Рассуждения о произведениях искусства в эпоху становления немецких художественных музеев icon

Рассуждения о произведениях искусства в эпоху становления немецких художественных музеев


Смотрите также:
Учебно-методический комплекс по дисциплине Спецсеминар (дпп) «Отражение исторических событий...
Ночь Музеев в Москве Список мероприятий. Международного дня музеев. Москва ' 2009....
Задачи: расширить представления школьников о художественном образе в музыке, литературе...
Научно-теоретические основы становления и развития народных художественных промыслов и ремесел...
Кабинет изобразительного искусства...
Календарь выставочных мероприятий...
План основных мероприятий в области культуры, искусства...
Программа курса “История отечественного искусства ХХ века”...
«Музыка из глубины веков»...
Положение Республиканский «Акварельный фестиваль»...
Этапы становления художественного образования в россии в XIX веке...
Справочник работ и профессий рабочих Выпуск 65 Разделы: "Общие профессии производства...



Загрузка...
скачать
Е. В. Оноприенко

(Санкт-Петербург, Россия)


РАССУЖДЕНИЯ О ПРОИЗВЕДЕНИЯХ ИСКУССТВА В ЭПОХУ СТАНОВЛЕНИЯ НЕМЕЦКИХ ХУДОЖЕСТВЕННЫХ МУЗЕЕВ

(на примере сочинений В. Гейнзе и А. В. Шлегеля)


Начиная с середины XVIII в., в процессе реорганизации крупных частных коллекций (как правило, принадлежащих монархам), произведения изящных искусств все чаще покидают приватные покои своих владельцев и кладовые кунсткамер, с тем, чтобы предстать перед взорами заинтересованной публики – художников и любителей из числа представителей образованных сословий. Эпоха становления музея как публичного института богата разнообразными литературными и историческими свидетельствами о впечатлениях от собраний скульптуры и живописи, составивших впоследствии ядро знаменитых художественных собраний, и эта рецепция занимает особое место, как практика эстетического восприятия, наряду с теоретическими дискуссиями о природе творчества и формированием «общественного мнения» относительно актуальных событий, происходящих в артистической среде. В Германии во второй половине XVIII в. репутацию наиболее значительных имели картинные галереи в Дюссельдорфе1 и Дрездене2, ставшие объектами внимания И. И. Винкельмана, И. В. Гете, В. Г. Ваккенродера, Ж. Морица, В. Гумбольдта, Фр. Шлегеля и др. На фоне многочисленных отзывов и описаний отдельных произведений особой систематичностью и содержательной полнотой отличаются «Письма из Дюссельдорфской галереи» Вильгельма Гейнзе3 и «Картины» Августа Вильгельма Шлегеля4. Несмотря на разницу в поколение, оба автора выступают как провозвестники нового, современного восприятия искусства; в немецкоязычной традиции В. Гейнзе заслужил репутацию первооткрывателя эмоционального богатства живописи П. Рубенса, его «Ардингелло» (1787 г.), считающийся первым романом о художнике, нашел высокую оценку у романтиков, и во многом следуя опыту Гейнзе, Шлегель описал собственные впечатления от картин дрезденской галереи, сыгравшие роль творческого манифеста раннего романтизма.

Эти тексты, включающие как описательные пассажи о визуальных свойствах того или иного произведения, так и изложение абстрактных умозаключений, концентрируются вокруг «переживания галереи»5, некой суммы эмоционального и интеллектуального опыта, приобретаемого в музейном, по сути, пространстве, где зритель имеет возможность воспринимать конкретное произведение независимо от его исторической принадлежности, но в то же время – благодаря сравнению с другими оригиналами и осмыслению этих сопоставлений – учитывая ее. Так, подводя итог своим итальянским впечатлениям (1786 – 1787 гг.), богатым образами прошлого, Гете размышляет о неизбежном взаимодействии чувственного и интеллектуального путей его постижения, взаимодействии, на котором, по словам Мейнеке, и «покоится историческое понимание»6.

«Впечатление от возвышенного, от прекрасного, как ни благодетельно оно само по себе, тревожит нас, мы жаждем выразить в словах наши чувства, наши воззрения, но, чтобы это сделать, нам надо сперва познать, постигнуть, осмыслить; мы начинаем подразделять, различать, систематизировать, но и это оказывается если не невозможным, то, безусловно, очень трудным, и мы, наконец, возвращаемся к чисто созерцательному, услаждающему душу восхищению»7.

Эстетизация искусства, религиозных изображений и произведений исторического жанра, извлеченных из контекста некой оригинальной декоративно-художественной программы, способствовала актуализации дискуссии о соответствии выразительных возможностей слова и изображения8. С артикуляции этой проблемы начинаются сочинения Гейнзе и Шлегеля.

«Живопись, скульптура и музыка не поддаются в своей своеобразной красоте никакому переводу; сама поэзия, наиболее могущественная, вынуждена оставаться в стороне. Потерянное есть потерянное. Кто сам не слышит Габриэли, не услышит ее ни ушами других, ни посредством нот, точно так же и с Апеллесом. Я не могу дать испить «Слез Христовых» ни одному языку с помощью самых прекрасных и пылких станц»9.

Тем не менее, Гейнзе многословно передает свои впечатления от реально виденных им в галерее произведений Рафаэля, Дольчи, Ван Дейка, Рени, Доменикино, Рубенса и др. в форме писем (что нередко встречается в литературе об искусстве рассматриваемой эпохи)10, формально адресованных поэту Глейму (1719 – 1803 гг.), желающему получить представление о галерее перед своей поездкой в Дрезден. Во вводной части «Писем», предваряя описания избранных шедевров, Гейнзе выводит фигуру глухонемого талантливого художника, олицетворяющего идею о том, что для понимания искусства надо полагаться, скорее, на некое особое чувство, а не судить о нем с помощью понятий, заимствованных из языка, как это, однако, демонстрируют ученые авторитеты, каждый из которых, «к несчастью, является французом, судьей искусства из страны теории, критики и вкуса»11. «Живопись и письмо так сильно отличаются друг от друга, как зрение и слепота … Даже описания Винкельмана – всего лишь очки…» (302). Герой Гейнзе, оценивая взятую на себя задачу, уведомляет о своем намерении следовать «лишь невинности собственного сердца и разума» (304), к тому же этот путь единственно возможен: «Кто не имеет чувства прекрасного, данного от природы и сформировавшегося в первые годы жизни и по мере взросления, никогда не достигнет его впоследствии путем созерцания и усвоения учений мудрецов …» (265)12.

Восприятие и обсуждение произведений искусства является также главной темой «Картин», написанных Шлегелем совместно с его женой Каролиной по возвращении из путешествия в Дрезден в 1798 г. Основой произведения является его многослойная диалогичность. Канву текста составляет беседа трех протагонистов – это художник Рейнхольд, любительница искусств Луиза и Валлер, критик и поэт. Разумеется, их голосами озвучены различные взгляды: Луиза эмоциональна в своих суждениях, Валлер верит в поэтическую природу изобразительного искусства, Рейнхольд говорит о необходимости для критика учитывать, прежде всего, технические приемы, использованные художником. Диалогичность индивидуальных точек зрения также можно понимать как проявление йенской «симфилософии», романтической идеи преодоления границ между искусствами13. Высказываемые мнения дают представление о спорах, в действительности имевших место между братьями Шлегелями, Каролиной, Новалисом, Фихте, Шеллингом, примерно в то же время посетившими Дрезден14: «Сообщество и живое соприкосновение друг с другом – вот главное» [20], потому что «нужно говорить, говорить!» [21], но больше о самих произведениях, чем о способах, как это делать. При этом ни подход Форстера15, ни Дидро не кажется Шлегелю образцовым в силу крайне субъективного характера и поверхностной манеры суждений. Кроме того, в критике такого типа определяющее значение имеют разного рода политические и социальные факторы, и ее целью оказывается вынесение связанных с ними проблем на публичное обсуждение [23]16. Характерно, что, как и воображаемый автор «Писем» Гейнзе, ни один из героев «Картин» не является ни ученым антикваром, ни теоретиком. Специфику научного дискурса Шлегель представлял себе по опыту сотрудничества с И. Д. Фьорилло17, но в данном случае сознательно предпочел реализовать возможности художественного слова. Включенные в канву диалога описания картин старых мастеров (в форме писем Луизы к сестре и заметок Валлера) не имеют отношения к знаточескому описанию, но представляют собой современную «романтическую разновидность существующего с античности экфрасиса»18.

Учитывая специфику описания данного типа, следует подчеркнуть, что непосредственность зрительных впечатлений, собранных на первый взгляд спонтанно, в обоих текстах тщательно смоделирована: их большую часть составляют (фиктивные) письма, убеждающие в достоверности субъективных ощущений, а невидимое присутствие адресата создает дополнительное риторическое напряжение. Так, подчеркивая, что многочисленные посетители дюссельдорфской галереи нуждаются в сопроводительном комментарии к картинам, герой Гейнзе не сообщает о существовании каталогов собрания19. Он как бы пользуется возможностью узурпировать право первым донести образы галереи до воображения читателя, начав описание непосредственно в ее стенах, «на красивом мраморном столе» (257). Описания картин в сочинении Шлегеля – это также результат неоднократного посещения галереи; они зачитываются вслух и обсуждаются, но не в залах, перед полотнами, а во время прогулки по набережной, с которой открывается великолепный вид на «Флоренцию на Эльбе» (исключение составляет разговор о «Сикстинской Мадонне» Рафаэля).

Несмотря на то, что предметом анализа в обоих случаях являются реальные собрания, хорошо известные авторам, ими транслируется не конкретный эстетический опыт с целью снабдить будущих посетителей некими справочными сведениями или оценочными установками, но задается структура такого опыта. Для Шлегеля восприятие картин – это направленные вовне когнитивные действия, бесконечно множащие контексты понимания: «Исходя из того, что впечатления от произведения искусства у разных людей удивительно разнятся по богатству, глубине и чуткости, очевидно, сколько зависит от того, что зритель привносит от себя» [18]. В отличие от этого герменевтического подхода, намеченного в «Картинах» и более систематически изложенного Шлегелем в вышедших спустя пару лет «Лекциях об изящной литературе и искусстве» (1801 г.)20, Гейнзе предлагает стратегию внеконтекстуального переживания21: «…Мы привычны называть прекрасным только то, что мы любим, что мы можем постичь своим узким умом, с чем мы хотим быть едины, стать одним целым» (265). Зритель воспринимает изображение во всей его визуальной тотальности: «Только невежественный фантазер может говорить о живописи как искусстве, просто передающем краткий миг времени. Для чувствующего человека она первая среди прочих дает длительность полного наслаждения без ощущения последовательности моментов» (261). Такой опыт вполне можно было бы охарактеризовать как «возвышенный исторический опыт», когда стирание границ между объектом и субъектом ведет в мир чистых ощущений, когда есть лишь картина, воздействующая как «параллелограмм сил»22, и переживание ее – «обе части полностью растворяются друг в друге, как в объятиях Ромео и Джульетты»23.

Нередко Гейнзе не ограничивается передачей визуального порядка картины, но позволяет себе домысливать изображенное действие, привносит для убедительности драматический элемент, как в случае «Святого семейства Каниджани» Рафаэля: «Елизавета со своим сыночком хотела, вероятно, посетить Богоматерь, Иосиф вышел ей навстречу, Мария ожидала ее здесь, неподалеку. Иосиф впереди, Мария следом, встреча» (271). Для Гейнзе это, прежде всего, трогательная семейная сцена, описание абстрагировано от теологических значений картины.

Следование природе лежит в основе достижения художественного совершенства, и этот принцип определил такие особенности описания картин, как натуралистичность и эротизм – темперамент штюрмера Гейнзе позволял использовать средства, которые не могла предложить научная история искусства. К примеру, в описании «Похищения дочерей Левкиппа» девы представлены испуганными, равно как чувственно возбужденными насильственным обращением с ними, и это, по мнению Гейнзе, заслуживает внимания в настоящее время, когда «власти природы подрезаны крылья и когти» (314): «Выражение лица первой неописуемо превосходно: подчинение в бессилии сопротивляться, стыд и сладостно-острое чувство, и отсутствие раздумий. Стесненные, ее груди вздымаются. Она отворачивает лицо от похитителя и все же косится на него, оглядываясь назад. «Ах, теперь тебя увезут! (кажется, вздыхает она) он поймал тебя!», и тут же боязливая надежда будущих радостей…Это страх и любовь, борьба морали и природы, тревога и сладость для глаз, плач и улыбка для губ. Только фантазия, какая была у Рубенса, могла передать это выражение. Ее тело парит, как роза в тот миг, когда ее срывают…вторая показана в профиль, исполненная красоты и девичества, и кажется, в своей невинности немного понимает из того, что такое мужчина. Она глядит, небрежно противясь, на Кастора и на то, что тот делает с ее сестрой, и глядит на него не без желания и любезнее, чем на того, кому она предназначена» (315-316).

Этой манерой Гейнзе, по словам Ветцольда, «предвосхищает романтиков, от которых его отделяет, однако, его грубый сенсуализм»24. Но даже современники не могли не признавать своеобразие эстетического эмпиризма Гейнзе25. В данном случае, при описании галереи, это средство дополнительной апелляции к читателю, вовлечения его в чувственную мистерию искусства, в которой черты повседневности органично вплетаются в мифологическое содержание и которая сама растворятся в действительности. Заканчивая описание «Пейзажа с радугой» (1640 г.) Рубенса, Гейнзе убежден, что путешественник, разбирающийся в живописи, увидев такой прекрасный вид, обязательно остановит свою повозку, чтобы полюбоваться им некоторое время, «так как нечто подобное встречается в его жизни не каждый день, а именно то, что я [Гейнзе – Е. О.] обязательно жду от живописи, наслаждение и правдоподобие» (319).

Гейнзе, описывая «лучшие» картины галереи как отвечающие этому требованию, упорядочивает их – от молодого Рафаэля к зрелому Рубенсу, не умаляя достоинств одного за счет другого, ведь «Рубенс – истинный Геркулес живописи, тогда как Рафаэль – ее Аполлон» (286). «Письма» начинаются описанием ранней работы Рафаэля «Святое семейство Каниджани» (1507 г.), а заканчиваются – автопортретом Рубенса с Изабеллой Брант (1609 г.). Если в первом случае, применяя критерий эстетического неразличения природы и искусства, Гейнзе все же указывает на незначительные технические несовершенства, в частности, нарушающие иллюзию ландшафта, то в последнем – автор лишает нас ясности, идет ли речь о личности художника или о живописном образе, созданном им самим26. Гейнзе проводит эту параллель, чтобы продемонстрировать индивидуальный путь художника к достижению «единства в многообразии»27. Но это можно отнести и к описанию галереи в целом, охватывающему разные жанры (исторические картины, пейзаж, портрет).

Таким образом, галерея понимается, прежде всего, как школа зрения, где человек учится понимать язык искусства. Знакомство Гейнзе с работами Рафаэля в Дюссельдорфе сформировало представление о нем как идеальном художнике, и эта убежденность осталась непоколебимой и после путешествия по Италии (до романтического культа Рафаэля едва ли какой-либо другой иностранец изучал его так планомерно и тщательно)28. Вполне закономерно, что риторической кульминацией «Писем» Гейнзе считал «Иоанна Крестителя» Рафаэля (на самом деле картина написана Даниэле да Вольтерра ок. 1544 г.). Во вводной части «Писем» Гейнзе характеризует это произведение как одно из выдающихся в истории, наравне с «Эдипом» Софокла, «Лаокооном» Агесандра, «Умирающим Сенекой» Рубенса (266). Ожидаемое состояние катарсиса придает большую убедительность предшествующему описанию картины: «Прекрасный юноша, который при всем своем очаровании окружен сиянием благородной дикости перед лицом людской суеты и который желает теперь удалиться от взоров, как солнце, клонящееся к закату, и все еще полный жизни, горячих чувств, ушедший в себя от дыхания легкого ветерка … О, как часто, тихими вечерами, ты, святой образ, заставлял меня, одиноко сидящего пред тобой, забывать все, что есть в мире! В тебе и через тебя я погружался в пучины, и они поглощали меня, как пустота; и я просыпался в ужасе, в слезах, и вновь в тебе и через тебя обретал душевный покой» (285).

Экфрасис Шлегеля отличается не меньшей выразительностью и поэтичностью, но восторженная созерцательность, как у Гейнзе, не присуща ему в той же степени. В «Картинах» звучит более критическое отношение к выбранным объектам. Так, картина «Сатир и тигрица» Рубенса (на самом деле происходящая из его мастерской) является примером удачного технического решения, соответствия особенностей индивидуального стиля художника и содержания изображаемого мотива. И тут же чувствуется подспудная настороженность в плане того, что, как кажется на первый взгляд, заслуживает одобрение: «Беспорядочный рисунок Рубенса как будто создан для этих неясных форм. Строгий контур заставил бы померкнуть трепещущую пластичность … Полосы и пятна цветастого меха дали простор буйству его мастерской кисти, и при этом ему не грозила опасность перегрузить колорит. Возможно, поэтому ему ничего так не удавалось, как изображение крупных хищников. Вообще он выказывает много понимания и любви к дикости: он привносит ее даже туда, где ей не место … Порой он демонстрирует нам представления римского цирка; здесь он сдержался и оставил дикость тихо мерцать в мирном состоянии: и то и другое словно украдено у природы» [80].

Очевидно, что Рубенс является неоднозначной фигурой для Шлегеля, в то время как Гейнзе, ценит как раз его чувственное очарование и охотно признает существование этой ауры не только в произведениях на мифологические, но и христианские темы. Гейнзе стремится отыскать в произведении живописи некие точки, через которые священный смысл получает современное, а вернее, универсальное прочтение. Так, колорит и талант композиции Тициана и его школы позволяют толковать образ мадонны отнюдь не как религиозный (ок. 1520 г.): «Богоматерь в такой удачно найденной позе, что все в ней очаровательно – от едва видного кончика ноги до макушки (в грации женской позы итальянцы вообще всегда самые лучшие мастера; Психея Рафаэля, Венера, Даная Тициана и т.д. вам сразу же приходят на ум) … Вся прекрасная форма ее тела выдает себя под прилегающим к нему, и в падающих мягких складках, и натягивающимся на нижней части тела красным платьем. Благодаря этому из-под него видны пальцы правой ноги, которые выдают красоту остального и ясно свидетельствует о ней. Ее лицо принадлежит к числу самых прекрасных лиц восемнадцатилетних девушек Италии, исполненных самой живой чувственности и небесной доброты …» (287-288).

Для такого видения процесс музеефикации представляется значимым фактором, и не только в плане лишения произведения статуса культового, но и в плане возможностей восприятия его в рамках определенного визуального ряда. Так, еще одной «Мадонной» у Гейнзе является картина Дольче (1649 г.), написавшего Богоматерь как «очаровательную девственную юную женщину», наделившего ее образ исключительными художественными качествами. Например, цвет лица передан в высшей степени тонко, что даже кажется слишком нежным. Однако в сравнении с тем, чего достигли другие мастера, индивидуальность Дольче обозначается ярче: «Между нами: очарование … кажется, несколько чрезмерным или лишенным более высоких свойств и не вполне гармонирует с Богоматерью … Не хватает небесного духа, божественно-свободного духа красоты, и подлинной жизни юности … И при всем этом, это совершенно прекрасная мадонна, и один из высочайших шедевров для обители монахинь, и для юных девушек; и при этом я еще никому не помешал, одним только звуком или движением губ, насладиться им. И все же можно сказать, что Дольче и Рафаэль – существа, отличающиеся друг от друга как небо и земля; и в этом первый нисколько не виноват, так как вечностью он не был предназначен стать Рафаэлем, и своим скромным капиталом, в случае этого произведения превосходно, он пытался заработать себе лучшее состояние» (277-278).

Таким образом, знакомство с собранием в целом обусловливает определенную логику восприятия, что предполагает потенциальную множественность и неоднозначность оценок, готовность сравнивать, сопоставлять особенное, видеть достоинства и несовершенства. Любопытно, что Гейнзе включает в описание картины Дольче не только свои суждения, но свое удивление от встреченного в галерее некоего голландского знатока, который взял в руки «маленькую картину Микель Анджело» (копия «Святого семейства» Микеланджело, исполненная Марчелло Венусти ок. 1563 г.), осмотрел при разном освещении, поставил рядом с «этой знаменитой мадонной», а потом вернул назад «как посредственную вещь» и последовал дальше (278).

Также целенаправленно Гейнзе перечисляет достоинства представленных в галерее картин на сюжет «Сусанна и старцы» – работы «любимца» Гейнзе Анибалле Карраччи (копия Барбьери с оригинала Гверчино), Доменикино, Ван Дейка. Первая, хотя и сильно потемневшая от времени, заслужила подробного рассмотрения, но и сожаления, что в углу, в котором она висит, ее никто не видит, больше обращая внимание на «скользкие краски Ван Дейка», сочные и свежие, как будто только что нанесенные виртуозной кистью мастера (290). Таким образом, подчеркивается понимание роли развески, но в то же время как бы заостряется «вуайеристский» момент – в пространстве галереи с подчас случайным набором объектов различного достоинства ценитель истинных сокровищ не натыкается на них, но вынужден присматриваться к ним или даже подглядывать за ними.

В отличие от Гейнзе, Шлегель требует большей осторожности при обсуждении сюжетов, не лишенных эротических коннотаций, таких как приведенный выше или «Кающаяся Магдалина» – «баядерка христианской легенды!» [67]. Соответственно, увлекшись роскошью кисти Франческини, Батони, Корреджо [62 ff], «так легко впасть во фривольный тон» [67]. Но Шлегелю не менее интересно разнообразие мнений, и в ряде случаев он также приводит описания картин на один сюжет, с тем, чтобы в каждом из них критически указать на то или иное примечательное свойство. Например, при всех выразительных достоинствах трактовок «Отдыха на пути в Египет» Фердинанда Бола (1644 г.) и Тревизани (ок. 1715 г.) первая лишена «божественной искры» [47], вторая – «значительного характера» [48]. А в ходе обсуждения истории младенца Моисея, представленной в галерее картинами Веронезе и Пуссена, выявляется специфика их творческих темпераментов: «У этого все современно, но все из одного теста; у того – все по-антикварному, но только не имеет никакого взаимного соответствия. Одежда матери и дочери довольно греческая, слуга совсем греческий, речной бог наверняка не египетский и не еврейский, но греческий, и в истории, когда грядет само провидение Иеговы, к тому же еще сверхязыческий. Рог изобилия тоже греческий. К счастью, художник остановился на полпути и удовольствовался тем, чтобы древняя история выглядела античной. Другой, который … занимался усерднее историей костюма, мог бы наделить дочь фараона физиономией мумии … Паоло писал свежо то, что видел и переживал, Пуссен в трудах черпал из памятников и книг. Тот, возможно, раскаивался бы в своей фантастической жизнерадостности, если бы хотел заниматься искусством так серьезно; этот мог бы немного воспарить над своей классической холодностью, если бы с большей охотой отваживался окунаться в жизнь и не пытался бы писать, руководствуясь более не сковывающими образцами, но своими желанием и любовью. Он больше разбирался в том, что касалось достоинства человека, Паоло – в том, что относится к блеску и великолепию живописи. Последний слишком прикипел к поверхностности: для него важнее было не выражение, но облик, и менее облик, чем наряды. Но какие наряды!» [90-91].

Умение видеть эти особенности сопряжено с желанием представлять себе ту среду, в которой создавались картины, своего рода свидетельства эпохи, наслаждение которыми особенно «приятно, если при случае удается узнать что-нибудь [Stückchen] из истории искусства» [56]. Описания картин нередко сопровождаются сведениями относительно их создания, поступления в коллекцию и даже критической рецепции, несмотря на то, что, к примеру, такой источник, как Вазари, «не был философом, судившим об искусстве, равно как и критическим историком» [55-56]. Но главное – это знание и понимание самих произведений, и потому необходимо «неустанно их изучать, чтобы самим создать что-либо стоящее» [20]. Эстетическое восприятие носит и познавательный характер и может давать представление о процессе развития искусства, эволюции изобразительного языка, возникновении жанров и школ. Модель, предложенная Гегелем в лекциях по эстетике 1820 – 1829 гг. и укрепившая впоследствии теоретическую базу научной истории искусства, основана как раз на образе современного, исторически организованного музея29.

Диалог Шлегеля завязывается в залах античной скульптуры, требующей в непостижимости своего пластического идеала «созерцательного почтения» [14]. Разговор о живописи как искусстве, современном, по сути, начинается с обсуждения пейзажей С. Розы, К. Лоррена, Я. Рейсдала, Д. Хаккерта [26 ff]. Развитие этого жанра маркирует переход от пластического идеала к живописному, сближающемуся с музыкой по силе воздействия на внутреннее представление, поскольку живопись дает возможность «изображать предметы не такими, какими они являются, но какими они кажутся» [25]. Живопись хранит память об античных прообразах и преображает их качественно; «Жертвоприношение Авраама» Адреа дель Сарто (1527 г.) характеризуется не иначе как «христианский Лаокоон» [54], но именно потому, что не является плодом формального подражания древним, но удачным переводом на язык христианской живописи. Другой пример – «Голова Спасителя» Аннибале Карраччи (не сохранилась), в которой «много от сына Юпитера и все-таки еще что-то от иудея» [97]. Примечательно, что Гейнзе, восхищаясь маньеристической проработкой фигуры Иоанна Крестителя, определенно чувствует в ней отзвук Лаокоона, но при этом порицает сухую академическую практику копирования антиков (290 ff).

Обсуждение «Сикстинской Мадонны» Рафаэля (ок. 1514 г.) оказывается кульминацией «Картин», поскольку оно завершается дискуссией по принципиальной для романтиков проблеме связи живописи и поэзии [98 ff]. Формальным поводом для этого разговора оказывается явная неполнота записей Луизы, которая находит себя не в состоянии выразить свои впечатления от картины. В сущности, «отсутствие Рафаэля» обедняет воображаемую галерею, создаваемую по ходу прогулки. Об особом значении этого шедевра говорит его размещение – он не висит среди других картин, но поставлен внизу на отдельном мольберте. И хотя его можно не сразу заметить, но ни в коем случае не стоит пропустить, иначе посещение музея останется незавершенным. И словно в подтверждение этого описание «Сикстинской Мадонны» перекликается с тем, что было сказано в начале об античной скульптуре – так называемой «Весталке» (римской копии греческого оригинала статуи Деметры). В обоих случаях внимание обращается на облачение фигуры, и выразительность этого пластического элемента наводит на мысль о духовной связи отдаленных эпох: «…Платье практически неотделимо от человека. Строение членов обозначается не только через прилегающее одеяние, но в форме складок выражается характер фигуры…Какая святая грация, какое добродетельное достоинство в этой позе и одеянии! Могло ли быть одно без другого? Могла ли бы внутренняя чистота скромно проявить себя иначе, чем в облачении, соответствующем нравам и приличиям?» [13-14].

«…Она лишь человеческое существо высшего порядка и…держит на руках сына так спокойно, без сколько-нибудь заметного чувства восторга или тщеславия, без гордости и без покорности…Окутывающее ее покрывало соответствует скромности девы. Одеяние скрывает ее целиком, кроме головы, шеи, кистей рук и стоп; но оно неотделимо от величественного тела, которое, хотя и укрытое, остается видимым…» [99-100].

Не исключено, что такая параллель на самом деле свидетельствует о склонности автора к консерватизму, без которого, в свою очередь, непредставима организация музея. Не должна ли воображаемая прогулка по залам галереи наводить на мысль, что каждое произведение уникально и требует бережного отношения к себе, что не может существовать непреодолимых границ между древним и современным, что искусство всегда имеет один источник образности, к примеру, мифологию, будь то античная или христианская, что, в сущности, не важно с точки зрения эстетической ценности произведения. «Валлер: Вам грозит опасность превратиться в католичку. Луиза: Равно как время от времени в язычницу. При том, что нет никакой опасности, если жрец – Рафаэль» [103]. В заключение Валлер демонстрирует искусство «превращения картин в стихи» [108], поскольку поэзия – это единственная «имеющаяся в обращении монета, на которую могут быть обменяны все духовные богатства» [21].

В поэтическом цикле Шлегеля, завершающем сочинение30, наибольшую известность получил сонет о Св. Луке, запечатлевшем, согласно легенде, образ Богоматери и считающемся покровителем художников. Этот поэтический эквивалент «Сикстинской Мадонны» оказал огромное влияние на романтический культ Рафаэля31. Увлекавшиеся искусством Возрождения и Средневековья романтики определили новые направления музейного коллекционирования XIX в., но в их текстах об искусстве чаще отражалось «влечение к внутреннему переживанию, которое основывается на малой толике действительно виденного, но в большей доле прочитанного и услышанного, на ощущении и предчувствии такого переживания, какое только предстоит»32. Несомненно, большее значение для становления исторической науки об искусстве и систематического его изучения имело непосредственное знакомство с произведениями. Еще Винкельман занимался изучением Дрезденской галереи за несколько лет до своей поездки в Италию, и эхо этих впечатлений звучит уже в его ранней работе «Мысли о подражании произведениям греческой живописи и скульптуры» (1755 г.) и в дополнениях к ним33. Во многих отношениях ни Гейнзе, ни Шлегель не были новаторами в жанре литературного описания галереи, но своими сочинениями они продемонстрировали важный принцип: только живой контакт с произведениями искусства, собранными специально для того, чтобы их изучать, позволяет проверить истинность эстетических воззрений, тогда как специальная литература оказывается устаревшей, как только сменяется научная парадигма. В связи с этим для посетителя музея, обладающего даром эмпатии, «вчувствования» в изображение, не исключается возможность самому конструировать собственную историю искусства, в соответствии со своими вкусами и горизонтом знаний. Однако концепция музея эпохи историзма имела четко выраженную дидактическую направленность, предполагавшую хронологическую упорядоченность экспонатов, в соответствии с их принадлежностью той или иной национальной школе. Впоследствии утрата эстетического релятивизма34 нередко критиковалась, а музей, как это ни парадоксально, стал восприниматься как место, где «искусство подменяется историей искусства»35. Такая ностальгия по эстетическому наслаждению – возможно, повод перечитывать «восторженного созерцателя» Гейнзе и Шлегеля, удивляясь жажде их современников «радоваться прекрасным изображениям, насыщаться ими, вбирать их в себя целиком» [17].

1 В 1798 г. собрание практически полностью было переведено в мюнхенскую резиденцию Виттельсбахов и по настоящее время находится в Баварии, большая часть живописной коллекции – в Старой Пинакотеке (с 1836 г.).

2 Об истории дрезденских собраний в рассматриваемый период см.: Heres  G. Dresdener Kunstsammlungen im 18. Jahrhundert. Dresden, 1991 и последующие издания. О рецепции картинной галереи в Германии, России и Франции см.: Alpatow  M. W. Die Dresdner Galerie. Alte Meister. Mit Beiträgen von K. Scheinfuβ und I. Danilowa. Dresden, 1966. S. 354 f.

3 «Письма» были созданы в течение 1774 – 1776 гг., во время дюссельдорфского периода жизни Гейнзе (1746 – 1803 гг.), и вскоре были опубликованы в «Немецком Меркурии», издаваемом Виландом: Heinse  W.: 1) Ueber einigt Gemählde der Düsseldorfer Gallerie. Aus Briefen an Gleim von Heinse // Der Teutsche Merkur. 1776. Bd. 4. S. 3-46; 2) Fortsetzung der Schreibens über einige Gemählde der Düsseldorfischer Gallerie // Der Teutsche Merkur. 1776. Bd. 4. S. 106-119; 3) Ueber einige Gemählde der Düsseldorfer Gallerie. An Herrn Canonicus Gleim. Fortzetzung // Der Teutsche Merkur. 1777. Bd. 2. S. 117-135; 4) Ueber einige Gemahlde der Düsseldorfer Gallerie. An Herrn Canonicus Gleim // Der Teutsche Merkur. Bd. 3. S. 60-90.

4 Первая публикация сочинения Шлегеля (1767 – 1845 гг.): Schlegel  AW. Die Gemählde. Ein Gespräch von W. // Athenaeum. 1799. Bd. 2. Erstes Stück. S. 39-151.

5 Обзор немецкоязычной традиции описания галерей XVIII-XIX вв. см.: Herding  K. « … Woran meine ganze Seele Wonne gesogen … » Das Galerieerlebnis – eine verlorene Dimension der Kunstgeschichte? // Kunst und Kunsttheorie 1400-1900. Hrg. P. Ganz u. a. Wiesbaden, 1991. S. 257-285. (Wölfenbutteler Forschungen. Bd. 48).

Мейнеке Ф. Возникновение историзма. М., 2004. С. 339.

Гете  И. В. Из «Итальянского путешествия» // Он же. Собр. Соч. В 10 т. М., 1980. Т. 9. С. 236-237.

8 Проблема соотношения выразительных возможностей слова и изображения начиная с середины XVIII в. была предметом теории искусства. Решающую роль в этой дискуссии сыграли сочинения Винкельмана, «Лаокоон, или о границах живописи и поэзии» Лессинга (1755 г.), «В какой степени могут быть описаны произведения искусства» Морица (1788 г.).

9 Для Гейнзе основа эстетического переживания – восприятие подлинного произведения. Объясняя в начале «Писем» отказ от своих планов жизнеописания Апеллеса, Гейнзе говорит о невозможности представить себе картины художника, «поскольку мы не имеем ни одной из них, поскольку мы, за исключением нескольких несущественных анекдотов, не имеем даже обстоятельных описаний их идей и композиций, поскольку до нас дошли лишь разрозненные, неясные и зачастую малопонятные сведения об их способе писать и вообще ни одного образца живописи мастеров эпохи расцвета, но лишь несколько покрытых плесенью фрагментов римских стенных росписей, исходя из которых, мы, вероятно, можем так же судить о первой, как по сегодняшнему голландцу – о картинах Рафаэля» (255). Здесь и далее в круглых и квадратных скобках указываются страницы цитируемых изданий соответственно: Bibliothek der Kunstliteratur. Bd. 2. Frühklassizismus. Position und Opposition: Winckelmann, Mengs, Heinse. Hrg. H. Pfotenhauer u. a. Frankfurt/Main, 1995 и Schlegel  A. W. Die Gemählde. Gespräch. Hrg. L. Muller. Amsterdam, Dresden, 1996.

10 Публикация писем Винкельмана Вилле и Стошу с описанием Аполлона Бельведерского (1757 г.); сообщения о Салонах в письмах Дидро к Гримму (с 1759 г.); впечатления от мангеймского собрания антиков Шиллера («Письмо одного датчанина», 1785 г.).

11 Этими словами Гейнзе выражает необходимость эмансипироваться от духа академической критики (Р. де Пиля, Ж. Декампа, А. Фелибьена), а также намекает на свое негативное отношение к обучению будущих художников в академиях. См.: Gaehtgens T. W. Heinse und die Franzosische Kunst // Wilhelm Heinse – Der andere Klassizismus. Hrg. M. Bernauer u. a. Mainz, 2007. S. 64-69.

12 По Гейнзе, красота имеет двойственную природу и бывает «метафизической», обусловленной свойствами прекрасного и совершенного произведения, и «зримой», предполагающей талант воспринимающего субъекта. Эта идея заимствована у Ю. Риделя, чьи труды – «Теория изящных искусств» (1767 г.) и «Письма о публике» (1768 г.) – оказали значительное влияние на формирование эстетических воззрений Гейнзе. См.: Terras  R. Heinses Ästhetik. München, 1972. S. 28 ff.

13 «И так следовало бы сблизить искусства друг с другом и отыскать переходы из одного в другое. Скульптура, возможно, сблизилась бы с картинами … картины воплотились бы в поэзию, поэзия в музыку … торжественная музыка в церкви вознеслась бы однажды ввысь подобно храму» [20].

14 Своеобразный пандан диалогам А. Шлегеля составил «Разговор о поэзии» Фр. Шлегеля (1800 г.), а появившиеся вскоре «Описания картин из Парижа и Нидерландов» (1802 – 1804 гг.) содержат прямые отсылки к ряду дрезденских картин и формально адресованы некоему «другу в Дрездене». См.: Шлегель  Ф. Эстетика. Философия. Критика. М., 1983. Т. 1-2.

15 Имеется в виду сочинение Форстера «Взгляд на Нижний Рейн, Брабант, Фландрию, Голландию, Англию и Францию в апреле, мае и июне 1790», в котором речь также идет о ряде художественных собраний. См. в: Forster  G. Samtliche Schriften, Tagebucher, Briefe. Neunter Band. Ansichten vom Niederrhein, von Brabant, Flandern, Holland, England und Frankreich im April, Mai und Junius 1790. Berlin, 1958.

16 В целом, очерки Дидро охарактеризованы Луизой как «блестящие», но их автор критикуется за то, что «он озабочен не столько точностью и простотой характеристики, сколько эффективностью и развлекательностью изложения» (Цит. по: Дмитриев  А. С. Романтическая эстетика Августа Вильгельма Шлегеля. М., 1974. С. 31).

17 Шлегель участвовал в подготовке его масштабного труда «История изобразительных искусств от их возрождения до новейших времен» (1798 г.), ориентированного на энциклопедическую традицию позднего Просвещения и отвечающего требованиям университетской науки своего времени.

18 В гуманистической культуре XVI – XVII вв. классическими образцами считались экфрасисы античных авторов, к XVIII в. современные типы описания мобилизовали потенциал художественного слова, и лишь к середине XIX в. вырабатывается научный аппарат исторической критики. См.: Pfotenhauer  H. Winckelmann und Heinse. Die Typen der Beschreibungskunst im 18. Jahrhundert oder die Geburt der neueren Kunstgeschichte // Beschreibungskunst – Kunstbeschreibung. Ekphrasis von der Antike bis zur Gegenwart. Hrg. G. Boehm und H. Pfotenhauer. Munchen, 1995. S. 313-330; Rosenberg R. Von der Ekphrasis zur wissenschaftlichen Bildbeschreibung: Vasari, Agucchi, Felibien, Burckhardt // Zeitschrift fur Kunstgeschichte. 1995. Bd. 58. S. 297-318. О «диалогической природе» экфрасиса: Брагинская  Н. В. Генезис «Картин» Филострата Старшего // Поэтика древнегреческой литературы. М., 1981. С. 224-289.

19 Karsch  G. J. Ausfuhrliche und gründliche Specification derer vortrefflichen und unschätzbahren Gemählden, welche in der Galerie der Churfürstl. Residentz zu Düsseldorff in grosser Menge anzutreffen seynd. Düsseldorf, 1719; Catalogue des tableaux qui se trouvent dans les Galeries du Palais de S.A.S. E. Palatine à Dusseldorf. Mannheim, 1756.

20 Pochat  G. August Wilhelm Schlegel als Vorlaufer einer hermeneutischen Kunstgeschichte // Problemi di metodo: Condizioni di esistenza di una storia dell’arte. Congresso internazionale di storia dell’arte 1979. Bologna, 1982.

21 В «Ардингелло» Гейнзе описывает ожидание любовного свидания в венецианской церкви Сан Джованни э Паоло: «Чтобы скоротать время, я попросил откинуть занавес с картины божественного Тициана, где разбойник убивает Петра-мученика, спутник его бежит прочь, а два прелестных мальчугана в виде ангелочков парят в древесных ветвях среди восхитительного ландшафта … Наконец, она появилась, и, бедный Тициан, как скоро ты был забыт! О, искусство! Каково бы то ни было, склонись перед природой!» Гейнзе  В. Ардингелло и блаженные острова. М.; Л., 1935. С. 151-152.

22 Boehm  G. Anteil. Wilhelm Heinses «Bildbeschreibung» // Kunstliteratur als Italienerfahrung. Hrg. H. Pfotenhauer. Tübingen, 1991. S. 37.

23 Анкерсмит  Ф. Возвышенный исторический опыт. М., 2007. С. 385.

24 Waetzoltd  W. Deutsche Kunsthistiriker. 2. Aufl. Berlin, 1965. S. 130. Библиография, посвященная этому аспекту творчества Гейнзе, довольно обширна, см.: Dönike  M. Von Dichtern und Vögeln. Anmerkungen zu Heinses Reproduktionsästhatik // Wilhelm Heinse – Der andere Klassizismus. Hrg. M. Bernauer u. a. Mainz, 2007. S. 79-80. Anm. 14.

25 ««Ардингелло» при всей своей чувственной энергии, при всем своем пламенном колорите, все же остается чувственной карикатурой без истинной правды и без эстетического достоинства. Все же это произведение навсегда останется замечательным образцом самого высокого, почти поэтического взлета, какого только способна достигнуть страстность сама по себе». См.: Шиллер Ф. О наивной и сентиментальной поэзии // Он же. Собр. соч. в 7 тт. М., 1957. Т. 6. С. 437.

26 Для Гейнзе нет разницы, что описывается – живописный образ или его прототип в своем естестве, поскольку оба они в равной степени способны возбуждать эстетическое чувство. Отсюда следует, что если художником натура передана с точностью, то картина не может не вызывать в зрителе восторженного чувства. Ср., напр., описание венецианской девушки и «Мадонны» Рафаэля в Фолиньо. См.: Гейнзе.  В. Ук. соч. С. 152, 479.

27 Совершенство достигается тогда, когда «многообразный дух слился в едином целом, как различные цвета в солнечном луче … По одной лишь идее, единству в многообразии, стремлению натуры к подлинной жизни, можно судить о молодом художнике, станет ли он великим» (273).

28 Osterkamp  E. Der Maler der Gestalt. Wilhelm Heinse und Raffael // Wilhelm Heinse – Der andere Klassizismus. Hrg. M. Bernauer u. a. Mainz, 2007. S. 165-188.

29 Carrier  D. Remembering the Past: Art Museums as Memory Theatres // The Journal of Aesthetics and Art Criticism. 2003. Vol. 61. № 1. P. 62.

30 Предметом послужили не только картины дрезденской галереи, но и картины из дюссельдорфского собрания, среди них описанные Гейнзе «Иоанн Креститель» да Вольтерра и «Вознесение Марии» Рени (1642 г.). Примерно в то же время «Жертвоприношение Авраама» дель Сарто становится источником поэтического вдохновения – посвященный картине сонет опубликован в 1800 г. в отдельном стихотворном сборнике Шлегеля.

31 В описании дрезденской галереи Каруса, выдержанном в духе позднего романтизма, «Сикстинская Мадонна» буквально затмевает все остальное: Carus  CG. Betrachtungen und Gedanken von auserwahlten Bildern der Dresdner Galerie. Dresden, 1867. О рецепции созданного немецким романтизмом образа Рафаэля, см.: Schröter  E.: 1) Raffael Kult und Raffael-Forschung. Johann David Passavant und seine Raffael-Monographie im Kontext der Kunst und Kunstgeschichte seiner Zeit // Römisches Jahrbuch. 1990. Bd. 26. S. 303 397; 2) Raffael und der Heilige Lukas. August Wilhelm Schlegels «Legende vom Heiligen Lukas»: Wirkung und Quellen: Kunstgeshichte und Poesie im Dialog // Zeitschrift fur Kunstgeschichte. 1999. Bd. 62. S. 418-431; Osterkamp  E. Raffael-Forschung von Fiorillo bis Passavant // Studi germanici XXXVIII. 2000. S. 403-426.

32 Михайлов  А. В. О Людвиге Тике, авторе «Странствий Франца Штернбальда» // Он же. Обратный перевод. М., 2000. С. 192.

33 Heres G. Winckelmanns Beschreibung der Dresdener Gemäldegalerie // Dresdener Kunstblatter. 1988. Bd. 32. T. 3. S. 66-72. Винкельман не решился опубликовать «Описание замечательнейших картин Дрезденской галереи», эти заметки были опубликованы после его смерти. См.: Winckelmann  JJ. Kleine Schriften, Vorreden, Entwürfe. Berlin, 1968.

34 В лекциях Шлегеля есть следующее высказывание: «Каждое произведение искусства должно рассматриваться со своей собственной точки зрения; ему не нужно достигать никакой абсолютной вершины, оно совершенно, если оно лучшее в своем роде, в своей сфере, в своем мире; и таким образом объясняется, как оно может быть одновременно членом в бесконечном ряду прогрессов и все же самим по себе удовлетворительным и самостоятельным» (Цит. по: Pochat  G. Opt. cit. S. 49).

35 Жильсон  Э. Живопись и реальность. М., 2004. С. 309.





Скачать 273.33 Kb.
оставить комментарий
Дата16.10.2011
Размер273.33 Kb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

Рейтинг@Mail.ru
наверх