Глеб Булах радость жизни. Тюрьма. Записки инженера, часть вторая Публикация А. Г. Булаха Санкт-Петербург 2008 icon

Глеб Булах радость жизни. Тюрьма. Записки инженера, часть вторая Публикация А. Г. Булаха Санкт-Петербург 2008



Смотрите также:
Глеб Булах мгновения жизни стремительной записки инженера, часть четвёртая Публикация А. Г...
Глеб Булах ссылка. В армии в иране записки инженера, часть третья Публикация А. Г...
“Санкт-Петербург – Гастро-2008”...
“Санкт-Петербург – Гастро-2008”...
“Санкт-Петербург – Гастро-2008”...
Тексты лекций Санкт-Петербург 2008 Одобрено и рекомендовано к изданию Методическим советом...
Книга пятая
«Алетейя», Санкт-Петербург, 2011...
04. 09. 2008 нтв: Новости (Санкт-Петербург) // Сегодня в «Ленэкспо» открылся форум...
Программа III всероссийской научно-практической конференции 25 26 февраля 2006 года...
Филологические записки: материалы герценовских чтений...
Юридический институт (Санкт-Петербург) А. М...



страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   10
вернуться в начало
скачать
^

НА ПЕРЕПУТЬЕ


Из Волгобалтстроя я возвращался после работы в нашу коммунальную квартиру, ставшую для меня опустевшей с тех пор, как Люся увезла из неё Кирюшу и Андрюшу и мне некому было рисовать забавные картинки, не с кем было поиграть и понянчиться. Я много читал, но всё же долгие вечера проводить в своём одиноком кабинете было скучновато. И я чаще прежнего навещал маму, жившую в одной из комнат нашей прежней квартиры, часто бывал у Тани, где вечерами собирались винтёры. И, конечно, очень часто посещал кино и театры, но всё в одиночку.

Заходил я иногда к дяде Мите, пережившему несколько лет тому назад две тяжёлые травмы, выбивших его из колеи. До этого дядя Митя пил вино очень редко, только на званых вечерах, а теперь даже на лекции в Путейский институт он иногда приходил не вполне трезвым. Об этом знала дирекция, знавшая также и о том, чем это было вызвано и что привело к такому состоянию всеми уважаемого профессора, одного из старейших работников института, всеми высокого любимого за знания и педагогический талант.

Дядя Митя женился поздно – в годы гражданской войны, когда ему было сорок лет. До этого он жил холостяком вместе с матерью, моей бабушкой Таней в её громадной квартире. Бабушка Таня была крепостной до её замужества за богатым приказчиком Яковом Акимовым-Перетцом. Они построили собственный многоэтажный дом на Забалканском проспекте (теперь - Московский пр., 1). Дядя Митя был очень умный и остроумный человек, хороший инженер-практик и очень ценный преподаватель в Институте путей сообщения. Но на лице у него были родимые пятна на щеках и на подбородке, и, наверное, именно это помешало ему жениться в более раннем возрасте.

Холодной и голодной зимой 1918-1919 годов, когда обогреть громадную квартиру бабушки было невозможно, её дочери, в их числе моя мама, решили перевезти бабушку поближе к себе и поселить её в маленькой квартирке, которую легко было бы обогреть, поставив буржуйку. Трамвай в ту зиму почти бездействовал. Ездить к бабушке на её прежнюю квартиру дочерям было очень трудно и сложно, а после переезда можно было ежедневно бывать у неё и приносить ей еду, купленную у мешочников.

Дядя Митя остался один в семикомнатной квартире, в которой царил лютый холод. Вот тогда-то ему и улыбнулась фортуна. Кроме института, он работал в Управлении Свирьстроя, где в канцелярии начальника познакомился с молоденькой двадцатилетней машинисткой и стал бывать у неё дома – в семье её родителей-поляков, по-видимому, благосклонно относившихся к новому знакомству и считавших его подходящим женихом, несмотря на его родимые пятна.

И вот в конце зимы 1918-1919 годов стало известно о свадьбе. Я был шафером у дяди Мити в церкви, находившейся на «Двенадцатой роте», возле дома невесты. Вскоре молодые оставили прежнюю квартиру на Забалканском и переехали в квартиру родителей Елены Викентьевны, после того как родился их первенец Митюша и незадолго до того, как родители Елены Викентьевны оптировались на свою родину в Вильно. Там на «Двенадцатой роте» Измайловского полка дядя Митя зажил новой для него счастливой семейной жизнью с заботливой любящей женой и горячо любимым сыном.

А теперь каждый раз, уходя от дяди Мити, одиноко сидящего в их прежней столовой, где раньше всегда бывало так весело и оживлённо, я от грустных мыслей о его судьбе постепенно переходил к размышлениям о неустроенности своей собственной жизни и о своём собственном одиночестве.

Моей семейной жизни, на первый взгляд, можно было бы даже позавидовать. Двое любимых сыновей, оба здоровенькие, хорошенькие мальчуганы. Обожающая их бабушка, моя мама, заботящаяся о них, ходящая с ними на прогулки (пока Люся не увезла их в Мартышкино). Жена с высшим образованием, толковый инженер, работавшая до отъезда на стройку во Всесоюзном научно-исследовательском институте гидротехники. Сам я – хорошо оплачиваемый доцент и одновременно старший инженер Волгобалтстроя. У нас прекрасные две комнаты с центральным отоплением в большой коммунальной квартире, бывшей прежде собственностью тёти Лизы, за которой теперь остались две комнаты из восьми. Никаких хозяйственных забот – няня Нюша всё время с сыновьями, кухарка Дуня по карточкам выкупает продукты, ходит на базар, стряпает, убирает.

И между мной и Люсей никаких поводов для распрей из-за супружеской неверности или из-за ссор с моими родными. Казалось бы, что ещё нужно, чтобы быть счастливым? И в те годы я не понимал, что же меня тяготит, чем вызывается сознание неустроенности личной жизни и отсутствие того состояния счастья и уюта, которого так жаждет большинство людей.

Мне уже исполнилось тридцать три года. Когда-то, не только из книг, но и от своих родителей, я слышал, что это критическая пора жизни. У моих родителей этот роковой возраст прошёл незаметно, без каких-либо жизненных кризисов. Что касается меня, то мне уже шёл тридцать четвёртый, но ничего критического в жизни не случилось, и ничего переломного я не ожидал, а только постоянно чувствовал неудовлетворённость в личной жизни.

Так я встретил лето 1934 года, неожиданно для меня ставшее поворотным в моей жизни.

^

ПЕРВЫЕ ШАГИ МОЛОДОГО ПРЕПОДАВАТЕЛЯ


Я уже писал, что в самом начале 1930 года я начал читать лекции и вести практические занятия по строительной механике в Ленинградском Автомобильно-дорожно-строительном институте (ЛАДИ), куда я был принят на должность ассистента. Институт этот ещё совсем молодой, только что отпочковавшийся от Института инженеров путей сообщения. В первый же год первой пятилетки возник острый недостаток технических кадров для индустриа­лизации страны. Было решено организовать новые, специализированные институты на базе старых.

В двадцатых годах в Ленинграде было всего лишь шесть гражданских высших технических учебных заведений, и среди них - Институт инженеров путей сообщения, готовивший специалистов для всех видов транспорта, даже для авиации, вернее, для строительства аэродромов. Инженеры-путейцы работали во всех областях строительства, строили железные дороги и мосты, шлюзовали реки, сооружали гидроэлектрические станции, возводили гражданские сооружения, и, более того, строили даже плавучие сооружения и суда технического флота. Те путейцы, которым механизмы были привлекательнее, чем строительство сооружений, специализировались на "тяге", и из их среды выходили проектировщики и строители паровозов и электровозов. Даже мне самому, несмотря на ещё небольшой инженерный стаж, пришлось работать в самых различных областях строительства – на Свирьстрое проектировщиком, на Октябрьской железной дороге - строителем мостов, в Ленсудтресте - строителем железобетонного плавучего дока, в Грузии - проектировщиком цементного завода и корпусов чайных фабрик.

В конце 1929 - в начале 1930 года мой родной Путейский институт распался на четыре совершенно самостоятельных института - инженеров железнодорожного тран­спорта, инженеров водного транспорта, инжене­ров гражданской авиации, автомобильно-дорож­ный институт (ЛАДИ). Для ЛАДИ отвели помещение на юж­ной окраине города в бывшей Чесменской богадельне.

Новые институты были созданы, а преподавательских кадров для них не хватало. Из этого тяжелого положения был найден вы­ход - опытным старым профессорам было поручено заведование кафедрами в нескольких новых институтах, с тем, чтобы они не только читали лекции, но и готовили себе смену из новичков, привлечённых из проектных и строительных организаций. Так, и моему дяде, Дмитрию Яковлевичу Акимову-Перетцу, пришлось помимо своей основной работы в старом Путейском институте заведовать кафедрами строительной механики и сопротивления материалов в трёх институтах, в том числе и в Автомобильно-дорожном. В него-то он меня и устроил на должность ассистента по совместительству, а моя основная работа была на Судоверфи. Кроме меня в ЛАДИ начали работать такие же, как и я, новички в области преподавания – А.А.Лебедев, М.О.Эпштейн, уже немолодые инженеры с солидным стажем проектировщиков и строителей, а также недавно окончившие институт и не имеющие опыта инженеры Ю.А.Нелькин и С.Е Шаволов.

Такие же новички в преподавательском деле были дядей Митей набраны и в два других новых института - в Водный инсти­тут и в Институт гражданской авиации.

Опыт инженера-расчётчика у меня был. Но одно дело - практическое знакомство с во­просом, и совсем другое - преподавание даже того, что хорошо знакомо практически. Опыт преподавателя у меня, правду говоря, тоже был, но очень небольшой и совсем не в той области, в кото­рой я начал теперь работать. Ещё в первый год своего инженерства я несколько месяцев по совместительству преподавал ал­гебру в средней школе. Потом вёл практические занятия по высшей математике в одном из технику­мов. А теперь мне надо было преподавать уже в высшем учебном заведении и притом не только вести практические занятия, но и читать лекции.

Нашему заведующему кафедрой физически невозможно было самому читать лекции в четырёх институтах и потому, он, оставив за собой общее руководство, перепоручал чтение лекций своим подчинённым. Так мне, а также А.А.Лебедеву и М.О.Эпштейну пришлось свою педагогическую деятельность начинать сразу же с чтения лекций, что было не так то легко.

Всё лето я понемногу готовился к предстоящей роли лектора, а с октября, когда начались занятия, уже к каждому занятию го­товился основательно. И всё же каждый раз, едучи на лекцию и мысленно повто­ряя, что надо было изложить студентам, я с ужасом убеждался в том, что забыл всё, что накануне так тщательно подготовлял. Выводы теорем, последовательность изложения, всё это вылетало из головы, пока я ехал в автобусе, и я проклинал себя за то, что принял предложение дяди Мити начать преподавать во ВТУЗ’е. Что делать? Нельзя же, начав чтение лекции, остановиться у доски с мелом в руках с открытым ртом и вытаращенными глазами, не зная, что сказать больше. Недопустимо же, читая лекцию, загляды­вать в конспект или в учебник, да и поможет ли это тому, кто не знает, что и как надо говорить на лекции. Нет, если случится такое (а во взволнованном воображении "такое" неизбежно должно было случиться), единственный выход - честно признаться в своей, неподготовленности, и, уйдя из аудитории, навсегда распро­щаться с карьерой педагога. Так будет и честнее и не так позор­но, как оставаться во ВТУЗ’е в должности лектора, не умеющего сказать на лекции то, что надо сказать. С такими мыслями и в са­мом угнетённом состоянии духа я входил в институт и с отчая­нием в душе шёл в аудиторию. А там чувство неуверенности и страха как-то незаметно для меня пропадало...

Мало-помалу эти страхи перед каждой лекцией начали исче­зать, постепенно я научился овладевать своими нервами и сделался профессиональным преподавателем. И уже с января 1931-го года перешёл на штатную работу доцента в ЛАДИ, оставив Судопроверфь.

После первого года работы в ЛАДИ мне было предложено на­писать учебник для дорожников-мостовиков по сопротивлению материалов и строительной механике. С большим интересом я принялся за эту работу, и за три года были выпущены в свет три моих учебника по сопротивлению материалов, по неразрезным балкам и по расчёту рам. За это время были опубликованы и две моих небольших работы по расчёту сжатых железобетонных стержней.

Моя активность в этом направлении не осталась незамечен­ной, и уже в конце 1931-го года приказом директора института меня произвели в ранг профессора и по­ручили быть заместителем заведующего кафедрой. Такое звание было свя­зано с очень существенным увеличением зарплаты. Но когда в конце 1938-го года мне предложили заполнить анке­ты для представления в Москву в ВАК ходатайства о присвоении мне учёного звания профессора, я наотрез отказался от такого представления. Слишком высоко в моих глазах всегда было звание "профессор", чтобы претендовать на него тогда. Так и остался на всю жизнь доцентом...

Одновременно со мной были представлены к званию профессора трое моих коллег, бывших заместителями Д.Я. Акимова-Перетца в других институтах. Только один из них, Н.Митинский, заместитель в институте Гражданской авиации, не постыдился такого представ­ления, хотя даже не имел ещё печатных трудов. Двое других - доценты Перелечин и Соболев, у каждого из которых было по одному опубликованному учебнику, также как и я, отказались претендовать на звание профессора, не считая себя достойными этого. Результат был для них такой же, как и для меня, - доцентами они и прожили всю жизнь. Зато Митинский получил звание про­фессора, и это обеспечило ему почёт и покой на всю жизнь, осо­бенно в послевоенное время, когда никто уже не помнил истории присвоения профессорских званий в начале тридцатых годов.

В первой половине тридцатых годов в высшей школе было много такого, что теперь кажется диким и непонятным. Бесконечные искания новой методики преподавания для обеспечения всё более и более многочисленных выпусков специалистов приводили иногда к невероятным результатам. Достаточно вспомнить о печальной памяти бригадно-лабораторном методе. Изобретатель этого, с позволения сказать, метода считал, что в нашу эпоху индивидуа­лизм должен уступать коллективизму. Это уже вошло в жизнь на селе, где вместо индивидуальных хозяйств повсеместно появились колхозы. Высшая школа не должна отставать от передовых идей нашего времени. И на этом основании преподавателям предлага­лось каждую студенческую группу разбить на две-три бригады, по 10-12 человек в каждой. При проверке усвоения курса не к чему опрашивать каждого студента по отдельности. Достаточно всей бригаде задать вопрос и выслушать ответ бригадира или того студента, которому бригадир поручит отвечать. Такая бесе­да и должна была полностью заменить устаревшую систему зачётов и экзаменов. Бесполезно было возражать против директив сверху и введе­ния на практике этого метода. Мы, конечно, не возражали, но по мере возможности проверяли знания студентов старыми испытанными методами, дожившими до сего времени, пережившими не успевший расцвести бригадно-лабораторный метод.

Острая потребность в специалистах для грандиозного плана индустриализации страны вызвала и другие формы обучения. Так, например, одно время во всех ВТУЗ’ах появились, так называемые, парттысячники, студенты из числа партийных работников в той или иной области народного хозяйства. Предполагалось, что эти люди хорошо знакомы с практикой той отрасли техники, в которой они работали, и что теперь в высшей школе им требуется лишь немного дополнить свои знания, причем за очень короткий срок. К таким парттысячникам прикрепляли индивидуальных преподавате­лей и профессоров и те со своими учениками иногда, немало по­мучились. Встречались среди этих учеников люди, может быть и очень ценные как партработники, но не имеющие даже законченного среднего образования. Их тянули изо всех сил, до пределов снижая требования к фактическим знаниям, и доводили их до последней формальности - защиты дипломного проекта и выдачи диплома ин­женера.

Один или два года мне пришлось читать лекции в группе по­вышения квалификации дорожных техников. Эта работа приносила мне много удовлетворения, так как слушатели уже имели среднее техническое образование и опыт практической работы, и потому то, что я им читал по строительной механике, большинство из них усваивало так, как следует, и слушание лекций на самом деле повышало их квалификацию. Все эти слушатели были молодыми людьми примерно того же возраста, что и я, и потому с ними сложились более простые и товарищеские отношения, чем со студентами, пришедшими в институт из средней школы. Много среди них было кавказцев - грузин и азербайджанцев, что мне особенно было приятно, так как Кавказ, его жители, их уклад жизни и характер мне уже давно полюбились. Впоследствии, через много лет я встречал этих моих учеников и в Средней Азии и на Кавказе, и эти встречи всегда были радостными и для меня и для моих бывших учеников. Как-то во время войны я по делам службы оказался в глу­хом азербайджанском городке Нуха и там зашел в местный дорожный участок. В кабинете начальника участка - инженера Агаева я увидел себя на групповом снимке выпускников курсов повышения ква­лификации. Под моим портретом (с совсем ещё юным лицом) была подпись "профессор Булах". Сразу вспомнилось, как мне совестно становилось каж­дый раз, когда меня называли незаслуженным именем профессора.

Годы работы в ЛАДИ были для меня, как для преподавателя и инженера, очень ценными. За это время я постиг тайны лекторско­го мастерства и сделался автором трёх учебников. Работа в ЛАДИ оставляла достаточно времени и для научно-исследовательской ра­боты и для вечерней работы по совместительству в ряде организаций, заказывавших проекты для выполнения их "на дому".

Очень длительными бывали летние отпуска, так как студентов ежегодно на три-четыре месяца отсылали на дорожную практику. А это предоставляло возможность летом надолго уезжать на юг. Однажды в 1932-м году я провёл в Сочи и в туристских походах по Причерноморью больше трёх месяцев и возвратился в Ленинград к началу занятий лишь в октябре.

В 1933-34-м учебном году вместо Д.Я.Акимова-Перетца заведующим нашей кафедрой был назначен профессор В.А.Гастев, отношения с которым у меня не наладились и с каждым днем ухудшались. Это и побудило меня оставить ЛАДИ и перейти на работу в Военно-механический институт (ВМИ), где и с заведующим кафедрой профессо­ром О.А.Ривошем и со всеми сотрудниками у меня сложились очень хорошие и товарищеские отношения. Военно-механический институт был расположен в центре города вблизи от проектной организации "Волгобалтстрой", в которой я с 1933-го года начал работать как штатный сотрудник в течение всего рабочего дня. То, что ЛАДИ находился на да­лёкой городской окраине, очень осложняло уходы из Волгобалтстроя для чтения дневных лекций. С переходом в Военно-механи­ческий институт отлучки для чтения лекций стали безболезнен­ными.

В Военно-механическом институте моя работа ограничивалась преподаванием только курса сопротивления материалов. Гораздо более интересная для меня как для инженера-строителя строительная механика в учебных планах этого института отсутствовала, так как институт готовил инженеров для военной про­мышленности, для заводов, изготовляющих артиллерийские орудия, миномёты и пр. Поэтому преподавание в этом институте понемногу начало для меня теперь терять ту прелесть, какую имело, когда я читал лекции будущим строителям, когда любой теоретический вопрос я мог оживить иллюстрацией из своей собственной практики. Но если чтение лекций становилось для меня всё менее и менее интересным, то работа в лаборатории даже при про­хождении со студентами лабораторной практики была для меня и интересной и полезной, так как лаборатории ВМИ были прекрасно оборудованы новейшими испытательными машинами. А вскоре после начала моей работы во ВМИ при лаборатории испытания материалов начали устраивать рентгеновскую установку. Это было новинкой для Ленинграда, так как до того времени в ленинградских ВТУЗ’ах подобных установок не было.

В устройстве рентгеновского кабинета, в налаживании его работы и в первых испытаниях с громадным интересом принимали участие все сотрудники кафедры, и я в том числе. К несчастью незнание правил техники безопасности в самом же начале эксплуатации нашей рентгеновской установки привело к смерти одного из сотрудников института. Рентгеновская установка, находившаяся в лабора­тории на первом этаже, была закрыта экранами, защищающими лаборантов от воздействия смертоносных лучей. Но над установкой таких экранов почему то не было, может быть, потому, что над ней было междуэтажное перекрытие, и о том, что лучи могут его пробить и попасть во второй этаж, никто не догадался. Как раз над установкой, на втором этаже был стол заместителя директора по хозяйственной части. Он был фотолюбителем и нередко приносил в институт для проявления только что заснятые фотопластинки и прятал их у себя в письменном столе. С некоторого времени все принесённые им пластинки, при проявлении оказыва­лись до черна засвеченными. Заместитель директора не мог понять причи­ну этих неудач и жаловался сослуживцам на исключительно скверное качество фотопластинок, выпускаемых промышленностью. Никто из тех, кто знал о порче пластинок, не подозревал о действительной причине их засвечивания, пока заместителя директора не уложили в госпиталь на операцию. У него был обнаружен рак в ряде органов нижней части тела. Операция не помогла, и несчастный скончался вскоре после операции. Только тогда кому-то пришла в голову мысль о том, что виновником смерти были страшные лучи. Проверка показала, что эта догадка была правильной, и тогда экраны устроили и над рентгеновским аппаратом.

А уже через несколько лет после этого, после возвращения института из эвакуации, от какой-то загадочной формы рака умер начальник лаборатории доцент А.Н.Макаров. Вернувшись из эвакуации, Александр Николаевич принялся за восстановление всего оборудования лаборатории, частично разрушенного за годы блокады. Вероятно, работая над восстановлением рентгеновской установки, он пренебрёг каким-нибудь правилами техники безопасности и получил смертельную дозу облучения. Слава Богу, что я с этой злосчастной установкой имел очень мало дела и от неё не пострадал. К тому же, в Военно-ме­ханическом институте я проработал всего лишь два года, так как преподавательская работа начала мне надоедать всё больше и больше. Уже не было той прелести новизны в преподавании, как это было в ЛАДИ. Уже из года в год приходилось повторять одно и то же, слышать одни и те же вопросы студентов, видеть одни и те же ошибки на экзаменах и зачётах. Ничего творческого и созидательного в преподавательской работе я уже не видел, и я томился и жаж­дал настоящей инженерной кипучей и созидательной деятельности. И потому, когда весной 1936-го года меня пригласили на должность главного инженера строительства доков в Херсоне, я не задумываясь оставил Военно-механический институт и уехал из Ленинграда, чтобы строить первые на Чёрном море плавучие железобетонные доки.




оставить комментарий
страница4/10
Дата15.10.2011
Размер1,33 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   10
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Документы

наверх