлены механизмы, обеспечивающие сохранность этого дискурса. Хотя исследование выполнено на основе локальной традиции Верхокамья, полученные выводы значимы и для других русских локальных контекстов, что обусловлено общностью законов и социальной организации, и устройства фольклорной традиции. В научный оборот введены новые данные по русской мифологии, собранные автором в ходе полевой работы; опубликован большой корпус текстов несказочной прозы. Самостоятельную научную ценность имеет подробная библиография и историографический обзор зарубежных работ по колдовству, малодоступных в России.

Полученные выводы представляют интерес для специалистов в области фольклористики, этнологии, социальной и культурной антропологии, религиоведения, культурологии. Результаты работы, корпус мифологической прозы, историографический раздел диссертации и библиография могут быть использованы в дальнейших научных исследованиях, а также при подготовке лекций и спецкурсов по фольклористике, этнологии, антропологии и другим учебным дисциплинам.


^ Апробация работы

Результаты исследования изложены в монографии и ряде статей, а также стали темой тридцати шести выступлений автора на российских и международных научных форумах: международной конференции «Исследования по народной религиозности: современное состояние и перспективы развития» (Санкт-Петербург, 2002); V конгрессе этнографов и антропологов России (Омск, 2003); семинаре Королевского антропологического института Великобритании и Ирландии (Лондон, 2004); I Всероссийском конгрессе фольклористов (Москва, 2006 г.); международном круглом столе «Колдовство и магия в России и Великобритании» (Москва, 2006); Всероссийской научной конференции «Традиционная книга и культура» (Москва, 2006); межвузовской научной конференции «Пространство колдовства» (Москва, 2008); XVII Лотмановских чтениях «Конструкция дозволенного, или Вещи, о которых не...» (Москва, 2009); международной конференции «Средневековая демонология как семиотическая система: Изображение. Текст. Народная культура» (Москва, 2010); Научных чтениях памяти Г.А. Ткаченко (Москва, РГГУ, 2003, 2006); IV-X международных школах по фольклористике (Москва-Переславль-Залесский, 2004-2010), а также на постоянно действующем научном семинаре Учебно-научного центра типологии и семиотики фольклора РГГУ.

Структура работы

Диссертация состоит из введения, пяти глав, заключения, списка источников и литературы.


^ ОСНОВНОЕ СОДЕРЖАНИЕ РАБОТЫ


Во введении обосновывается актуальность темы исследования, выявлена степень ее изученности; сформулированы цели и задачи, охарактеризованы источники и методы, определены научная новизна, теоретическая и практическая значимость исследования, а также дана историко-этнографическая справка о регионе, в котором проводилось исследование.

В первой главе диссертации «Колдовство как объект научного исследования» рассматриваются подходы к изучению феномена колдовства в зарубежной и отечественной этнологии и фольклористике XX в. Хотя научному изучению колдовства столько же лет, сколько самим этим наукам, оно достаточно долго находилось на периферии исследования магии и первобытного мышления. Лишь в начале 1930-х гг. вышли в свет несколько работ, посвященных исключительно феномену колдовства, из них наиболее значительная – монография Э.Э. Эванса-Причарда о колдовстве у азанде Судана24. Эта программная работа, рассматривавшая колдовские представления одного из африканских народов как символическую систему и социальный институт одновременно, сделала колдовство одним из центральных объектов социальной и культурной антропологии. Другой программной работой, в которой социологический подход был применен еще более последовательно, стала книга К. Клакхона «Колдовство у навахо»25.

Во второй половине XX в. зарубежными этнологами и фольклористами было проведено множество исследований феномена колдовства на материале традиционных обществ Африки, Азии, Латинской Америки, Южной Европы, а в конце XX в. – в контексте изучения движения New Age – на материале развитых стран Европы и Америки. На основании изучения большого числа научных работ на эту тему мы выделили следующие основные модели понимания колдовства как широко (хотя и не универсально) распространенного социокультурного феномена, сложившиеся к сегодняшнему дню. (1) Колдовство как способ объяснения несчастий, или концепция «второго копья» (Э.Э. Эванс-Причард); (2) колдовство как социальный институт, или концепция «гомеостаза» (К. Клакхон, М. Глакман); (3) колдовство как политический инструмент, или концепция «катарсиса» (М. Марвик); (4) колдовство как разрядка негативных эмоций, или концепция «конфликта соседей» (К. Томас, А. Макфарлан); (5) колдовство как явление, свойственное крестьянским сообществам, или концепция «образа ограниченного блага» (Дж. Фостер); (6) колдовство как доминирующий тип мышления в развивающихся странах, или концепция «культур колдовства» (О. Льюис, Е.Г. Фридман, Дж. и Дж. Л. Комарофф, В. де Блекур и др.).

Сегодня среди ученых нет единой точки зрения на феномен колдовства, как нет и единой методологии его изучения. Наряду с исследованиями в русле структурно-функционального подхода публикуются работы, написанные в интерпретативном и психоаналитическом ключе. При этом существенная черта новейших работ состоит в рассмотрении колдовских представлений и поведенческих практик на микроуровне, как в географическом, так и в хронологическом смысле – сельской общины в Мексике, Индии или Португалии, церковного прихода на франко-германском пограничье, маленького городка в Новой Англии и т.п., без попыток выстроить универсальную теорию. Современная научная парадигма вполне допускает возможность сосуществования различных точек зрения на феномен колдовства, методы изучения которого могут – и даже должны – быть разными, зависеть от социокультурного контекста, в котором этот феномен обнаруживают исследователи. Неслучайно поэтому сейчас популярен конструктивистский подход к колдовству, когда изучается не само это явление (per se или в рамках локальной традиции), а то, как, в каких обстоятельствах и с какими целями оно формулируется – носителями традиции или же учеными, будь то богословы зрелого Средневековья или гуманитарии наших дней.

Во второй главе «Герменевтические возможности дискурса о колдовстве» рассмотрены объяснительные модели, которые данный дискурс предлагает носителям традиции. Проанализировав значительное количество устных рассказов, в которых интерпретируются повседневные происшествия, несчастья и конфликты, мы пришли к выводу, что наиболее характерны для Верхокамья следующие объяснительные модели: Божье наказание, колдовская порча, сглаз, недобрый час/злая минута, своя дума, родительское проклятие, судьба, случайность; из них наиболее популярны первые три. Используя кейс-метод, позволяющий рассмотреть коллективные представления через призму личных историй, представленных в виде совокупности текстов, мы подробно проанализировали эти модели, рассмотрев порчу и сглаз как разновидности одной («колдовской») объяснительной модели на основании сходства ряда принципиальных моментов.

«Божественная» (мы используем здесь местный термин) объяснительная модель учит видеть во всем Божий промысел, считать болезни и несчастья либо наказанием за грехи, либо испытанием веры. Такое понимание основано на ветхозаветной и евангельской традиции (Иов; Мк 2, 5; Ин 5, 14); переносить страдания следует со смирением, тогда они идут человеку на пользу, очищая его душу от грехов. «Колдовская» модель предлагает иной рецепт избавления от страданий: обвинение другого человека в своей беде дает возможность выплеснуть негативные эмоции и тем самым получить немедленное психологическое облегчение, а в дальнейшем соблюдение определенных правил поведения по отношению к тому, кого считают колдуном, придает потенциальной жертве уверенность в себе.

Важно иметь в виду, что «колдовская» и «божественная» объяснительные модели не существуют изолированно, в повседневном узусе – в речевой практике и поведении – мы можем обнаружить множество примеров их совмещения. Само признание существования колдовства Священным Писанием приводит к контаминации ортодоксальных идей с фольклорными представлениями, что отражается и в личных нарративах, и в поведенческих практиках (например, в способах профилактики магического вреда). Вместе с тем, две выделенные модели не взаимозаменяемы, а дополнительны по отношению друг к другу – это позволяет объяснить их различия и в то же время возможности пересечений и совмещений.

Далее мы рассматриваем особенности «официальных» и личных версий происшествий, а также условия, при которых личные версии могут формировать общественное мнение и репутации членов сообщества. Особое внимание уделено дискурсивному формированию репутации предполагаемых колдунов, проанализированы причины складывания такой репутации и механизмы мифологизации персоны, оказавшейся в центре соответствующего дискурсивного пространства. Продемонстрировано, как по-разному описываются способы стать/прослыть колдуном в мифологических рассказах, с одной стороны, и, с другой, в слухах и толках. В первом случае речь идет о чтении «черной книги», учебе у колдуна, вольном или невольном получении от него «слов» («силы», «бесов»), о посвятительных обрядах в полночной бане. Во втором случае мы имеем дело с поиском причин болезней и несчастных происшествий, с толкованиями особенностей внешности и характера того или иного человека, фактически – с процессом построения репутации; былички о том, как имярек стал колдуном, присоединяются к кругу текстов о нем позже, когда реноме колдуна уже сложилось.

В связи с этим необходимо рассмотреть два различных параметра социально-коммуникативного пространства деревни – статус и репутацию. Под статусами понимается стандартный набор «ячеек», обычно закрепленный в «общем знании» традиции, в частности, в языковых и фольклорных клише, под репутацией – соотношение клишированного статуса и конкретного человека со всеми его личными особенностями. Если статус определяет стандартное отношение к своему носителю, то в конечном итоге решающее значение будет иметь именно репутация человека, она может оказать влияние на стандартный набор статусов в какой-либо локальной традиции. Поскольку сельская социальная среда состоит из людей с особыми личностными чертами и судьбами, связанных долговременными отношениями родства, свойства и соседства, внутренние поведенческие стратегии в ней определяются не столько набором статусов, закрепленных в языке, фольклоре или идеологии, сколько репутациями ее членов. Именно этой особенностью построения поведенческих стратегий в деревне как разновидности малой социальной группы можно объяснить, во-первых, почему понятие статуса в живом бытовании оказывается семантически двойственным, или нейтральным (например, «богач» и «бедняк» могут оцениваться негативно как, соответственно, жадный и ленивый, а могут и позитивно – первый как хороший хозяин и второй как нестяжатель: оценка будет зависеть от личной репутации человека), и, во-вторых, почему людям с одинаковыми чертами поведения, внешности, достатка и т.п. порой приписывают противоположные статусные характеристики – «лекаря» и «портуна», «знаткого» и «порченого», Христа ради юродивого и одержимого нечистым духом.

Далее мы рассматриваем социальный состав носителей дискурса о колдовстве, его возрастные и гендерные аспекты. Показано, что дискурс о колдовстве – это дискурс тех, кто позиционирует себя реальными или потенциальными жертвами «порчи» или «сглаза». Проанализированы механизмы «включения» в данное семиотическое пространство: (1) знакомство с основными элементами «общего знания» традиции и пассивное владение соответствующим символическим языком с детства; (2) появление новых сфер ответственности во взрослом возрасте (например, материнство, домашнее хозяйство – у женщин, промысел, ремесло – у мужчин), результатом чего нередко оказывается актуализация латентного «языка колдовства» с его прагматическими задачами и функциями снятия напряжения, моделирования поведения, структуризации социальных отношений. Однако это не просто психологическая необходимость – социум таким образом делегирует своим главным представителям право формировать и контролировать социальное пространство с помощью стандартных механизмов – общественного мнения, слухов, толков и сплетен; (3) обращение к знахарям для решения жизненных проблем. Во время сеанса диагностики специалист предлагает клиенту стандартную «колдовскую» схему интерпретации несчастья, когда последнее считается результатом негативных чувств и мистических происков враждебно настроенного человека. Специалист лишь направляет мысли клиента по этому пути, а тот сам отыскивает врага в своем окружении. При этом знахарь постулирует в жизни клиента конфликт не внутренний, а внешний; клиенту навязывается роль жертвы – фигуры цельной, страдающей от действия чужой злой воли. Роль жертвы пассивна, она не предполагает ни ответственности, ни чувства вины, ни серьезной душевной работы. Соответственно строятся и методы символического лечения: знахарь выступает как внешняя сила, способная преодолеть злую волю врага и устранить («снять») ее последствия. Знахарь предлагает клиенту мифологическую модель для объяснения его неблагополучия, сводит хаос фактов, симптомов и ощущений к умопостигаемой схеме. Даже если клиенту уже были известны ключевые понятия колдовской объяснительной модели, роль знахаря остается важной – он убеждает клиента в том, что эта модель – не теоретическая абстракция, а единственный способ найти причину неблагополучия и, следовательно, устранить его. Знахарь учит клиента выражать свой социальный, эмоциональный и телесный опыт в терминах дискурса колдовства, учит его говорить на этом символическом языке. В результате подобной диагностики и соответствующего лечения, независимо от его исхода, человек часто становится носителем этого языка и впоследствии распространяет его в своем окружении.

Проведенный анализ вербальных и невербальных текстов привел нас к следующим выводам. «Божественная» объяснительная модель универсальна и всеобъемлюща, однако и «колдовская» модель чрезвычайно гибка, с ее помощью можно истолковать практически любое происшествие. Это достигается тем, что среди мотивов, приписываемых предполагаемым колдунам, – не только отрицательные чувства по отношению к жертве, но и непреодолимая тяга вредить людям. Мотив «бесы понуждают колдуна вредить» позволяет объяснить колдовской порчей и такое несчастье, которое произошло вне связи с конфликтом – достаточно, чтобы кто-либо в округе имел репутацию колдуна. Более того, и это не обязательно – в быличках о порче злой агент может даже не упоминаться, пострадавший просто ссылается на «чье-то колдовство». Тем не менее, основное различие двух объяснительных моделей сохраняется и в таких случаях: «божественная» модель – экзистенциально-личностная, а «колдовская» – социальная, даже если не упоминается конфликт.

Почему в несчастьях и даже собственных пороках «жертва» с таким упорством винит других людей, а не каких-либо воображаемых агентов? Возможно, дело в том, что демонологические концепции исторически изменчивы – лешие уходят вместе с исчезающими лесами, дворовые и банники – вместе с крестьянскими усадьбами – люди же всегда рядом. Более того, как показывают полевые материалы, демонологические концепции склонны к контаминации под эгидой веры в колдовство.

У включения несчастья в контекст человеческих взаимодействий, пусть даже воображаемых, есть социальные и психологические задачи; если несчастье уже имеет социальные причины, его не считают порчей. Следовательно, «колдовская» модель не только объясняет несчастье, но и предлагает рецепты для устранения его последствий и предотвращения подобных событий в будущем. «Божественная» же модель такого практического руководства в социальной сфере не дает. Именно этим обстоятельством историки объясняют живучесть веры в колдовство в Европе, несмотря на многовековую борьбу церкви и, позже, государства с «суевериями».

Устойчивость веры в колдовство как символического языка обусловлена следующими социально-психологическими механизмами. Во-первых, это установление причинно-следственных связей по принципу post hoc, ergo propter hoc; во-вторых, перенос ответственности, когда человек винит в своих несчастьях не собственные ошибки, глупость, неосторожность, а злую волю других людей; в-третьих, проекция эмоций: собственные враждебные чувства, когда для них нет видимых оснований, человек нередко воспринимает в превращенном виде – как враждебность к себе со стороны объекта своей ненависти.

В третьей главе «Дискурс о колдовстве и стратегии власти» рассмотрены способы использования анализируемого дискурса в социальных взаимодействиях. На материале вербальных и акциональных текстов мы проанализировали взгляды верхокамского сообщества на природу власти и формы, которые она может принимать, выявили взаимосвязь дискурса о колдовстве со стратегиями установления и поддержания властных отношений, а также со способами избегать чужого влияния. Мы выяснили, что колдовство, как и борьба с ним, может быть рассмотрено как власть, но также и обладание властью нетрудно расценить как способность к магическому влиянию. Колдовство – это метафора власти или, перефразируя Леви-Строса, язык, на котором удобно о власти говорить26.

Мы описали характерные для Верхокамья механизмы мифологизации формальных и неформальных властных позиций и выяснили, что среди колдунов как вредоносных агентов отчетливо выделяются два типа – назовем их условно колдуны сильные и слабые (в местных терминах – «лекари» и «портуны»). Не пытаясь подменить этой типологией другие классификации, существующие в отечественной фольклористике, мы акцентируем это автохтонное разделение для более подробного анализа народных представлений о власти, кроме того, оно, на наш взгляд, позволяет лучше понять некоторые нюансы веры в колдовство. Речь идет не столько о разнице в колдовском «знании», сколько о различиях в экономическом и социальном положении предполагаемых колдунов – собственно, именно эти различия часто и закодированы в мифологических представлениях о колдовском знании/силе. Богатого и удачливого человека, физически здорового и красивого, хорошего хозяина и талантливого мастера окружающие могут считать крепким колдуном и говорить, что он столь благополучен именно благодаря своим сверхъестественным способностям. Бедный, одинокий и уродливый человек также легко может прослыть колдуном – но его нередко будут считать слабым, недознайкой. Сходство между сильными и слабыми колдунами в том, что обе эти позиции – маргинальные, находятся, соответственно, у верхней и нижней границы экономической и социальной нормы или даже за ними, и потому представляют собой угрозу для нормы, для благополучия всего социума. Как показывают исследования крестьянских сообществ, предпочитаемое поведение для их членов – стремление сохранить свою позицию, не улучшая ее значительно и не ухудшая. Индивидуальные приобретение и потеря нарушают баланс равенства, и все, что противостоит этому нарушению, в том числе вера в колдовство, может быть рассмотрено как механизм экономического и социального нивелирования, обеспечивающий доминирование нормы. Страх колдовства, как и страх быть обвиненным в колдовстве, а также сплетни, клевета, подрыв репутации – суть необходимые механизмы редистрибуции, негативные санкции, держащие людей в одном ряду27.

Следующий необходимый шаг исследования состоит в обозначении доминантных эмоций, связанных с дискурсом о колдовстве. Во всех обществах, где существует вера в колдовство, оно связывается с негативными социальными чувствами, при этом двум выделенным типам колдунов приписывают разные эмоциональные мотивы – в этом состоит важное различие между ними. Колдовство слабых коренится, по мнению обвинителей, в зависти и обидах, колдовство сильных – в жадности и ненасытности. Именно эти чувства приписывают окружающие предполагаемым колдунам и, как нетрудно заметить, сами испытывают подобные чувства – зависть к тем, кто здоров, красив, богат и удачлив и страх зависти тех, кто всего этого лишен. По всей видимости, противопоставление зависти (бедных) и жадности (богатых) и взаимодополнительность этих чувств в представлениях о колдовстве – универсальная черта крестьянских сообществ; апелляция к этим эмоциям используется для объяснения несчастий и конфликтов там, где идеал эгалитарности сталкивается с реальностью социально-экономического неравенства.

Разделение колдунов на сильных и слабых позволяет объяснить в том числе то обстоятельство, что, с одной стороны, сообщество делегирует колдуну полномочия власти и социального контроля (ср., например, такие мотивы быличек: колдун «портит» свадьбу по просьбе отвергнутой невесты; «вызнает» вора) и, с другой, одновременно воспринимает его как главного нарушителя социальных норм (мотивы: сексуальная распущенность колдуна; колдун/колдунья насылает «остуду» на супругов, «крадет» молоко, спорину у хлеба и т.п.). Обеих этих целей можно достичь путем разделения единого «класса» колдунов на два «подкласса»; в повседневной жизни такое разделение легко осуществимо. Возможна и другая ситуация – когда данные классификационные мерки могут окказионально применяться к одному и тому же человеку, и тогда он последовательно (или параллельно – если речь идет о мнениях конфликтующих группировок внутри сообщества) выступает в обеих ролях. Так произошло с известным в Верхокамье колдуном Журговым – соседи обращались к нему в поисках справедливости в индивидуальных конфликтах и его же заставили переехать в другую часть села, когда стали болеть коровы в общем стаде. Этот пример позволяет увидеть еще один аспект интересующей нас проблемы: как орудие власти и контроля колдун выступает для индивидов или отдельных групп внутри сообщества, но поскольку интересы этих агентов противоречивы и межгрупповые конфликты нередко разрушительны для социума, то для последнего в целом статус колдуна имеет прежде всего функцию «козла отпущения».

Для представлений о колдовстве важное значение имеет еще одна оппозиция – гендерная. Существует стереотип о колдовстве как женском занятии, восходящий отчасти к историческим исследованиям конца XIX – начала XX в. Однако материалы следственных дел по обвинениям в колдовстве, введенные в научный оборот во второй половине XX в., заставили историков усомниться в этой гипотезе. Оказалось, что в колдовстве подозревали не только слабых и обездоленных, но и богатых и высокостатусных людей, более того, выяснилось, что в некоторых регионах среди обвиненных преобладали мужчины – такая ситуация была характерна для стран Северной Европы и России (прежде всего для севернорусской традиции, к которой относится и Верхокамье).

Любопытный результат дает «силовая» и «гендерная» перекодировка оппозиции сглаз/порча, рассмотренной в предыдущей главе. Сглаз считается более легкой формой магического вреда, причинить, а также устранить который может обычный человек, а порчу насылают и лечат знаткие. В способности к сглазу, судя по рассказам, чаще подозревают женщин, чем мужчин. Лечить от сглаза могут многие женщины, но лечить порчу не всякая из них возьмется – это дело мужчин-лекарей. Такое различение отсылает к дискуссии, ведущейся со времен Эванса-Причарда, о двух видах колдовства – мужской черной магии, используемой в статусной борьбе, и женской внутренней психической силе, находящей выражение в повседневных житейских хлопотах. Впрочем, как отмечают другие исследователи, такое различение наблюдается не у всех народов и к тому же не всегда гендерно зависимо.

И в Верхокамье гендерная оппозиция в рассказах о колдовстве описывает не столько отношения биологических полов, сколько властные отношения в более широком смысле. Мужской пол и высокий социальный статус предполагают доминирующую позицию в отношениях символической агрессии, которые связывают колдуна и жертву, но и для женщин остается возможность доминировать, а для мужчин – возможность считаться более слабыми колдунами или быть жертвами порчи. Если понимать веру в колдовство как способ говорить о проблемах в отношениях, о власти и агрессии, то можно понять, почему носители дискурса о колдовстве – по преимуществу женщины: в мужской среде принят другой язык для выражения и разрешения конфликтов, предполагающий бόльшие возможности для открытого проявления враждебности. Женщины говорят о своих проблемах на языке традиционных фольклорных образов, в большей степени, чем мужчины, перекодируя социальную реальность. Впрочем, и мужчинам не чужд этот язык, особенно в ситуациях, где они выступают в роли «слабого»

Далее мы подробно анализируем распространенные в Верхокамье акциональные и предметные апотропеи, нацеленные на профилактику магического вреда. Их можно разделить на две группы: пассивные и активные, к первой группе относятся обереги, связанные с упованием на Божественную защиту – нательный крест, молитва и, редко, иные сакраменталии; ко второй группе следует отнести способы выражения символической агрессии – жесты, предметы и вербальные формулы. Обереги двух этих видов часто используют одновременно, для усиления эффекта.

Подробно рассмотрены две стратегии поведения, направленные на то, чтобы избежать магического вреда со стороны предполагаемых колдунов. Во-первых, это осторожное, неконфликтное поведение; проведенный анализ позволил заключить, что правила традиционной крестьянской вежливости во многом основаны на страхе магического вреда. Во-вторых, это агрессивное поведение. Обе стратегии сходятся в том, что признают опасным любое тесное общение с колдунами, будь то конфликтное или мирное; их различие коррелирует с двумя мотивами мифологических рассказов: стратегия вежливого поведения как оберега мотивируется, как правило, мотивом «колдун портит того, кто ему досаждает», а стратегия агрессии – мотивом «бесы заставляют колдуна портить людей».

Подобные представления создают атмосферу всеобщей подозрительности, хорошо заметной в сфере повседневного поведения и особенно – традиционного этикета, который подробно рассматривается далее. Назойливый взгляд и лишние слова (похвала, расспросы, прогнозы) составляют коммуникативную ошибку, которая расценивается как технология сглаза и вызывает противодействие – от шутливых отговорок до брани. Нелюбовь к комплиментам может быть рассмотрена как характерная черта менталитета крестьян – комплимент воспринимается как выражение зависти и угрозы. Соответственно, отсутствие комплиментов в общении – не неучтивость, а нормативное поведение; отрицание комплимента – вежливая форма ответа на агрессию.

Некоторые члены сообщества намеренно совершают коммуникативные ошибки и выбирают мифологически маркированные стратегии поведения для получения реноме колдуна: это хотя и негативный, но высокий статус, вызывающий страх и уважение окружающих. Создать впечатление знаткого можно с помощью имитации черт внешности, поведения и речи, характерных для фольклорного образа, среди которых – неопрятный вид, блуждающий взгляд, сердитое выражение лица, молчаливость и туманные высказывания, похвальба своими магическими умениями, вербальная и невербальная демонстрация доминирования, особенно – покровительственное похлопывание по плечу или спине и произнесение в конфликтных ситуациях классической фразы колдуна: «Ну, ты меня попомнишь!». Уже сама эта фраза действует на мнительных людей как пусковой механизм, заставляющий тревожиться и связывать последующие несчастья с угрозой колдуна.

Традиция приписывает колдунам агрессивное поведение. И напротив, вера в колдовство может быть рассмотрена как выражение подавленной агрессии. Когда последняя не может быть выражена прямо, поскольку вступает в противоречие с социальными нормами, она находит косвенный выход: приписывая свою враждебность другим, человек разрешает себе агрессию в ответ. Этот вид агрессии понимается не как бесстыдное нападение, а как праведный гнев, поэтому он не столь явно конфликтует с альтруистическими общественными установлениями. С помощью насмешки – игровой формы агрессии – обычные люди могут проявить свою власть над тем, кого они считают колдуном, мстя ему за повседневные страхи и тревогу. Иногда, впрочем, эта агрессия принимает вполне реальные формы самосудов над предполагаемыми колдунами, их жестких избиений и даже убийств.

Дискурс о колдовстве, за исключением ситуаций удачной насмешки над знатким, утверждает власть «колдунов» над «жертвами». Думается, что вера в колдовство в известном смысле являет собой переразвитие идеи личного влияния, характерной для малых социумов. Если поведение любого элемента окружающего мира выглядит странным и неестественным, за ним стремятся обнаружить направляющую это поведение чужую волю, и в результате данный элемент становится частью дискурса о колдовстве. Список событий, упоминаемых в устных рассказах о колдунах, невелик и достаточно тривиален, речь в нем идет о самых обыкновенных предметах и повседневных делах. Этот список полностью зависит от того, что входит в сферу обыденных занятий, а следовательно – интересов и ответственности героев и/или рассказчиков. Речь в быличках о сглазе и порче идет, по большому счету, о воле и власти – почему то, что подчинялось мне, перестало это делать? Чья воля сильнее моей, чья власть больше? Иначе говоря, перенос ответственности – психологический механизм, лежащий в основе обвинений в колдовстве – не есть простая и легкая передача своей ответственности другому, более сильному – но скорее вынужденная сдача позиций, потеря своей власти.

Анализ устных нарративов и поведенческих стратегий, проведенный в данной главе, привел нас к следующим выводам. Негативные эмоции, возникающие вследствие межличностных конфликтов, иногда подавляются и порождают латентную, плохо осознаваемую враждебность, которая может реализоваться в неприятном ощущении подчиненности чужой воле. Способы избавиться от чужого влияния сводятся к двум основным стратегиям – бегству и нападению, то и другое может быть явным или символическим. Стратегии варьируют в зависимости от ситуации взаимодействия, территории, на которой оно происходит, а также от половозрастных и статусных характеристик сторон, в том числе от того, слабым или сильным считается предполагаемый колдун. Агрессию (реальную или символическую) скорее применят к слабому, пассивные обереги – в случае контакта с сильным.

При этом, если знаткие в целом господствуют над простыми людьми, как утверждает дискурс о колдовстве, то внутри этого класса персонажей мы можем обнаружить сложные отношения доминирования и подчинения. Наиболее заметны они в сюжете быличек «Дока на доку». В этом сюжете связь веры в колдовство с идеей власти наиболее заметна, но и в целом дискурс о колдовстве проникнут этой идеей. Как выразилась одна информантка, люди учатся колдовать потому, что «власти хотят»28. Имеется в виду власть и над людьми, и над миром в целом – над животными, растениями, предметами. Метафорически эта власть понимается как власть над духами, что составляет характерную черту мифологического мышления. В современных работах по антропологии власти подчеркивается, что в традиционных обществах власть понимается не как условие и результат человеческих взаимодействий, но как нечто, находящееся на пересечении социальной, природной и сверхъестественной реальностей, и потому может быть рассмотрена как побочный продукт человеческого воображения29.

В четвертой главе «Концептуальные метафоры дискурса о колдовстве» описаны некоторые ключевые концепты колдовского дискурса. В соответствии с теорией дискурсивного понимания метафоры (Й. Вальтер, Й. Хельмиг, Р. Хюльссе), метафора не столько когнитивный, сколько социальный феномен. Она рассматривается как отражение общих для определенной группы людей представлений, оказывающих значительное влияние на конструирование социальной реальности; при этом метафора воспринимается как «агент» порождающего ее дискурса. Не ставя своей целью выявить все возможные концептуальные метафоры дискурса о колдовстве, мы подробно останавливаемся на трех, на наш взгляд, основных: колдовать как «знать», «делать» и «воровать».





оставить комментарий
страница1/2
Дата16.10.2011
Размер0,62 Mb.
ТипАвтореферат, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы:   1   2
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

Рейтинг@Mail.ru
наверх