Мария Карлсон «нет религии выше истины» icon

Мария Карлсон «нет религии выше истины»


Смотрите также:
Коллекция мультфильмов...
Александр Мень История религии (том 2)...
Астрид Линдгрен «Малыш и Карлсон»...
-
Президент Чарльз У. Пенроуз Глава Вера и дела...
Правда, выше любого закона! А справедливость выше правды! Выше справедливости милосердие...
Понятие религии и основные концепции религии...
Вопрос Предмет философии религии. Философия религии...
Экзамен философия религии : Вопросы-ответы от [Логово белой волчицы ] (Тиннаро ): Понятие...
«Урок есть открытие истины...
Вмонографии проведен анализ литературы 1930-90 годов, посвященной философским концепциям истины...
Вопросы к экзамену по истории религий понятие религии (этимология...



Загрузка...
страницы: 1   2   3   4   5   6
вернуться в начало
скачать
^

«Вестник теософии»


Центральным органом Российского Теософического Общества был журнал «Вестник теософии». На заглавной его странице было кредо Общества «Нет религии выше истины», которое, как утверждает Блаватская в книге «Из пещер и дебрей Индостана» было девизом махараджи Бенареса. В программу журнала входили 1) оригинальные и переводные статьи по теософии, сравнительному религиоведению, оккультизму, исследованиям психических сил, скрытых в природе и человеке, психологии и других связанных областей; 2) новости о теософическом движении в России и за границей, а также о близких духовных и общественных движениях; 3) биографии ведущих представителей теософического мировоззрения; 4) художественно-литературный отдел, показывающий отражение духовного в искусстве; 5) обзор вопросов и книг по теософии, психологии, спиритизму и т.д.; 6) справочный отдел ответов на вопросы читателей.

У «Вестника теософии» было несколько регулярных разделов — научный (о здоровье, питании и науке); обзор теософической литературы, составлявшийся Варварой Николаевной Пушкиной, где обозревались ведущие зарубежные теософические журналы; хроника теософического движения, которую вела Каменская; хроника жизни, посвящённая текущим событиям русской интеллектуальной жизни; из журналов и газет, дававшая выдержки из русской прессы, представляющие интерес для теософов, книжное обозрение, посвящённое книгам на темы паранормального, не имеющим прямого отношения к теософии, но отражавшим интересы обозревателей, колонка вопросов и ответов, построенная по образцу книги Блаватской «Ключ к теософии»; и «Из дневника теософа» — выдержки из личного дневника Каменской. По всему номеру были рассыпаны крупицы мудрости из разнообразных источников — Гёте, восточных писаний, Толстого, классики теософии, Библии, гностиков и т.д. С годами «Вестник теософии» стал обсуждать темы, касающиеся периферийных интересов русских теософов: нравственность, вегетарианство, образование, Атлантида, филантропия, проблемы европейской культуры, преступность, труд, женское движение, сектантство и качество жизни.

Формат «Вестника теософии» основывался главным образом на лондонском журнале «Theosophical Review» [Ранее «Lucifer»]. В ранние годы его преследовали финансовые проблемы, и вероятно, журнал никогда не был прибыльным. После 1912 г. значительную часть расходов покрывали сами редакторы и издатели (А. Каменская и Ц. Гельмбольдт). Только поддержка читателей и пожертвования позволяли журналу продолжаться. Он был нацелен на специфическую аудиторию, и хотя удовлетворял её запросы, не мог найти более широкого спроса. Он был написан главным образом (но не исключительно) «теософским языком», который отличало множество банальностей, индийских слов, и чрезмерное использование «мягкого» словаря (таких слов как «светлый», «тихий», «любимый», «дорогой»). Тон варьировался от проповеднического до само-праведного и даже экстатического.

За 11 лет публикации «Вестник теософии» донёс до своих читателей много теософической классики в русском переводе. Некоторые работы, не проходившие цензуру, циркулировали в рукописях — только для членов и заинтересованных. Качество переводов было неравномерным — некоторые были сделаны компетентно, а некоторые были лишь приблизительными пересказами. Каменская и редакция не гнушались удалением некоторых резких высказываний или передачей их в более мягких словах, чтобы не раздражать цензуру, власти и читателей.

Несмотря на усилия Каменской избежать внимания властей, она несколько раз вызывалась в Третье Отделение [аналог КГБ]. Однажды она даже была ненадолго арестована за один материал, опубликованный в журнале, и 12 марта 1912 г. провела в суде. Её обвиняли в том, что она допустила в мартовском выпуске за 1912 г. публикацию пренебрежительного замечания о византийском императоре Константине, считавшемся святым, но 18 мая была оправдана. Это было самое серьёзное, но не единственное из её трений с царской тайной полицией, которая постоянно держала теософов под наблюдением.

В виде серий в «Вестнике теософии» вышли три важных и оказавших влияние труда — «Древняя мудрость» Безант (1897), «Великие посвящённые» Шюре (1889) и «Как достичь познания высших миров» Штайнера (1904). К 1909 г. они были завершены и сразу же вышли в привлекательных изданиях. Хотя на страницах журнала публиковались работы разных теософов и оккультистов, развитию русского теософического движения мешало отсутствие двух самых важных книг Блаватской — «Разоблачённой Изиды» и «Тайной доктрины». Только с 1913 г. журнал стал публиковать выдержки из «Тайной доктрины» под названием «Эволюция символизма». Местами яростная антихристианская позиция Блаватской постоянно вызывала проблемы с цензурой и не давала опубликовать этот классический текст. Первоначально подписка на русский перевод «Тайной доктрины» была объявлена в 1911 г., но затем была запрещена цензурой. В январском выпуске «Вестника Теософии» за 1912 г. было объявлено, что «публикация "Тайной доктрины" откладывается по не зависящим от редакции обстоятельствам», и был предложен возврат денег. Только после февральской революции 1917 г. работа могла появиться в более полном виде. Она была набрана и готова к печати, но в 1918 г. большевики конфисковали набор и закрыли типографию.

«Вестник теософии» опубликовал много работ ведущих американских и европейских теософов, особенно А. Безант и Р. Штайнера, но также и Теофила Паскаля, Мэйбл Коллинз, А.П. Синнетта, Дж. Мида, Чарлза Ледбитера, Франца Хартманна и Майкла Вуда. (Из основных теософических книг, помимо «Тайной доктрины», в царской России не было опубликовано «Эзотерическое христианство» Безант — по тем же цензурным причинам.) Начиная с января 1910 г. «Вестник теософии» публиковал большими частями русский перевод Бхагавад-гиты (А. Каменской и Ирмы Манциарли), а также биографическую серию Штайнера о средневековых мистиках — от Майстера Экхарта до Джордано Бруно. Перевод «Гермеса Трисмегиста» Луи Менара в 1911 г. впервые сделал некоторые древние герметические тексты доступными русской публике. Почти все основные теософические труды затем появлялись в отдельных изданиях, а многие переиздавались несколько раз, и продавались не только на мероприятиях Теософического Общества, но и во многих специализированных магазинах.

Журнал также публиковал индийские мифы, рассказы Рабиндраната Тагора, фрагменты из индийской и китайской религиозной классики, а также вдохновенную поэзию философа Владимира Соловьёва, поэта Макса Волошина, и поэта-сектанта Александра Добролюбова, которого Каменская считала «глубоким мистиком» и «народным теософом». Там были и статьи о православных святых и старцах, популярных среди теософов, особенно о Серафиме Саровском (почитавшемся также царской семьёй и софиологами). Хотя преобладали материалы по теософии, на страницах «Вестника теософии» находилось место для всех граней древнего и современного оккультизма, религии и умозрительной философии, за исключением чёрной магии.

Хотя огромная часть содержания журнала представляла собой переводы из западных источников, он также включал и русские материалы, но лишь некоторые представляли интерес. Самый большой вклад тут вносила сама Каменская. Она не только писала многие регулярные разделы, но и как председатель РТО вела свою собственную колонку «Из дневника теософа» (а с 1914 г., после начала войны, и «На страже»). Статьи Каменской, хотя и благонамеренные, были не очень вдохновляющи. Она прошла подготовку как учитель, а не как мыслитель или пророк; и её профессия проглядывала в её статьях. Уже в 1903 г. Мария фон Штраух-Спеттини замечала: «Я чувствую великое стремление к более глубоким озарениям, а Каменская, как бы хороша и дорога мне она ни была, не в состоянии дать их мне. Обе дамы (вторая — Гернет) могут только повторять то, что я могу прочитать и сама, и уже читала. Но я нуждаюсь в сиянии, которое открыло бы мне более глубокие прозрения, которые пробудили бы то, что я не могу пробудить сама». Но свой недостаток чутья Каменская с лихвой возмещала преданностью делу и тяжёлым трудом. «Вестник теософии» был успешен в основном и в первую очередь благодаря её усилиям.

Другим важным автором «Вестника Теософии» был Павел Николаевич Батюшков (1864—ок.1930), внук поэта Константина Батюшкова. Он интересовался и спиритизмом, и теософией. Он заинтересовался теософией ещё до образования РТО, вероятно, благодаря своей двоюрдной сестре Анне Сергеевне Гончаровой (родственнице жены Пушкина), возвратившейся в Москву из Парижа в 1901 г. уже убеждённым теософом. Гончарова поделилась своей страстью со своим двоюрдным братом и его друзьями — писателем-символистом Андреем Белым и другими членами московского кружка «Аргонавты». Тихий, прилежный человек, Батюшков работал в Румянцевском музее в Москве.

Он написал более 12 оригинальных теософических статей (в т.ч. о духовной алхимии, карме, мистицизму и поэзии) и регулярно печатался в «Вестнике теософии». Он также переводил выдержки из разных текстов по теософии, включая «Свет на пути» Коллинз; последние он напечатал в первой книге антологии символистов «Свободная совесть» в 1906 г. Хотя вклад Батюшкова не был глубок, он придавал Обществу свою научную респектабельность и был надёжным сотрудником и общим любимцем. Также он распространял теософические идеи в литературных кружках символистов. Рассматривая теософию как живую философскую систему, он стремился принять некоторые теософические идеи шире, чем в популярном представлении теософических брошюр, и поместить их в общий философский контекст, часто соотнося их с теорией «Символизма как мировоззрения», которой придерживались его друзья и коллеги из «Аргонавтов».

С ростом объёма и распространения «Вестника теософии» появились и другие русские авторы, уравновешивая его густо европейское содержание первых двух лет издания. Александра Унковская писала статьи на тему «Цвет-звук-число», о Рихарде Вагнере и на другие музыкальные темы. Она писала нерегулярные «Письма о музыке», в которых обсуждала теорию «цветозвука» и начала свои духовные мемуары. Сестра А. Каменской, Маргарита Алексеевна, в 1912 г. писала письма из Индии, где она была гостьей Адьярской штаб-квартиры, а также написала статью об истории буддизма. Константин Кудрявцев писал на псевдонаучные темы, связанные с гипнотизмом и спиритизмом. Евгений Кузьмин, активный член Киевского Отделения, написал для «Вестника теософии» несколько обзорных статей, которые были позже опубликованы как популярные брошюры. Елена Писарева поставляла статьи на общие темы и биографические материалы о Е.П. Блаватской. Дмитрий Владимирович Странден помогал распространять слово теософии не только в статьях для «Вестника», но и в своих собственных книгах. Его интересами были сектантство, эзотерическое христианство и философия. Среди авторов также были П.И. Тимофеевский, М.Ф. Гарденина, делавшая обзоры книг, Александра Погосская, писавшая о достоинствах труда и имевшая нерегулярную колонку «Письма из Англии», Варвара Пушкина, поддерживавшая «Орден Звезды» Безант, Вера Рудич и Анна Веселовская, переводившие, а также писавшие оккультные стихи для журнала, и конечно Нина Гернет; я назвала лишь немногих. Гораздо больше теософов работали над переводами европейской теософической литературы для журнала. На пике популярности «Вестник теософии» каждый месяц выходил тиражом в несколько тысяч экземпляров. Учитывая российские условия и эзотерическую природу теософического учения, это было необычайным успехом. <…>


^

3. РОССИЙСКАЯ ТЕОСОФИЯ В ГОДЫ ПЕРВОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ (1914—1918)


В 1915 году — следующем году после начала первой мировой войны, РТО праздновало седьмую годовщину своей деятельности. Это была важная веха, поскольку принцип «семи», значительный почти во всех оккультных система х, указывает на завершение цикла или фазы в процессе духовного развития. Это первое семилетие было посвящено, главным образом, строительству общества и пропаганде теософии; и накануне войны РТО имело достаточно членов и сторонников, что позволяет без всяких оговорок констатировать, что теософы действительно утвердили себя как заметное культурное и социальное явление в российском обществе.

В 1916 году, в начале второго семилетнего цикла, теософы были уже общественной силой, с которой надо было считаться. Слушателям обычно не хватало мест на теософских лекциях, и на каждом таком собрании выручка от продажи книг и брошюр, стоивших копейки, превышала сотню рублей. В популярных журналах, таких как «Русская мысль», регулярно помещались серьезные обозрения теософских изданий. В 1916 году Анна Каменская, которая обычно была осторожна в переоценках и редко преувеличивала влияние российской теософии, гордо поясняла: «В течение первой фазы нашего существования (первое семилетие) мы были новым явлением, непонятным и непризнанным в российском обществе; нас не принимали во внимание, мы были тем, что называется в науке «quontite neglibiable»*. Но теперь положение изменилось… Люди относятся к нам с уважением, они начали признавать нас и приходят к нам за помощью и советом». В течение первой мировой войны Российское Теософическое Общество было на вершине успеха и влияния.

__________
* Пренебрежимо малая величина (фр.).

Теософы были людьми предвидения. Теософия, в особенности российская, должна была содействовать культурному и духовному обновлению мира; это была надежда на будущее для мира, ввергнутого в войну. <…>

В сентябре 1914 года Каменская открыла в «Вестнике теософии» новый раздел — «На сторожевом посту», сохранявшийся до прекращения выхода в свет самого журнала. Она убеждала теософов смотреть на войну как на космическое событие оккультного значения, как на очищающий огонь, в пламени которого, благодаря российской духовности, будет скован новый духовный союз религиозного Востока и научной мысли Запада. Россия, со столь важной исторической миссией, несомненно одержит победу. Эту точку зрения Каменской (отвлекаясь от её образов и терминологии) разделяли многие представители творческой и богоискательской интеллигенции.

В Адьяре м-с Безант незамедлительно выступила с заявлением о войне; но её высказывания не появились в «Вестнике теософии» до октября 1915 года. М-с Безант убеждала теософов принять то, что случилось, и занять нейтральную позицию.* <…>

__________
* Отказы от нейтральной позиции имели место и среди теософов Запада — прим. ред.

Каменская не могла поддерживать нейтралитет, на котором настаивала м-с Безант. Истинные теософы, подчёркивала она, не бегут от войны. Они видят в ней проявление низкого уровня сознания человечества и отличают войну справедливую (оборонительную) от войны греховной (захватнической). Они чувствуют себя частью своей нации и должны быть готовы нести свою долю национальной кармы. Карма России, полагала она, связана с миссией славян; она выражала надежду, что Россия осознает, что именно через теософию ей суждено стать связующим звеном между Западом и Востоком, о чём мечтал и Вл. Соловьев. <…>

Нет ничего удивительного в том, что российские теософы разделяли мессианские взгляды богоискательской интеллигенции. Как и многие образованные русские люди, они ощущали силу эмоциональной и интеллектуальной энергии в германской культуре Шопенгауэра, Гёте, Шеллинга, Шиллера и Ницше, не говоря уже о признании немецкой эрудиции и науки. Но сразу же, после того как началась война, Николай Рерих, Дмитрий Философов, Дмитрий Мережковский, Сергей Булгаков и многие другие интеллектуалы писали в газетах и журналах о своём возмущении «культурными» немцами <…> ныне выявившими свой «звериный облик». <…> Богоискательская интеллигенция чувствовала, что только на неё одну в мире возложено несение знамени культуры. Теософы разделяли эту позицию.

Начало первой мировой войны ясно показало, насколько совпадало видение «Пути Св. Софии» российских теософов и «Русской идеи» богоискателей. Риторика могла облачаться в универсальные теософские покровы, но за выступлениями «На сторожевом посту» и другими негодующими статьями, число которых росло в «Вестнике теософии», утверждались те же явления великодержавного шовинизма и патриотического оптимизма, смешанные с чувством вины и одновременно — снисходительности к простому народу; та же вера в русскую духовность, та же защита религиозного разрешения ближайших проблем, то же апокалиптическое видение богоискателей. Теософы пели ту же песню, что и богоискательская интеллигенция; это была миссия некультурной, но одухотворённой России показать культурному, но бездушному Западу, какой именно должна быть действительная культура. И те и другие утверждали самопожертвование, пользовались христианскими образами крестных мук, распятия и воскрешения. Каменская писала о необходимости «мужественно испить чашу страданий до дна, никогда не прекращая служения России». Всё это соответствовало теософской парадигме начального пути: чтобы родиться, должно умереть; чтобы вырасти духовно, должно страдать. <…>

Не было никаких признаков скорого окончания войны. Теософы стали более сдержанными в риторике и вернулись к своей лекционной деятельности, благочестивой и оккультной литературе и обычным заботам. Война, однако, оставалась с ними; теософы призывались и уходили сражаться, работали на военные нужды. РТО создало «Кружок служения» под руководством В.Н. Пушкиной и Ц.Л. Гельмбольдт для организации помощи военным нуждам. Этот кружок работал в тесном контакте с другими объединениями, такими, например, как Международный Красный Крест. Теософы организовали вегетарианские кухни для солдат и их семей, оставшихся без поддержки, шили и собирали бельё и одежду для солдат и беженцев; в военных госпиталях дарили и читали литературу раненым; помогали с бухгалтерией и учётом; осуществляли педагогическую работу; обучали первой помощи; вели добровольные дежурства в госпиталях. Многие ушли на фронт сестрами милосердия.

В 1916 году теософы, как и все россияне, ощутили тяготы военной экономики. К 1916 году стоимость «Вестника теософии» поднялась до семи рублей; к 1918 году — до двадцати одного рубля. <…> Журнал постепенно прекратил своё существование в 1918 году. Казалось, что это было знаком конца теософии в России.


^

4. ДРУГИЕ РОССИЙСКИЕ ТЕОСОФСКИЕ ДВИЖЕНИЯ.
СМОЛЕНСКИЕ ТЕОСОФЫ


<…> Самая первая попытка основания теософского общества в России была не в столичном Санкт-Петербурге, а в провинциальном городе Смоленске, более чем за год до официальной регистрации РТО. Смоленское Теософическое Общество (его торжественное открытие состоялось 30 июня 1907 года) с самого начала своей деятельности имело сильную православную и патриотическую направленность. Смоленские теософы считали себя находившимися под покровительством иконы Св. Михаила Черниговского; архимандрит Игнатий, член правления общества, служил литургию в его честь и с молитвами за здравие дома Романовых; на службе присутствовал клир из соседнего монастыря. В телеграмме к царю Николаю II, а также в посланиях к местным православным чинам, члены общества писали: «Смоленское теософическое общество, имея целью объединение всех в братстве и любви, с верой и знанием в ту мощь, которую дает всем людям молитва к Господу Богу, умоляет Ваше Священство о сердечных молитвах и благословениях нашему новому обществу». «Ребус» приветствовал создание этого общества, назвав его устав «интересным фактом преломления принципов теософии через призму российского христианского мистицизма».

Наиболее интересной чертой Смоленского Теософического Общества была его экуменическая христианская тенденция. Кредо общества публиковалось на последней обложке каждого выпуска журнала «Теософская Жизнь»: «Что такое теософское общество? Теософическое общество формирует ядро христианского братства, которое изучает религиозные системы, философию и науки; которое исследует силы природы, латентные в человеке, которое борется с материальной стороной человеческой натуры; которое распространяет принципы знания духа истины; которое развивает свои духовные силы; которое утверждает власть духа над материей».

Главное кредо членов общества: «Люби ближнего как самого себя». Их главная задача — жить истинно по-христиански, а не удовлетворяться только тем, что называешься христианином; призывать других к тому же; служить подлинным примером и образцом христианской жизни и на словах и в делах. Теософическое общество — не тайное общество, не секта и не являет специфической веры. Оно стремится собрать всех христиан под его знаменем — на деле, а не просто в заявленном намерении.

Члены теософского общества относятся ко всем людям, следуя примеру своего Божественного Учителя, с честью, любовью, терпимостью, уважением и кротостью; они строго соблюдают христианские теософские принципы и не отступают от Устава общества.

Следовательно, не на словах, но в делах — люби Бога, люби ближнего, знай себя, развивай крепость духа, подавляй силу страстей, служи добрым примером своему соседу; учи его быть честным, справедливым, терпимым, почтительным, кротким и верным Уставу».

Смоленские теософы говорили о теософии, но утверждали этическое христианство и христианское милосердие. <…> Владимир Иванович Шталберг, редактор «Теософической Жизни» и видный член Смоленского Общества, считал, что Россия — страна фундаментально христианская; даже её сектанты, по его мнению, были искренние христиане. «В самом деле, — спрашивал он, — какой смысл в трансплантации чистой теософии на российскую почву? Её принципы не сольются с духовными взглядами россиян, но останутся лишь наростом на духовном и моральном организме русских людей, не имеющих с ними ничего общего». Иными словами, смоленские теософы хотели придать российской теософии свой собственный прирождённый славянский облик, что означало вливание сильного православного элемента. В этом Смоленское Общество имело поддержку некоторой части местного клира. Архимандрит Александр, как и член-основатель архимандрит Игнатий, рассматривали растущий интерес к теософии как ещё одно проявление роста духовности России.

Участие клира в Смоленском Обществе было, однако, кратковременным. Даже если несколько архимандритов были возмущены этой еретической доктриной, остальной смоленский клир был духовно трезвым. Доводы были бесполезны; архимандриты получили приказы своих духовных настоятелей оставить это общество и довольно скоро в последующие месяцы, после того, как помогли его основанию, они покинули его. Напрасно Шталберг обращался с петицией в Синод за разрешением клерикальным членам продолжать своё участие в работе общества, доказывая, что оно имело признанный законом Устав. Декретом от 25 апреля 1908 года Святой Синод не нашёл деятельность этого теософского общества аморальной, антихристианской или греховной; Синод, однако, считал его специфически чуждым православной христианской доктрине и не разрешил православному клиру поддержать или участвовать в работе такого общества («Теософская Жизнь» № 2, 1907).

Синод был недоволен волной откликов в прессе, вызванной самим фактом вступления архимандритов в члены Смоленского Теософического Общества. В «Колоколе» — газете, связанной с влиятельными реакционными кругами черносотенцев, Н.Мариупольский выразил типичную позицию реакционеров в отношении теософии. «В прошлом году, — жаловался он, — в Смоленске было организовано «теософское общество». Подобные «общества» ныне возникают, как грибы». Он был устрашён тем, что «теперь, когда Православная церковь разрушается различными сектами и недостатком веры, мы находим среди монашеской братии и даже среди монастырских чинов тех, кто основывает общества, враждебные христианству, тех, кто организует лекции о спиритизме, оккультизме, телепатии, ясновидении, сомнамбулизме и других «измах» и даже устраивает сеансы». Очевидно, что всё это — часть масонского заговора; Мариупольский желал узнать, как это губернатор мог разрешить регистрацию такого общества? («Колокол», 681, 21 мая 1908).

Журнал «Теософская Жизнь» публиковал смешанные материалы; здесь были переводы из работ Р. Штайнера, пересказы статей м-с Безант, некоторые перепевы жизнеописаний м-м Блаватской, а также работы теософских мистиков (Э.Сведенберга, Экхарта) и спиритов, с приправой из поэм местных членов общества и описаний страшных и непонятных вещей, происходивших с ними или с их друзьями. В результате этот журнал являл собой дилетантское мистическое меланже неопределённых оккультных убеждений.

Английские теософы отклонили просьбу Смоленского Теософического Общества о вхождении в центральную теософскую организацию.

А в августе 1909 года Шталберг пришёл к выводу, что вообще было ошибкой использовать слово «теософия» в заглавии журнала и украшать обложку теософскими символами. В январе 1910 года он начал издавать новый журнал — «Жизнь Духа», который характеризовал как спиритуалистский, религиозный и философский. <…> Отказавшись от слова «теософия», новый журнал продолжал побуждать своих читателей любить ближнего как самого себя и пропагандировать стремление к доброте, братству, терпимости и другим христианским и теософским добродетелям. Его страницы были украшены публикациями Веры Ивановны Крыжановской, его постоянного автора.

<…> Скорое прекращение деятельности Смоленского Теософического Общества было неизбежным. Оно распалось в самом начале 1911 г.; многие его члены продолжали заниматься эзотерикой в других организациях. А.В. Борнио присоединился к Московскому отделению РТО, д-р Николай Бойанус вошёл в (не присоединившийся к РТО) теософский кружок К.П. Христофоровой в Москве, Фёдор Потехин примкнул к независимым оккультистам, связанным с журналом прогерметического направления «Изида» и печатался в нём, а также в новом «Теософическом Обозрении». Более мощное Санкт-Петербургское РТО и его новый журнал были серьёзной конкуренцией, и Шталберг прекратил борьбу <…>


^

6. ТЕОСОФИЯ И РУССКАЯ ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ


Теософия занимала особое место в среде российской творческой и богоискательской интеллигенции — писателей, критиков, художников и философов; отклики с их стороны были иногда позитивные, иногда негативные, а часто сочетали и то и другое. Позиция интеллигенции по отношению к теософии была более сложной, нежели простое её принятие; она или отражала настроения, отвечавшие кризису культуры и сознания XIX столетия, или отвергала её, стоя на твёрдых моральных и религиозных основах. Её полемика с теософией отличалась от позиции теософских отступников и традиционного клира, теологов и учёных. Российская творческая интеллигенция не отметала теософов в сторону, но вступала с ними в серьёзный диалог; она или принимала их законный голос в ширившемся диалоге по вопросам культуры, религии и философии, или видела их частью общего интереса к восточным религиям и культурам, столь очевидного на рубеже столетий среди российских эрудитов в науке, литературе, музыке, живописи и даже в архитектуре. Теософия была одним из нескольких необычных путей, исследуемых интеллигенцией Серебряного века в её различных духовных, философских и эстетических исканиях. Творческая интеллигенция чутко замечала и откликалась не только на религиозные и философские аспекты теософии, но и на мифологические, поэтические и эстетические подтексты теософской мысли.

Это было особенно верно в отношении русских писателей-символистов, которые вдохновлялись идеями теософии и даже использовали её космогоническую парадигму для обоснования своих собственных теорий о том, что искусство — это религиозное творение, как это доказывал, например, Андрей Белый в своих романах и теоретических статьях. Среди символистов были не только признанные теософы, такие как Константин Бальмонт, Николай Минский, Максимилиан Волошин и Андрей Белый, но также и любопытствующие искатели, такие как Николай Бердяев, Алексей Ремизов, Валерий Брюсов и Вячеслав Иванов, которые заигрывали с теософией, но в конце концов оставляли её.

Некоторые российские художники-модернисты (среди них Николай Рерих, Маргарита Сабашникова и Василий Кандинский) чувствовали, что теософия помогла расширить духовное и интеллектуальное содержание их живописи. Композитор Александр Скрябин, член бельгийской секции Теософического Общества, обосновывал непосредственно на теософской доктрине свою теорию о том, что творение музыки — это теургический акт божественной игры. Как и литераторы-символисты, Скрябин интересовался теософской концепцией теургии, значением заклинаний и ритма как глубоко магического акта, соборностью как мистическим опытом, искусством как формой религиозного действия, синтезом материи и духа; а это всё — центральные понятия в теософии.

Теософия несомненно затрагивала интересы религиозных и эзотерических философов, таких как Николай Бердяев и П.Д. Успенский, которые чувствовали психологическое влечение к теософской мысли и следовали ей в периоды формирования своих взглядов, хотя в конечном итоге вышли за её пределы.

Творческая интеллигенция и теософы говорили на понятном обоим, если не идентичном языке. Они использовали те же обороты речи. Как и другие интеллектуальные движения начала двадцатого столетия, российская теософия явно отражала апокалипсические настроения своего века. Некоторые аспекты её доктрины вписывались в различные эсхатологические представления и ожидания Серебряного века. Теософические идеи мировой катастрофы, очищающего разрушения, страдания и строительства новой высшей культуры, в которой России будет принадлежать ведущая роль, были вариациями всё той же мессианской темы, близкой и богоискателям, и богостроителям. Теософия откликалась не только на религиозные мечтания Николая Фёдорова, Владимира Соловьёва и Дмитрия Мережковского, но и на теургические устремления Максима Горького, основанные на его собственных преображениях современной теософии и славянско-сектантского гностицизма. Предвидения Горьким Новой природы и Нового Мира (впоследствии слившиеся с социалистической экспрессией лучезарного будущего) являются в своём основании теософскими.

Многие представители интеллигенции, особенно среди модернистских писателей и религиозных мыслителей, также нашли общее с теософами, поскольку их собственные взгляды на религию имели тенденцию одобрять всё нешаблонное. Как и теософы, они также интересовались древними мистериальными культами, сектантством, гностицизмом и историей религиозной мысли. Время от времени такие взгляды выражались на собраниях различных религиозно-философских обществ, созданных в Санкт-Петербурге, Москве, Киеве и других городах Российской империи. Теософы-интеллектуалы также принадлежали к этим обществам и участвовали в их дискуссиях. Имена ведущих российских философов-идеалистов (С.Булгаков, Е.Трубецкой, С.Франк, Н.Бердяев, В.Розанов, А.Мейер, Д.Философов и Н.Лосский) часто появлялись в «Вестнике теософии», их лекции и статьи регулярно публиковались и обсуждались на его страницах. Особенно близкими Анна Каменская считала мысли Вл. Соловьёва и Н. Бердяева и часто цитировала их. Несмотря на критику ими некоторых аспектов теософии, Каменская не находила их взгляды несовместимыми с теософской мыслью и использовала их высказывания для подкрепления собственных воззрений в брошюрах и лекциях. Оба, Соловьёв и Бердяев, считали теософский феномен значительным явлением культуры.

«Как бы то ни было, — писал Соловьёв, — при всех теоретических и нравственных изъянах в теософическом обществе, если не ему самому в его настоящем виде, то возбуждённому им необуддийскому движению предстоит, по-видимому, важная историческая роль в недалёком будущем».*

Н.Бердяев также признавал важное значение теософии и её вариантной формы — антропософии для роста религиозных устремлений в России. Он совешенно свободно допускал, что роль теософии в России выросла и будет продолжать расти**.

__________
* Цит. по русскому изданию собр. соч. В. С. Соловьёва, т. VI, Санкт-Петербург, 1892. С. 292.
** Бердяев Н. Типы религиозной мысли в России // Русская мысль, 1916. №2. с.1.

Оба мыслителя при общем критическом отношении к теософии выражали свои мнения достаточно нейтрально, что давало Каменской право использовать их комментарии в некоторых своих статьях.

Теософы чувствовали свою близость не только с философами-богоискателями, но также и с представителями литературного модернизма с характерными для них сильными религиозно-философскими устремлениями. Поэмы Максимилиана Волошина, Константина Бальмонта и Александра Добролюбова (поэта-декадента, который отрицал современное ему общество и основал свою религиозную секту) печатались в «Вестнике теософии». Журнал ссылался и на других модернистов, таких как А.Блок, А.Белый, Вяч.Иванов и Г.Чулков. «Вестник» часто публиковал целиком статьи Льва Толстого и материалы о нём самом. Теософы создали свой культ Толстого, объединяя теософию, толстовство и восточную мысль в некую экзотическую теософскую версию «Русской идеи».

Теософы были приверженцами Толстого, и он также проявлял интерес к их идеям, хотя и был сдержан в отношении теософского общества как организации; он чувствовал, что теософы, имеющие хорошие намерения, часто путали и искажали изначально верные идеи. Толстой впервые услышал о теософии и Е.П.Блаватской в начале 1884 года от своего друга Николая Александровича Львова (1834—1887), хорошо известного московского спирита. «Львов рассказывал мне о Блаватской, о переселении душ, силах духа, белом слоне и новой вере».*

__________
* Полное собрание соч., т. 49, 1952 г., с. 84.

Снова он услышал о ней в мае 1884 года, когда его друг Леонид Дмитриевич Урусов написал ему из Парижа о том, что туда только что прибыла из Индии Е.П.Блаватская, накануне расследований, предпринятых Обществом психических исследований. Незадолго до своей смерти Л.Н.Толстой подписался на несколько европейских теософских журналов и стал читателем «Вестника теософии». Он также читал материалы, публикуемые Теософическим Обществом, от Бхагавадгиты до переводов из высказываний Свами Вивекананды и Шри Рамакришны. И он с интересом читал Блаватскую; ему нравился её вдохновенный труд — «Голос Безмолвия».

Толстой был знаком с несколькими ведущими теософами. Так сложилось, что первым ему был представлен Дмитрий Странден, правая рука Каменской, когда тот был репетитором сына Владимира Григорьевича Черткова, друга и секретаря Толстого. 29 июня 1908 года Анна Каменская и Елена Писарева совершили паломничество в усадьбу Толстого «Ясная Поляна», чтобы обсудить вопросы буддизма и судьбы России. Толстой также переписывался с мужем Елены Писаревой, Николаем.

Теософия была предметом жарких дискуссий в утонченной атмосфере Российского религиозно-философского общества в Санкт-Петербурге. В конце 1909 года это общество посвятило целую сессию рассмотрению теософии. 24 ноября главным оратором на этой сессии была Анна Каменская, председательствовал её коллега К.Д.Кудрявцев. Её доклад на тему «Теософия и богостроительство» вызвал бурную полемику; одной из главных тем дискуссии был вопрос о религиозном синкретизме теософии. Каменская, которая была знакома с большинством постоянных членов религиозно-философского общества и легко предупреждала их критику, обороняла теософию, акцентируя внимание на следующих пунктах: теософия — это не необуддизм; теософия — это не материалистический пантеизм; теософия — это не искусственно созданная эклектическая религиозно-философская система; теософия есть универсальный научно-религиозный синтез, на основе которого утверждается Доктрина Логоса, Доктрина Пути и Этики (стенограмму заседания см. «Вестник теософии» №2, 1910, с.62).

Религиовед, поэт-символист и критик Вячеслав Иванов был первым оппонентом по докладу в ходе его живого обсуждения. Он подчеркнул различие между «теософией» как мистическим гнозисом, к которому он испытывает огромное уважение, и «теософией» как доктрины Теософического Общества, к которой он относится с осторожностью. Его главное возражение состояло в том, что теософия как доктрина, была чрезмерно синкретична. Этот русский писатель, стремившийся в XX столетии возродить мистериальные культы древней Греции, полагал, что такая синкретичность потенциально опасна, поскольку смешение религий приводит только к разрушению их всех. Иванов хотел знать, считает ли себя Теософическое Общество церковью. Он выразил опасение, что все теософы в действительности были буддистами и что м-м Блаватская в глубине своей души была против христианства. Единственный теософ, о котором он отозвался с одобрением, был «христианский теософ» — Рудольф Штайнер, взгляды которого, благодаря Анне Минцловой, оказывали на него влияние с недавних пор.

Следующим критиком был религиозный мыслитель и писатель Дмитрий Мережковский, который не только посещал теософские лекции, слушал цикл лекций Рудольфа Штайнера в Париже в 1906 году, но и принимал участие в теософских дискуссиях в салоне Анны Философовой, как друг её сына, Дмитрия Философова. Мережковский заявил, что теософия ему совершенно не интересна; он чувствовал к ней лишь «мрачное любопытство»; что касается самих теософов, то он находил их «безжалостно добрыми». Характерно, что Мережковский ни недооценивал, ни преуменьшал значимость теософии как интеллектуальной силы, но чрезмерно сгущал краски, он назвал её «ужасной ловушкой». Она безусловно конкурировала с его собственной версией неохристианства и отвлекала внимание от него самого. <…>

Позицию теософов защищали Анна Каменская, К.Д.Кудрявцев* и Елена Писарева. Писарева, в своём ответном слове, сказала, что церкви основаны на экзотерических догматах, созданных разумом человека. Теософия же синтезирует эзотерическое учение, которое едино, безотносительно внешних экзотерических покровов, принимающих исторические формы. А потому синкретизм здесь не играет никакой роли. Теософия не может быть ни «религией», ни «церковью», ибо это научное знание. <…> Каменская — компетентный, если не вдохновенный оратор, отстаивала теософию весьма разумно, хотя так и не смогла пробиться через проблему терминологий. Кудрявцев был полон энтузиазма, но проявил себя как неубедительный защитник: он настаивал на том, что Дмитрий Мережковский как религиозный мыслитель оказался «не пробудившимся». В своём заключительном слове Каменская смягчила богоискательскую аудиторию, коснувшись и «русской идеи»: «Если мы допустили, что русский народ, славяне, действительно обладают особой склонностью к мистицизму, то мы должны признать, что именно через нас (русских) должно войти (в мир) новое слово и новое откровение». <…>

__________
* Это был тот самый К.Д.Кудрявцев, который в 1912 году вышел из РТО в знак протеста против объявления А.Безант и Ч.Ледбитером о создании «Ордена Звезды Востока». В 1914 г. он издал брошюру «Что такое теософия и теософское общество» (СПб.) с резкими обвинениями теософов и их учения в антихристианстве. После опубликования Кудрявцевым своей брошюры ни Каменская, ни другие теософы не вступали с ним в полемику. Кудрявцев, однако, зашёл так далеко, что приписал в этой брошюре Блаватской слова, якобы высказанные ею в интервью лондонской Pall-Mall Gazette 26 апреля 1884 г. о том, что цель теософии «не в том, чтобы восстановить индуизм,а в том, чтобы смести христианство с лица Земли». На самом деле, как это видно из оригинального текста интервью, приведённого М.Карлсон (в примечании), Блаватская сказала, что цели (теософии) во-первых, имеют в виду «восстановление буддизма в его подлинной чистоте», и, во-вторых, «возрождение брахманизма в более чистых идеалах, которые находят своё выражение в Ведах». И только затем она планирует «бороться с ложным материализмом путем установления чистой духовной Истины». (с. 235) Ложь, повторенная или придуманная Кудрявцевым и поныне тиражируется в некоторых православных изданиях. — Прим. перев.

Позиция философов-богоискателей в отношении Штайнера и его «христианской теософии» явно отличалась от их отношения к Блаватской и Безант; то, что они отдавали предпочтение деятельности немецкого теософа, стало ясно именно на этом заседании религиозно-философского общества (24.11.1909). <…> Тем не менее, штайнеровская «христианизированная» теософия-антропософия не избежала критики российских богоискателей. Н.Бердяев определил антропософию как «гностическую христологию», а антропософов как «гностических сектантов»; так он воспринимал её до первой мировой войны, когда сам был под влиянием гностической ереси, но не позднее. Отец Георгий Флоровский охарактеризовал антропософию как «психологический рецидив гностицизма». <…> Главная критика Штайнера со стороны наиболее широко мыслящих русских богоискателей состояла в том, что немецкий оккультист был недостаточно непосредственным и интуитивным, а потому и не истинно творческим. «Тайная наука Штайнера производит впечатление не интуитивного знания, не цельного, глубинного проникновения в таинства существования, но анатомического разбора бытия», — жаловался Бердяев, (см. «Типы религиозной мысли в России», Русская Мысль, II, 1916, с. 11, 13).

Как оказалось, российская богоискательская интеллигенция и теософия находились в поисках одного и того же: религиозного чувства и понятного, исполненного смысла систематизированного представления о Вселенной, проникнутой божественным бытием. Теософия (и антропософия) демонстрировали стремление вернуться на духовный путь, к Богу, от которого человечество было насильственно отделено современной наукой и материализмом. В своей попытке примирить науку, философию и религию, теософия искала порядок в хаосе современной реальности. Если теософы временами подходили в чем-то более упрощённо и ограниченно в своей области (здесь богоискатели предпочитали антропософию как более утончённую и более «правильную»), они, тем не менее, способствовали воспитанию стремлений и исканий духовности и подготавливали путь для будущего откровения, для творческого гнозиса, который они, как и богоискательская интеллигенция, отождествляли с Софиологией, а также с толстовством — «духовным христианством» и некоторыми формами российского сектантства. В результате, богоискатели были самыми мягкими критиками теософии. <…>

Некоторые недостатки теософов в полемике никоим образом не умаляли значимость их вклада в философский и культурный диалог fin de siecle России. Они добавляли необходимый творческий голос к шумному и временами бранному диалогу, характерному для российского религиозного ренессанса. Традиционное Православное христианство становилось все менее и менее деятельной силой в жизни некоторой части российского образованного общества. Конкурируя с неохристианством Дмитрия Мережковского, богостроительством Максима Горького, софиологией Влад. Соловьёва, дионисизмом Вяч. Иванова и другими эзотерическими мировоззрениями, представленными российскими символистами, оккультистами и философами-любителями, теософия предлагала заполнить этот вакуум таким путём, который мог привести к желаемому примирению между религией и материализмом. К несчастью, теософия также доказала недостаток жизнеспособности в реторте культуры российского Серебряного века. Тем не менее, тот факт, что теософия генерировала столь страстный накал в дискуссиях образованных кругов, само по себе было показателем того, что накануне первой мировой войны она касалась самых «больных мест» русской души и предлагала по меньшей мере передышку от удушья духовного вакуума.


^

7. РОССИЙСКОЕ ТЕОСОФСКОЕ ДВИЖЕНИЕ ПОСЛЕ 1917 ГОДА


В мае 1916 года Анна Каменская получила от м-м Безант приглашение посетить осенью теософскую штаб-квартиру в Адьяре. Она выехала из России в конце сентября, продвигаясь через Сибирь в Китай и оттуда в Индию. Спустя полтора месяца, 19 ноября 1916 года Каменская достигла Адьяра. Вследствие этого она не была свидетелем начала невероятных событий, происходивших на её родине. <…>

В России теософы с радостью приветствовали Февральскую революцию 1917 года и Временное правительство. В своих письмах из Индии Каменская также была полна энтузиазма. В «великом перевороте в России» она увидела огромные возможности для теософии: «Какая возвышенная и всеохватывающая миссия предназначена нашему любимому Обществу! Свободная Россия ныне займёт своё заслуженное место среди просвещённых народов и скоро, возможно, будет призвана играть великую роль в мировой истории, выражая своё, особое, «русское слово» в вопросах преобразования общественных, человеческих и международных отношений. Политические и социальные вопросы естественно выйдут на первый план и активное строительство мудро, по новым линиям, привлечёт все сердца, преданные Родине. Теософы, конечно, будут участвовать в этой работе». («Известия РТО», 2, 1917) <…>

Для теософов поступь истории вообще и русской истории в особенности были не просто мировыми, но космическими событиями. История была искажённым и гротескным отражением в несовершенном феноменальном мире главных изменений, происходящих в ноуменальном мире. Индивиды с развитым «сверхчувственным видением» могли наблюдать эту символическую логику, которая скрывалась за, казалось, нелогичными событиями, разворачивающимися в мире Майи. В согласии с ожиданиями и в духе словесных выражений не только Рудольфа Штайнера, но также и определённой части русской интеллигенции, Писарева провозглашала: «Начинается новый прилив, семена новой культуры, наконец, дают побеги, той новой культуры, в которой славянам предназначено стать будущей Шестой Расой» («Вестник теософии», 1917, 3/5). Она утверждала, что «Россия творит новые пути и не повторяет ошибки Запада, который концентрирует все свои силы на создании внешнего человека и совершенно забывает о воспитании внутреннего человека» (там же). Когда Анна Каменская вернулась, в конце концов, в Россию в мае 1917 года, той России, которую она оставила восемь месяцев назад, уже не было. И тем не менее, несмотря на забастовки, хроническую нехватку бумаги, физические лишения и, в дополнение, большевистскую революцию в октябре, она сохраняла оптимизм в отношении Новой России и продолжала издание «Вестника теософии». Но затем, в течение месяцев Октябрьского переворота, как только большевики начали проводить консолидацию своих политических позиций, её энтузиазм заметно понизился.


^

8. ПОСЛЕ РЕВОЛЮЦИИ


В феврале 1918 года выпуск «Вестника» прекратился; большевики национализировали всё снабжение бумагой и, отказав в ней теософской типографии, навязали тем самым свою цензуру de facto. <…>

Разочарование в новом режиме вскоре охватило всех, причастных к эзотерическим сообществам. Распоряжение правительства предписывало всем теософским, антропософским и другим мистическим, оккультным и религиозным группам прекратить свою деятельность к концу 1918 года. Некоторые члены были арестованы; многие, пока имели возможность, покинули страну.

Немедленно, вслед за Октябрьским переворотом, последовала гражданская война, и большевики, поскольку борьба за власть ещё продолжалась, не имели времени для осуществления своего приказа против оккультных обществ. Первые приоритеты большевиков до их победного утверждения в 1920 году были, по необходимости, политическими и экономическими. Но как только ситуация несколько стабилизировалась, они обратили своё внимание на мистические, оккультные и религиозные группы. На основании серии правительственных декретов, изданных с июня 1922-го по июль 1923 года, все подобные группы были официально ликвидированы.

Каменская в своих мемуарах так описала непосредственное воздействие большевистского правления на РТО: «Наша типография была закрыта, наши сбережения конфискованы, наше Общество и даже наши частные помещения были опечатаны. Теософическое Общество было не в состоянии продолжать далее свою деятельность. Все собрания были запрещены. Мы сделали попытку работать в сельской местности. Мы — это группа из девяти членов Теософического Общества; из них четверо были членами Совета, лидерами движения. Мы основали трудовую коммуну во Владимирской провинции и делились своими знаниями с крестьянами. Наш опыт был замечательно успешным, но с появлением Красной волны, наводнившей провинцию, мы были вынуждены бежать и оттуда… Мы вернулись в Петербург… Некоторые из наших сотрудников были уже в тюрьме или в ссылке. Мы не знали, кто будет следующим; вопрос встал самым решительным образом: либо нам оставаться в новых условиях в России и стать жертвами, либо избежать опасности и продолжать нашу работу за границей?» Решение этого вопроса для Каменской пришло с прибытием в Москву делегации английских рабочих. Они тайно передали для неё письмо от м-м Безант. И Каменская приняла решение покинуть Россию: «Анна Безант звала меня, и ее слово было для меня законом; кроме того, я смотрела на происходящее оптимистично и считала, что через год или два мы сможем вернуться на нашу родину».

«Она просила меня приехать и побыть с ней. Мы созвали наш Совет и приняли решение, что трое из нас, Цецилия Гельмбольдт, В.Н.Пушкина и я ускользнем за границу, поскольку получить паспорта для отъезда не было никакой возможности. К счастью, мы нашли организацию, помогавшую беженцам пересечь границу Финляндии, и ночью 1 июня 1921 года Цецилия и я пересекли её (В.Н. исчезла месяцем позже). Несмотря на тяжелейшие условия и опасности, мы успешно проделали наш путь до Куоккалы и вскоре были радушно приняты Финским Теософическим Обществом в Хельсинки». (А.Каменская. Мои встречи с А. Безант. Вестник (Женева) 3 мая 1938, с. 5-6)

В конце июля 1921 года В.Н. Пушкина была уже на пути в Англию, где она предполагала работать с теософской организацией в Лондоне и одновременно оставаться российским представителем «Ордена Звезды Востока»; Каменская и Гельмбольдт остановились в Брюсселе у теософских друзей. Каменская намеревалась остаться и работать или в Бельгии или в Финляндии, но м-м Безант послала её в Женеву, где швейцарская секция испытывала организационные трудности. Каменской было радостно ехать в Швейцарию, где проходили её детство и юность.

В России, с отъездом лидеров РТО, разрушаемое постепенно извне Теософическое Общество возглавила Софья Владимировна Герье, президент Московского отделения. … Официально Общество было ликвидировано в 1923 г.; однако, деятельность теософов продолжалась… особенно в провинциях.

Российских антропософов, хотя это была группа значительно меньшая по численности и с более скромным общественным значением, постигла подобная же судьба. После того как организационная активность антропософского общества была официально ограничена, изменившаяся культурная обстановка в России все же не сразу погасила антропософские идеи. Этому способствовали усилия Андрея Белого и авторитет российских писателей и критиков, интересовавшихся мыслью Штайнера. Призванный на военную службу, Андрей Белый в 1916 году покинул Дорнах и Штайнера и вернулся в Россию; он оставался там все годы революции и гражданской войны. Покидая Швейцарию, он уже прослушал более 400 лекций Штайнера и посещал его элитную эзотерическую школу. С августа 1916 года, когда он вернулся в Петербург, и до октября 1921 года, когда он снова выехал в Европу, Белый был активным и влиятельным участником многочисленных художественных и философских начинаний. Он читал специализированные лекции на собраниях Московского Антропософского Общества и проводил неофициальные дискуссии о Штайнере и антропософии. Все они привлекали значительное число слушателей. Их вдохновляли искренность А.Белого, глубина его знаний и способность быть убедительным; после своего возвращения в Россию он способствовал появлению новых последователей антропософской мысли.

А. Белый был членом-основателем Вольфилы (Вольная философская ассоциация, Петроград, 1919—1922 гг.) — организации писателей, философов, учёных и художников, регулярно проводивших дискуссии по вопросам литературы и философии.*

__________
* Членами и участниками Вольфилы были, среди прочих, знаменитый поэт Александр Блок, критик Иванов-Разумник (Р.В.Иванов), философ и журналист Аарон Штейнберг, философ и критик Александр Мейер, художник Кузьма Петров-Водкин, проф. Н.О. Лосский, проф. С.А. Аскольдов, учитель Л.В. Пумлянский, который позднее вовлёк в антропософию известную пианистку Марию Юдину, художник-авангардист Михаил Матюшин, писательница Ольга Форш, Маргарита Сабашникова-Волошина и другие; большинство из них имели контакты с теософами или антропософами.

Петроградская Вольфила имела в Москве своего двойника — Вольную Академию Духовной Культуры (1918—1922)*. Многие участники этих двух организаций имели ранее касательство и к теософии и к антропософии; другие были связаны с их идеями благодаря узам дружбы и взаимным интересам в изучении явлений мистицизма; и почти все были представителями идеалистических философских направлений. К 1920 году аудитория Вольфилы и Вольной Академии привлекали до тысячи слушателей. Тематика дискуссий варьировалась. Она включала вопросы пролетарской культуры, культурологические теории Освальда Шпенглера, философию символизма, Город Солнца Кампанеллы, неоплатонизм, философию творчества, русскую литературу и антропософию как средство самопознания. В течение четырех лет, с 1919 по 1923 годы российская антропософия имела платформу для публичных дискуссий в Петрограде и в Москве.

__________
* Членами Московской Духовной Академии были критики и философы: Густав Шпет, М.П.Столяров и Михаил Гершензон, а также главные фигуры российского религиозного ренессанса — Николай Бердяев, Борис Вышеславцев и Фёдор Степун.

<…> А к 1922 году деятельность Антропософского Общества была уже ограничена и многие его члены, спасаясь от голода в городах, устремились на юг.

В это же время по инициативе Веры Анисимовой-Станевич Общество, с целью организации «Вольного Содружества Духовных течений» начало переговоры с различными духовными группами. Анисимова обратилась к толстовцам, теософам, анархо-мистикам и к Союзу христианских студентов. Вольное Содружество провело несколько встреч в Москве, в кафетерии толстовцев для вегетарианцев, но менее чем через год всё прекратилось. К 1930 году многие его члены были уже либо в ссылке, либо в трудовых лагерях.

В 1923 году все оккультные и духовные движения встретились с суровыми препятствиями, чинимыми правительством. В конце 1922 года была распущена Московская Вольная Академия Духовной Культуры, а её философы были изгнаны из России*. Петроградская Вольфила была закрыта в начале 1923 года. В первом полугодии 1923 года официальными указами были надолго ликвидированы теософские и антропософские общества, Российское Спиритическое Общество, мартинисты, толстовцы и все другие мистические и оккультные группы. В своих, весьма сдержанных по характеру, воспоминаниях М. Жемчужникова, тогда ещё молодой член Московского Антропософского общества, описывала как все члены чувствовали, что «закрытие их Общества было неизбежным. Это была простая реальность. Появлялся указ, требующий, чтобы все общества, союзы и организации, не имеющие в качестве своей цели достижения материальной выгоды, прошли регистрацию. Те, которым было отказано в регистрации, подлежали ликвидации. И было совершенно ясно, что Антропософское Общество не получит права регистрации» (М.Жемчужникова. Воспоминания о Московском Антропософском Обществе 1917—1923, частное хранение, фол. 50). <…>

__________
* Ведущие философы-идеалисты (Николай Бердяев, Фёдор Степун, Сергей Булгаков, Борис Вышеславцев и Семён Франк) вместе с многими учеными и другими представителями интеллигенции были высланы из России по приказу большевиков в конце 1922 года.

Война большевиков с оккультными движениями продолжалась в течение 12 лет. Они закрывали типографии, издававшие мистическую и оккультную литературу, и конфисковывали оборудование. Они изымали оккультные книги в книжных магазинах и с полок библиотек, отправляя их в недоступные «специальные хранилища», а в некоторых случаях даже уничтожали, действуя на волне новой кампании по ликвидации остатков идеалистических, мистических, формалистских и «буржуазно-интеллектуальных» элементов. Весной 1922 года большевики открыли новый «антирелигиозный фронт»; публиковались серии книг и журналов, предназначенных «иллюстрировать» и «демистифицировать» религию. Они отправили в изгнание почти всех ведущих философов-идеалистов, имена которых связывались с русским религиозным ренессансом; тех же, кто не был изгнан, арестовали в 30-х годах.

Эти действия совпали с атаками на мистицизм со стороны таких главных фигур нового режима, как Л.Д.Троцкий, с его злобной критикой масонства на 4-м Конгрессе Коминтерна в декабре 1922 года и с его нападками на антропософию и Андрея Белого в журнале «Литература и Революция» (1923 г.). Газеты и другие популярные издания также изобиловали многочисленными нападками на оккультные общества. Официальная кампания против «декадентской буржуазной интеллигенции» означала конец периода относительно открытого выражения философских взглядов и начало навязываемого обязательного идеологического конформизма.

После того как Вольфила и оккультные общества были запрещены, центр антропософской активности ненадолго сместился во Вторую экспериментальную студию МХАТа. Его несколько ведущих членов были антропософы, включая директора и хорошо известного актёра Михаила Чехова (1891—1955), возглавлявшего с 1918 по 1924 годы Первую студию МХАТа (с 1924 года она была переименована во Вторую студию); в 1928 году М.Чехов эмигрировал. Этому предшествовала волна обвинений в том, что он использовал студию для распространения антропософских доктрин, несовместимых с мировоззрением МХАТа. По его настоянию в 1925 году была поставлена антропософская драма Белого «Петербург». Он также поставил две антропософские пьесы Надежды Николаевны Бромлей (1884—1966) — поэтессы, драматурга и актрисы МХАТа: «Архангел Михаил» (1922 г.) и «Король квадратной республики» (1925 г.). В своём творческом методе Чехов также использовал концепцию Высшего «Я» Р. Штайнера. Вторая студия МХАТа едва ли была значительным явлением для движения, но антропософские идеи удавалось там жизненно поддерживать до 1928 года.

По-своему постреволюционное наследие теософии и антропософии выживало также в русском искусстве и в поэзии авангарда. Двадцатые годы, несмотря на сгустившиеся над горизонтом тучи репрессий, были периодом сильного интеллектуального и художественного брожения. Оккультные концепции и образы выявляли себя в этой бурной экспериментальной среде, часто неожиданными и окольными путями. Восточная литература и мистицизм, теософская философия П.Д. Успенского и продолжавшееся влияние таких известных художников с теософическим мировоззрением, как Василий Кандинский и Николай Рерих, оказали воздействие на русский кубофутуризм, в особенности на живопись Михаила Матюшина (1861—1934) и Казимира Малевича (1878—1935), а также поэзию Алексея Крученых (1886—1968). Поэт Велимир Хлебников (1885—1922) также воплощал наследие восточной мысли в своих сокрытых эзотерических литературных произведениях. <…>

До тех пор, пока физические репрессии были минимальными, запреты большевистского режима, его постановления и пропаганда были малоэффективны в пресечении оккультной деятельности в Советской России. Когда оккультные книги уже не были доступны в открытой продаже, они добывались через систему частной торговли, специализирующейся на перекупке запрещенных книг. Когда одни типографии закрывались, другие, используя фальшивые выходные данные и контрабандную бумагу, печатали тексты подпольно. Милиция не могла предотвратить собрания малых групп в частных квартирах. И, несмотря на то, что большевики, не колеблясь, ликвидировали оккультные кружки, арестовывая их членов с явными политическими интересами, действительная ликвидация была фактически скорее исключением, нежели правилом.

Д-р Александр Асеев, независимый русский оккультист, проживавший в то время в Югославии, отмечал, что в период с 1923 по 1929 годы многие кружки были в состоянии продолжать свою работу: «Конечно, эти кружки официально не были зарегистрированы, но они активно функционировали и фактически не подвергались гонениям, хотя хорошо информированное ГПУ, должно быть, знало об их существовании. Теософы из старых оккультных организаций были весьма активны, хотя революция лишила их наиболее опытных лидеров — почти весь состав Совета Российского Теософического Общества был в эмиграции; теософы регулярно проводили свои собрания с приглашением гостей; они имели солидные библиотеки оккультных книг и бесстрашно переписывались друг с другом… Антропософы также встречались почти открыто. Розенкрейцеры и некоторые масонские организации тоже оставались активными, хотя они были значительно более законспирированы; возникали даже некоторые новые оккультные организации» (см. «Оккультизм и Йога», № 3, 1934, с. 90-91).

В течение первых двенадцати лет после большевистской революции, в то время как проводились некоторые аресты и распускались оккультные кружки, серьёзных массовых репрессий против оккультистов не велось, и многие организации, действуя осмотрительно и осторожно, продолжали функционировать более или менее открыто, особенно в провинции.

Ситуация драматически изменилась с осуществлением первого Пятилетнего плана в 1929 году. В этот год большевики, побуждаемые Сталиным, начали новую кампанию против «остатков буржуазной интеллигенции». Кампания осуществлялась в больших масштабах. Многие члены эзотерических групп были выслежены и подверглись аресту с конфискацией их библиотек и архивов. После 1929 года те из теософов, антропософов и других изучающих тайные знания, кто оставался на свободе, либо ушли в подполье, либо прекратили свою деятельность. Арест же за «оккультную пропаганду» после 1933 года неизбежно означал ссылку и часто влёк за собой смертный приговор.

Подавление оккультных обществ через указы, ссылки и казни не лишило россиян интереса к оккультизму, особенно в его вульгарных формах. Спиритизм, медиумизм, парапсихология и вообще всё сверхъестественное продолжало привлекать многих русских даже после 1929 года. Столоверчение и гипнотизм оставались особенно популярными. «В Москве наблюдается сильное увлечение спиритизмом», — сокрушалась московская газета; «несмотря на запрет, в одном из рабочих клубов проводятся сеансы массового гипноза» («Оккультизм и Йога», 1934, № 3, с. 92; с ссылкой на «Вечернюю Москву» начала 30-х гг.).

У оккультистов, избежавших ареста, политические репрессии не покончили с присущим им чувством своей миссии. Многие из них продолжали занятия индивидуально или храбро читали лекции в малых, доверенных группах российского духовного подполья; они делали новые переводы материалов, которые время от времени проникали из-за границы; они копировали и перекопировали имеющиеся материалы с тем, чтобы предотвратить потерю текстов, ибо их уже очень небольшие частные библиотеки периодически подвергались конфискации, а их владельцы уводились работниками ГПУ.

После смерти Сталина теософам, антропософам, а также членам некоторых других обществ было разрешено вернуться из ссылки в Москву и Ленинград. Когда те, кто пережил эти чистки, возвращались, наконец, в столицы, они снова создавали небольшие кружки, куда не могли проникнуть непосвящённые, и начинали восстанавливать свои библиотеки и свои движения.

Теософические и антропософские тексты распространялись в их среде в драгоценных дореволюционных изданиях и в рукописных копиях, которые с огромным риском удалось сохранить в годы сталинского террора и мировой войны.

Теософические и антропософские кружки расцвели в постсоветской России (как и многие другие эзотерические группы от розенкрейцеров до последователей Николая Рериха). Перемены, начавшиеся в советском обществе во второй половине 80-х годов, как следствие политики «гласности» Михаила Горбачёва, вывели эти общества из состояния скованности и позволили им, хотя и очень негромко, начать диалог о духовном возрождении в России. <…>


^

Российское Теософическое Общество вне России (из главы 7)


В то время, в процессе эволюции советско-российской культуры, когда казалось, что после 1929 года у теософии и антропософии очень мало шансов для развития, Анна Каменская в удивительно короткий срок достигла определённых успехов в возрождении «Российского Теософического Общества вне России». За период с 1922 по 1924 годы она проследила пути российской теософской диаспоры, и ей удалось наладить контакт со многими русскими теософами, рассеянными после Октябрьской революции по всему миру. Многие русские теософы нашли убежище в национальных секциях других стран. Так например, теософский кружок в Ревеле (Таллин), возглавляемый членом старого РТО, проф. Н. Эрасси, был образован в конце 1921 года и в мае 1922 года был принят в Английскую секцию. Финская секция официально признала членство трёх отдельных российских кружков (один из них был в Куоккала; возглавлявшая его Вера Холщевникова была, в частности, приглашена для чтения лекций на студию-дачу знаменитого художника Ильи Репина)*. Подобные кружки оказались на Дальнем Востоке (Владивосток, Тяньцзин, Шанхай, Ханьчжоу и Гонконг), в Берлине, Париже, Лионе, Флоренции, Турине, Стамбуле, Сан-Франциско, Бруклине, Батавии (Джакарта), а также в различных городах Южной Америки. Каменская получала сообщения о деятельности всех этих кружков.

__________
* См. «Вестник», Женева, 4 сент. 1924, с. 10. — Прим. автора.

Летом 1924 года м-м Безант и Теософический Совет разрешили Анне Каменской образовать, под эгидой главного общества, Русское Объединение в качестве предварительного шага для его последующей официальной регистрации как Российского Теософического Общества вне России (РТОв.Р.). М-м Безант назначила Каменскую председателем этого Объединения и полностью уполномочила её действовать в интересах Теософического Общества. Членство в Русском Объединении было не по заявлению, а по рекомендации. Было решено, что русские теософские кружки, входящие в другие национальные секции, будут поддерживать в них своё членство и одновременно участвовать в работе Русского Объединения. Не было никаких членских взносов; в любом случае, в большинстве своём оставшиеся без средств русские эмигранты не могли бы позволить себе этого.

Потеряв на волне истории одну организацию, Каменская, полная решимости, с хорошим опытом организатора, преуспела в создании другой. В декабре (24—31) 1925 года на 50-м ежегодном конгрессе Теософического Общества в Адьяре, Генсовет Теософического Общества одобрил прошение Русского Объединения о признании его в качестве Русской национальной секции. И 1 января 1926 года Каменская получила грамоту, подписанную м-м Безант, удостоверяющую полномочия Российского Теософического Общества вне России. Этот документ разрешал русскому обществу сохранить свой исторический статус в качестве 40-й национальной секции, зарегистрированной главным обществом (к 1925 году оно имело 41 национальную секцию). Во время получения этой грамоты РТОв.Р. имело 10 отделений, 20 центров и 175 зарегистрированных членов*. Русская секция была единственной национальной секцией, не имеющей отечества; но и в этих обстоятельствах она с энтузиазмом участвовала в международной деятельности.

__________
* Во время 50-го ежегодного конгресса Теософическое Общество охватывало по всему миру 1540 отделений и 41492 официально зарегистрированных члена. Действительное же число теософов было большим; многие вышли из Общества или предпочитали не платить взносы («Вестник», Женева, 4 апр. 1925, с. 19). — Прим. автора.

Важнейшим средством Каменской в возрождении РТОв.Р. был её новый журнал «Вестник»: Satyat Nasti Paro Dharmah — «Нет религии выше Истины». Его первый выпуск появился в апреле 1924 года; он был одобрен Теософическим Обществом и имел финансовую поддержку и от Европейской Федерации (организации европейских национальных секций), и от частных пожертвований. Скромный журнал, примерно в дюжину страниц, издавался в Брюсселе и распространялся бесплатно. Но он быстро удвоился в объёме. Его формат был, в сущности, тем же, что и у его санкт-петербургского предшественника; он начинался редакционной колонкой Каменской «На Страже» и включал короткие оригинальные статьи русских членов, поэмы Вл.Соловьёва, Константина Бальмонта, Макса Волошина, Александра Пушкина и др., жемчужины восточной и западной мудрости, переводы из западной теософской классики и выступлений президента, хронологию теософского движения, А.Каменская и Ц.Гельмбольдт редактировали его вместе и были главными сотрудниками. «Я получаю письма и запросы почти из всех стран Европы, — писала Каменская в своей первой редакционной статье, — они приходят также из Америки и Китая. И все они говорят о страшной духовной изоляции и острейшем голоде на книги» («Вестник», Женева, 1 апр. 1924, с. 1). Русские теософы, разбросанные по всему миру, жаловались на недостаток классических теософских текстов на русском языке, а также книг дореволюционных времён, на нехватку материалов для дискуссий. Очевидно, что для усиления нового общества задачей первостепенной важности было создание русской типографии по изданию теософской литературы. Императивом была бережливость и экономия драгоценных ресурсов: работа над переводами и издательские усилия обязаны были быть чётко скоординированными, чтобы избежать дубликатов и излишних трат. Для этой деятельности никто не был размещён лучше, чем Каменская в Женеве. Со временем она координировала издательскую работу трёх главных русских теософских типографий в Брюсселе, Женеве и Таллине. Меньшие типографии действовали в Китае, а также в Праге и Париже.

Женевский «Вестник» был бледной копией санкт-петербургского издания. Теософическая эмиграция не дала ни одного оригинального мыслителя на уровне П.Д.Успенского или Павла Батюшкова; даже переводные статьи были малоинтересными. Лучший ум, представленный на страницах журнала, являла сама Анна Каменская; её почти исключительной заботой было сохранить движение: она издавала «Вестник», вела обширную переписку, много разъезжала и читала лекции. На страницах журнала царила духовная сентиментальность и эмигрантская ностальгия.

Анна Каменская и верная Цецилия Гельмбольдт продолжали традиции Российского Теософического Общества, созданию которых они сами способствовали в Санкт-Петербурге. К ним присоединилась Елена Писарева; после огромных трудностей в конце 1922 года ей удалось уехать из Советской России к своей дочери в г. Удине на севере Италии. Все три женщины были вовлечены в филантропическую деятельность по оказанию международной помощи. Женевские теософы, особенно Каменская, были заняты в разнообразных проектах этого рода, финансируемых Лигой Наций; свою теософскую работу по оказанию помощи они координировали с Международным Бюро для беженцев Лиги Нансена, находящимся в Женеве. Многие русские теософы были связаны с различными благотворительными и патриотическими группами; они выступали за труд, мир, права человека, заботу о животных, за развитие образования, филантропию и вегетарианство.

Каменская несла многие общественные обязанности как для Теософического Общества, так и многочисленных социальных организаций, с которыми она сотрудничала. Вдобавок ко всем её другим обязанностям, она вела Международный Теософический Центр в Женеве (поддерживаемый Европейской Федерацией) со дня его основания в 1928 году и до его закрытия декадой позднее. Она не забывала и о своём собственном интеллектуальном росте: 17 июня 1926 года в университете Женевы Каменская защитила докторскую диссертацию на тему: «Бхагавадгита, её роль в религиозном движении Индии и её единении». В течение следующих 25 лет она, будучи приват-доцентом, преподавала в университете; её специальностью была философия индуизма.

Каменская жила и трудилась вместе со своей подругой детства Ц. Гельмбольдт; их женевская квартира на ул. Шербульез, 2 была и центром РТОв.Р. Гельмбольдт помогала ей редактировать «Вестник» и руководила русской теософской ложей «Джордано Бруно» в Женеве. В 1933 году к ним присоединилась Елена Павловна Соловская, одесский теософ, участвовавшая в основании ложи «Ярослав Мудрый» в Белграде, где действовала большая и активная русская община изучающих эзотерические знания*. В связи с усиливавшимся нездоровьем Гельмбольдт, Соловская взяла на себя многие её обязанности. Три женщины жили в своей теософской квартире, которую Соловская называла «оккультным женским монастырём».

__________
* Белградская Община вела активную теософскую работу. Её член д-р Александр Асеев редактировал и издавал журнал «Оккультизм и Йога» 10 книг, 1932—1938); впоследствии он уехал в Южную Америку и там продолжал свою просветительскую деятельность. Время от времени в его журнале публиковалась Елена Писарева; Асеев планировал издание всех трудов Блаватской (ему не удалось осуществить это); но более близкие отношения с женевскими теософами, которые сами держались в стороне, так никогда и не развились. — Прим. автора.
В данном примечании есть неточности; журнал «Оккультизм и Йога» просуществовал 50 лет; дополнительные подробности о подвижничестве д-ра Асеева и его журнале, последний — 68-й номер которого вышел в свет в 1982 году, см. в журнале «Дельфис» № 2 (18) за 1999 г., с. 115—116. — Прим. перев.

За годы своего 15-летнего существования оптимизм «Вестника» в отношении России и будущей там теософской работы не дрогнул ни разу. Преданные члены РТОв.Р. верили, что всё совершаемое ими в изгнании было лишь подготовкой к той великой роли, которую они будут призваны играть на Родине, ибо время приближается, когда они должны будут вернуться и осуществлять Революцию Духа. Исторические события получали объяснения в соответствии с принципами теософской космологии: «Европейская война, Русская революция, необычайные размеры мировой катастрофы, проходившей на наших глазах, — писала Елена Писарева, — отозвались в моём воображении в виде образа космической Пралайи, которая отделяет одну Манвантару от другой» («Вестник», Женева, 1 апр. 1924, с. 6). Мировая война, революция, гражданская война, — всё это воспринималось как отражение в материальном мире очистительной катастрофы, возвещавшей конец одного цикла и, после периода обскурации, начала нового, высшего цикла, в котором Россия выполнит свою дхарму (долг), достигнет «высшей правды», выражающей её космическую миссию и, наконец, возвестит своё духовное «слово»*. Всё это уже было предсказано Е.Блаватской, А.Безант и Р.Штайнером (задолго до 1917 года он сделал несколько предсказаний о катастрофе, которая настигнет Россию). Славяне должны быть народом следующей (шестой) расы; у них блестящее будущее*. Мировая катастрофа только возвещала конец Пятой подрасы Арийской Расы, так долго господствовавшей в мировой эволюции. Согласно космологической модели, за коротким периодом обскурации последует подъём славян и выполнение ими их космической миссии. Гармонично сочетая fin de siecle (конец века) Российского тысячелетия и мессианизм с буддийской космологией, теософы верили, что эта миссия должна осуществиться.

__________
* Трудно измерить степень веры теософов в их миссию и в их роль в будущем воскресении России. Энтузиасты, подобные проф. Николаю Эрасси, который должно быть понимал, что он не увидит Новую Россию при своей жизни (Эрасси умер в 1930 г.), утверждали, что «Великая Россия Будущего уже построена и живёт на высших планах в мире Истины, вечной Реальности» («Вестник», Женева, 6—8, июнь—август 1926, с. 20). — Прим. автора.

О том, что это не большевизм, они знали твёрдо. Большевики были той злой силой, которой дала волю плохая карма русской нации, чтобы опустошить греховную и виновную землю России. Но большевизм был только временной химерой; «огромные возможности» России находятся ещё в скрытом состоянии. Теософы видели в большевиках силу, бессознательно работающую на миссию России и даже интерпретировали советский молот и серп как тайные символы кузнечного искусства, намекая на будущую трансмутацию и трансформацию. Правление большевиков явится тем очищающим огнём, пройдя который, должна будет выковаться новая чистая Россия.

Спасение России лежит в признании ею высшей Истины и в осуществлении космической миссии, или её дхармы. Восприятие российскими теософами этого долга не изменилось со времени основания Общества; долг России состоял в том, чтобы быть мостом между Востоком и Западом. «Мы, славяне, — восклицала Каменская, — являемся стеной между Востоком и Западом и должны петь нашу подлинно самобытную песнь, изливающуюся из нашей души, и тем самым строить мост, через который пойдут нации Востока и Запада и сольются в единую великую, дружескую, универсальную семью» («Вестник», Женева, 7 дек. 1924, с. 4). Образ России — моста между Востоком и Западом стал главной метафорой российской теософии в эмиграции.

Речь Анны Каменской на Венском Теософическом Конгрессе «Международная миссия славян» имела ключевое значение для русских зарубежных теософов; она была напечатана в «Вестнике» в начале 1925 года и внимательно прочитывалась в различных теософских группах, становясь неписаным законом для движения. «Славянская раса не знает своей судьбы, она живёт в ожидании, она принадлежит будущему, — писала Каменская, давая полный простор надеждам и страстным желаниям эмиграции. — Само название "славяне" окружено тайной; ибо, с одной стороны, оно напоминает о вечной карме страдания и рабства (esclave), в то время с другой, как бы возвещает великолепное (славное) будущее» («Вестник», Женева, 1 янв. 1925, с. 4). Далее Каменская соотносила славянство и «славу» со «словом», создавая таким образом почти мифическую троицу концепций, отвечающую националистским и мессианским мечтам русской эмиграции (такие тройные формулировки были типичными для российского религиозного ренессанса). Свою речь она заключала победной песней мистицизму, интуиции, энтузиазму, любви и духовности, которые она полагала неотъемлемой частью славянской души.

Каменская хвалила славянское презрение к материальным благам. Подобное отношение, она подчеркивала, позволило многим русским интеллектуалам видеть в конфискации их собственности справедливый акт и начало Новой Эры. <…>

Страстно преданная индийской культуре, Каменская определённо чувствовала, что в славянах «ещё живут древние арийские традиции и дух ведических героев». Славяне — молодая раса, напоминала она, они ещё многому должны поучиться, но со временем поймут ответственность, связанную с их свободой, достигнут самосознания и поймут свою судьбу, свою дхарму, которую им предназначено осуществить всем вместе. «В этот час, — предсказывала она, — распятая Россия сойдёт с Креста, к которому она была пригвождена в течение этих лет неописуемого страдания, и создаст долгожданный мост, объединяющий Восток и Запад» («Вестник», Женева, 2 фев. 1925, с. 9).

Если Каменская и критиковала славянскую душу, то лишь за её неразборчивый идеализм и экспансивность характера. Она предостерегала против тенденции славян пытаться реализовать свою собственную правду, создать небеса на земле по их собственному образу и — не важно какой ценой. При этом, однако, не было никакой гарантии в том, что то, что славянская душа принимала с такой страстью, было на самом деле Истиной (если, конечно, не избиралась теософия); достаточно лишь взглянуть на результаты попытки Ленина создать в Советском Союзе социалистическую утопию.

Русские теософы смотрели на свою историческую судьбу как на великое испытание, как на посвящение, в течение которого они должны доказать, что они достойны стоящей перед ними грандиозной задачи. Они явно отождествляли свою судьбу и судьбу своей страны с миссией Христа (как это делал Андрей Белый и философы в «Вехах»). Описывая оказанный ей, как русской эмигрантке, приём в Англии в 1924 году, Каменская даже использовала образы Крестных мук: везде, где бы она ни была, «её встречали как представителя выдающейся и загадочной земли, проходящей через Голгофу исторического креста на пути к великому будущему» («Вестник», Женева, 4 сент. 1924, с. 15). Словарь страстей был повсюду в теософской прозе «Вестника»: «распятие», «Голгофа», «пригвождённый к кресту», «страдающий», «терновый венец». В конце этого трудного пути, однако, всегда ждёт будущее, столь же яркое, или даже ещё ярче, чем то, что обещано большевиками.

В 1924 году в стремлении помочь русским достигнуть самосознания и понять свою дхарму, Елена Писарева основала «Союз служения России». Вскоре его филиалы возникли в Лондоне, Брюсселе, Праге, Берлине, Ревеле (Таллин), Белграде, Женеве и других городах. Кредо Союза было: «Я верю в Бога, Я верю в победу Блага, Я верю в воскрешение России». Союз в своей деятельности касался каждого мифического момента, каждого архетипичного восприятия, каждой эмоциональной связи эмиграции с её родиной. Он поощрял русские ремёсла, изучение православия, русского фольклора, искусства, литературы и музыки. «О чём ещё русские изгнанники, насильно выдворенные в чужие земли, могут думать, мечтать, говорить, если не о нашей дорогой, страдающей великой Матери — Родине?» — спрашивала Писарева («Вестник», Женева, 3 марта 1925, с. 9). Союз служения России делал всё, что мог, чтобы способствовать сохранению русской культуры, а когда придёт время, вернуться к теософской работе на родине, восстанавливать русскую культуру, разрушаемую большевиками.

РТОв.Р. не было отрезано от других эмигрантских движений или от независимых русских теософов за границей*.

__________
* Теософы, не примыкающие к РТОв.Р., сохраняли возможности для контактов и разделяли оптимистические взгляды Общества. Д-р Асеев, редактор журнала «Оккультизм и Йога»,писал из Белграда: «Мы знаем,что Белое Братство (Махатм) уже не единожды спасало нашу родину в трудные моменты её существования. Душа нации знает нескольких из них как святых и подвижников Православной церкви, и сегодня, во время трудного периода Кали Юги (тёмный, четвёртый век мира, век насильственный и кровавый), в дни усилившейся борьбы между тьмой и Светом, эти Братья незримо помогают нашей родине и через горнило страданий и горестей приведут её к Лучезарному Граду» («Оккультизм и Йога», № 2, 1934, с. 5). — Прим. автора.

Каменская продолжала интересоваться и русской религиозной философией в эмиграции и время от времени дискутировала с её представителями на страницах «Вестника». Так, она выпустила номер со статьями и лекциями Николая Бердяева, Дмитрия Мережковского, Бориса Вышеславцева и других деятелей русского религиозного ренессанса в эмиграции. Её ужаснуло, что, хотя со времени первых конфронтации в Религиозно-Философском Обществе прошло более 20 лет, «мы вынуждены с некоторым недоумением отметить, что теософская доктрина, с которой несомненно можно было лучше ознакомиться, всё ещё трактуется хорошо известной фракцией с тем же пустым недомыслием и с тем же поверхностным критицизмом, которые поражали нас в прошлом» («Вестник», Женева, 6—8 июнь—август 1928, с. 1).

Осознание значимости миссии Российского Теософического Общества не ослабевало в эмиграции; напротив, это чувство возросло сильнее, чем когда-либо. Спустя 13 лет после основания Союза служения России, Каменская в своих публикациях продолжала множить метафоры, используя образы, типичные для богоискательской интеллигенции: «Особенно здесь, за рубежом, где наш облик не искажён, где он может свободно проявлять себя, именно здесь на нас возложена важная задача — сохранить наши родные ценности и бережно пронести их через все бури и пагубные ветры для того, чтобы с благоговением положить их на алтарь нашего воскресшего отечества. Мы должны делать больше, чем только принести эти духовные ценности во всей их нерушимости как подношение, мы должны также подготовить себя как рыцари, несущие Свет, как строители будущей свободной России» («Вестник», Женева, 2 марта 1938, с. 1).

Последний номер женевского «Вестника» вышел в конце 1940 года. В 1939 году имело место некоторое беспокойство в связи с тем, что Совет Теософического Общества мог не продлить полномочия РТОв.Р., поскольку Русская секция прекратила свой рост. Несколько русских отделений распалось в связи с преклонным возрастом своих членов; те же, кто был связан с первоначальной Русской секцией в Санкт-Петербурге, разъехались либо умерли. «Вестник» истощал финансы (он был убыточным в течение большей части своего существования, и Каменская постоянно просила о содействии). Как и издание первого «Вестника» — жертвы исторической катастрофы и войны, издание второго прекратилось без какого-либо извещения.

Во время второй мировой войны Каменская участвовала в движении за мир и в помощь военным усилиям. Она рассылала теософские тексты и старые копии «Вестника» русским военнопленным. После войны она работала с перемещёнными лицами. Она продолжала преподавать в Женевском университете, отвечала из своего центра на запросы теософов со всего мира и распределяла свой, всё уменьшавшийся запас русских теософских текстов. Когда она умерла 23 июня 1952 года, за два месяца до своего 86-го дня рождения, в посвященном её памяти некрологе Journal de Geneve сообщал, что она была «предана идеалу и ревностному служению всем благородным целям» (Journal de Geneve 147, 25 июня 1952, с. 5).

Личность Анны Каменской, усердной и упорной, была движущей силой существования Российского Теософического Общества с самого начала его основания. Она была самим РТО. Её неоднократное и единодушное избрание президентом РТО соответствовало реальности вещей; никто не занимал когда-либо этот пост в течение всего существования Российского Общества. Она вела это общество сквозь катаклизмы и препятствия всех лет, проведённых в изгнании; через неожиданный роспуск Кришнамурти Ордена Звезды Востока в 1929 году и его уход в следующем году из Теософического Общества; через опустошение Российского Общества смертью его ведущих членов; через поворот м-м Безант к «евангельскому оккультизму» и провозглашение ею «Новой Эры», что не могло быть целиком в русском духе. РТО было живо, пока Каменская стояла «На Страже» и боролась со склонностью русских к фрагментарности и идеологическому разделению; оно питалось её силой воли, её организаторскими способностями, её здоровьем и её совершенной преданностью организации. Когда она умерла, умерло и РТО.

После смерти Анны Каменской российское теософическое движение с неизбежностью распалось, ибо в нём не было больше необходимости. Она пережила всё своё поколение. И если ей и не удалось построить теософский мост между Востоком и Западом, то она преуспела в создании другого моста, который вёл русских теософов в эмиграции от старого к новому миру; она была их надёжным якорем в распадающейся Вселенной.

Ныне её поколение ушло. Их дети, если они оставались теософами, естественно влились в национальные секции других стран, чей язык они восприняли и с чьей культурой они начали ассимилироваться. Это второе поколение уже было отрезано от российской почвы; зов к возвращению к теософской работе в России не совпадал с их жизнью. Современная история распорядилась иначе; она сделала невозможным для них разделять оптимистические и мессианские ожидания своих родителей.






оставить комментарий
страница5/6
Дата16.10.2011
Размер0.88 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   2   3   4   5   6
плохо
  1
отлично
  1
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

Рейтинг@Mail.ru
наверх