3. Проза писателей традиционалистов (ПТ) (неоклассическая проза) Представители icon

3. Проза писателей традиционалистов (ПТ) (неоклассическая проза) Представители



Смотрите также:
Проза и стих. Ритм. Размер. Метр. Рифма. Строфа. Поэзия и проза...
Художественная проза российских писателей...
В небольшой лагуне под названием детская литература веселились, играли и пели живые...
Программа курса литературное чтение н. А. Чуракова 1 класс (40 ч) Стихи и проза...
Художественная проза современных российских писателей...
«О войне придумывать не надо…»: Вячеслав Кондратьев и его «ржевская» проза...
Проза Д. И. Фонвизина в истории русского литературного языка...
Учебно-методическое пособие к авторскому спецкурсу Бишкек 2011...
Суфийские мотивы и образы в современной мировой литературе...
Кабардинская проза 1920-1930-х годов: национальные истоки, специфика формирования жанров...
Методические рекомендации к циклу литературных бесед «Эхо войны и память сердца»...
Американская поэзия и проза 19- начала 20 века...



скачать
3. Проза писателей традиционалистов (ПТ) (неоклассическая проза)

Представители: В. Астафьев, В. Распутин, Б. Васильев, А. Приставкин, В. Бюлов, Л. Бородин, Вл. Маканин и др. Обращаются к социальным и этическим проблемам в жизни, исходя из реалистической традиции. Наследуют учительскую, проповедническую направленность русской классич-й лит-ры. Пытаются создать картину происходящего, осмыслить его.

Жизнь социума явл-ся главным содержанием, в текстах преобладает общественная, общинная иерархия ценностей, характерных для русской литературы.

Эта проза постоянно обращается к «вечным» ценностям, «последним» вопросам жизни – о смысле сущ-я, добре и зле, счастье; в ней помимо новых гуманистических идеалов утверждается христианская мораль, обретение нравственных основ, однако в отличие от ст. лит-ры 19в. В прозе традиц-в очевиден примат идеи над художественностью, часто можно встретить неприкрытую тенденциозность, открытую публицистичность. Смысл жизни составляет часто мучительную проблему этой прозы, поэтому герои могут быть наделены активной жизненной позицией, принимать идею служения людям как важнейшую, брать на себя роль нравственного судьи. Формы отношения между автором и героем могут быть различны. Герой может быть противопоставлен автору или близок ему по мировосприятию , но может быть и некий знак равенства между автором и героем, может происходить идентификация – биограф-я, реальная или условно-худ-я. В прозе ПТ можно выделить 2 стиля, течения: 1. Худ-е публицистическое; 2. Философское. Можно заметить и некоторые тенденции: -неосентименталистскую; -неопочвеническую; -неонатуралистическую; -неоромантическую и др.


7. «Другая» проза (ДП)(альтернативная, проза литература новой весны)

Представители: Сергей Каледин, Михаил Кураев, Татьяна Толстая, Виктор Ерофеев, Вячеслав Посцух, Леонид Гаврушев, Людмила Петрушевская, Олег Ермаков и др.

ДП стала своеобразной отрицательной реакцией на глобальные претензии официальной литературы, поэтому в ней другие ситуации и приемы. К.п. внешне индифферентна к любому идеалу - нравственному, социальному, политическому; идеал либо подразумевается, либо присутствует на втором плане. Авторская позиция в ДП практически не выражена, для писателя важно изображать реальность как бы надобъективно(как есть). Отказывается от устойчивой традиции русск-й лит-ры воспитывать, проповедовать, поэтому автор порывает с традицией диалога автор-читатель; он изобразил и устранился. Автор изображает разрушенный, трагический быт, в кот-м царит случайность, абсурд, кот-й управляет судьбами людей и именно в быту переживает осознание себя герой. Обращение к предшествующим культурам явлено как ироническое переосмысление, а не как следование традициям. В ДП необычайно велика роль времени, оно может выступать как самостоятельный художественный образ(«Ночь» Петрушевская). Это время – безвремение оставляющее пробел между датами, время абсурдирует жизнь человека, делает его заложником бесцельного существования, которое становится буднями. Пространство в ДП к.п. четко определено и ограничено, но всегда реально. Много черт, признаков конк-го города, страны, привычек, быта. В ДП можно выделить 3 течения: 1. Историческое, в кот-м события истории показаны не под идеологическим углом зрения, а как бы отстраненно, судьба человека не пафосна, а обычна. Большая история заменяется малой историей(Михю Кураев «Капитан Дикштейн»). 2. Натуральной течение, или Жестокий реализм. Генетически восходит к жанру физиологического очерка с его откровенным и детальным изображением негативных сторон жизни, «дна» жизни( Людм. Петрушевская «Свой круг», Сергей Каледин «Смиренное кладбúще»). В изображении негативных сторон жизни в ДП заметную роль сыграла т.н. женская проза, своеобразными манифестамиеё стали коллетивные сборники «Непомнящие зла» 1990, «Чистенькая жизнь» 1990. 3. Иронический авангард. Ироническое отношение к действительности, когда жизнь похожа на анекдот, парадокс абсурд(Генад. Головин «День рождения покойника», Вяч. Пьецух «Новая Моск-я философия»). Иронический авангард стал предтечей ПМ и ряд писателей, кот. писали в этот период автоматически попадали в цех постмодернизма. Тема маленького человека.


^ 9. Женская проза (ЖП)

Представители: Светлана Василенко, Марина Полей, Ирина Полянская, Людмила Петрушевская, Татьяна Толстая, Валерия Нарбикова, ЛюдмилаУлицкая, Виктория Токарева, Ольга Славникова, Дина Рубина, Галина Щербакова и др. Относится к одному из течений «другой» прозы(Натуральной течение, или Жестокий реализм), которое генетически восходит к жанру физиологического очерка с его откровенным и детальным изображением негативных сторон жизни, «дна» жизни( Людм. Петрушевская «Свой круг», Сергей Каледин «Смиренное кладбúще»). В изображении негативных сторон жизни в ДП т.н. женская проза сыграла заметную роль, своеобразными манифестамиеё стали коллетивные сборники «Непомнящие зла» 1990, «Чистенькая жизнь» 1990.. Важнейшая черта – в ней «чернушный» хаос и повседневная война за выживание, к.п. разворачивается вне особых социальных условий – напротив она отражает кошмар внутри нормальной жизни, любовных отношений, семейного быта. Новаторство ЖП в том что она разрушает традиционные для русской культуры идеальные представления о женской скромности, верности, жертвенности, выдвигая на первый план жизнь женского тела(обращая внимание не только на сексуальную жизнь, но и другие телесные процессы). Женское тело подвергается унижению и насилию, наслаждение неотделимо от страданий и болезней. Центральным хронотопом часто становится больница(наполняется отчетливым философским смыслом), здесь среди криков боли в грязи и слабости встречаются рождение и смерть, бытие и небытие. Столь «специфическое» описание жизни тела в ЖП видимо результат разочарования в разуме и его порождениях, утопиях, концепциях, идеологиях.


^ 4. Условно-метафорическая проза (УМП)

Представители: В.Орлов «Альтист Данилов», Анатолий Ким «Белка», «Поселок кентавров», Фазиль Искандер «Кролики и удавы», Вяч. Рыбаков «Не успеть», Владимир Войнович «Москва 2042», Ал.Рыбаков «Невозвращенец», А. Атамович «Последняя пастораль», Л. Петрушевская «Новые робинзоны», Пелевин «Жизнь насекомых» и др. Проза в кот-й создавались условные, фантастические миры возникает в условиях невозможности прямого худ-го высказывания, в условиях цензуры. Пик интереса и развития этой прозы - середина-конец 80-х гг. За мифом, сказкой, фантазией угадывается причудливый, но узнаваемый мир. УМП видела в реальной жизни абсурд и алогизм. В будничном угадывала катастрофические парадоксы. Она изображает что-то надиндивидуальное, внеиндивидуальное. Даже когда герой обладает к.л. доминантной особенностью, он не столько хар-р сколько соц-й или фил. тип. Существует 3 типа условности: сказочный, мифологический, фантастический. В сказочном предметы и ситуации наполняются современным смыслом. Чудо и аллегория могут быть доминантой условности , начальным толчком для развития действия. Человеческий, социальный мир может быть представлен аллегорически в виде животных, как в фольклоре, с закрепленными знаками восприятия - положит. или отр-й. Обязательна простота, четкая линия сюжета, ясные линии. В мифологическом типе условности в повествование вводятся самобытные пласты национального сознания, где сохраняются мифологические элементы, характерные для определенного народа или общемировые мифол-е знаки и образы. Проза конца 20-го вв. мифоцентрична. Писатели обращаются к мифу активно в ситуациях смены картины мира, в переходные времена, в кризисные, когда возникает необходимость в обращении к истокам, когдаиесть необходимость упорядочить хаос. Это не значит, что произведения в кот-х писатель использует мифологический тип условности совпадают другими сказаниями, они скорее сконструированы под миф. Ориентация на другие мифы очевидна: а)в использовании архетипических образов и сюжетов(о рождении и конце мира, утраченном рае, возрождении); б)в использовании приемов смешения иллюзии и реальности; в)в обращении к культурной ментальности, находящей свое выражение в фольклоре, устных легендах, явлениях массовой культуры(Петрушевская «Легенды южных славян», П. Пепперштейн «Мифогенная любовь каст». Фантастический тип условности предполагает проекцию в будущее или какое либо замкнутое пространство, преображенное социально, этически. Фантастические элементы могут сочетаться с реальными, мистическое и реальное соседствовать в реальной жизни. Самыми яркими примерами использования фант-го типа условности явл-ся тексты в жанре антиутопии.


^ 12. Типы условности в условно-метафорической прозе: сказочный, мифологический, фантастический.

В сказочном предметы и ситуации наполняются современным смыслом. Чудо и аллегория могут быть доминантой условности , начальным толчком для развития действия. Человеческий, социальный мир может быть представлен аллегорически в виде животных, как в фольклоре, с закрепленными знаками восприятия - положит. или отр-й. В сказочном типе условности обязательна простота, четкая линия сюжета, ясные линии. В мифологическом типе условности в повествование вводятся самобытные пласты национального сознания, где сохраняются мифологические элементы, характерные для определенного народа или общемировые мифол-е знаки и образы. Проза конца 20-го вв. мифоцентрична. Писатели обращаются к мифу активно в ситуациях смены картины мира, в переходные времена, в кризисные, когда возникает необходимость в обращении к истокам, когдаиесть необходимость упорядочить хаос. Это не значит, что произведения в кот-х писатель использует мифологический тип условности совпадают другими сказаниями, они скорее сконструированы под миф. Ориентация на другие мифы очевидна: а)в использовании архетипических образов и сюжетов(о рождении и конце мира, утраченном рае, возрождении); б)в использовании приемов смешения иллюзии и реальности; в)в обращении к культурной ментальности, находящей свое выражение в фольклоре, устных легендах, явлениях массовой культуры(Петрушевская «Легенды южных славян», П. Пепперштейн «Мифогенная любовь каст». Фантастический тип условности предполагает проекцию в будущее или какое либо замкнутое пространство, преображенное социально, этически. Фантастические элементы могут сочетаться с реальными, мистическое и реальное соседствовать в реальной жизни. Самыми яркими примерами использования фант-го типа условности явл-ся тексты в жанре антиутопии. Антиутопия генетически связана с утопией. Жанр близкий к научной фантастике, описывающий модель идеального общества: 1. технократическое (соц. проблемы решаются путем ускорения научно-техн-го прогресса. 2. Социальное (предполагается возможность изменения людьми собственного общества). Среди соц-х выделяются а). эголитарные, идеализирующие и абсолютизирующие принципы всеобщего равенства и гарм. развития личности (Ефремов «Туманность Андромеды»); б). элитарные, отстаивающие построение общества, разделенного по принципу справедливости и целесообразности (Лукьянов «Черная пешка»). Антиутопия является логическим развитием утопии и формально тоже может быть отнесена к этому направлению, однако если классич-я утопия рассматривает позитивные чернты коллективного устройства, то антиутопия стремится выявить негативные черты общества. Важной особенностью утопии является статичность, в то время как для антиутопии характерны попытки описания социальной жизни в развитии, т.е. она работает с более сложными соц-ми моделями. Утопии: Платон «Государство», Т.Мор «Утопия», Томмазо Кампнелла «Город солнца», Френсис Бэккон «Новая Атлантида», К. Мережковский «Рай земной»; антиутопии: Г.Уэллс «остров доктора Моро», Оруэлл «1984», Олдос Хаксли «О дивный новый мир», Замятин «Мы», Войнович «Москва 2042», Татьяна Толстая «Кысь». Негативная утопия или дистопия имеет характер допущения – изображает последствия связанные с построением идеального общества, по отношению к действительности антиутопия служит предупреждением, преобретает статус футурологического прогноза. Исторические события делятся на 2 отрезка: до осуществления идеала и после. Отсюда особый тип хронотопа – локализация событий во времени и пространстве, все события происходят после переворота, революции, войны, катастрофы и в каком-то определенном и ограниченном от остального мира месте.


^ 5, 6. Утопия и антиутопия. Ос-ти антиуитопии. Антиутопия и утопия относятся к фантастическому типу условности условно-метафорической прозы. Этот тип условности предполагает проекцию в будущее или какое либо замкнутое пространство, преображенное социально, этически. Фантастические элементы могут сочетаться с реальными, мистическое и реальное соседствовать в реальной жизни. Тексты в жанре антиутопии являются самыми яркими примерами использования фант-го типа условности. Антиутопия генетически связана с утопией. Томас Мор «Утопия», жанр близкий к научной фантастике, описывающий модель идеального общества: 1. технократическое (соц. проблемы решаются путем ускорения научно-техн-го прогресса. 2. Социальное (предполагается возможность изменения людьми собственного общества). Среди соц-х выделяются а). эголитарные, идеализирующие и абсолютизирующие принципы всеобщего равенства и гарм. развития личности (Ефремов «Туманность Андромеды»); б). элитарные, отстаивающие построение общества, разделенного по принципу справедливости и целесообразности (Лукьянов «Черная пешка»). Антиутопия является логическим развитием утопии и формально тоже может быть отнесена к этому направлению, однако если классич-я утопия рассматривает позитивные чернты коллективного устройства, то антиутопия стремится выявить негативные черты общества. Важной особенностью утопии является статичность, в то время как для антиутопии характерны попытки описания социальной жизни в развитии, т.е. она работает с более сложными соц-ми моделями. Утопии: Платон «Государство», Т.Мор «Утопия», Томмазо Кампнелла «Город солнца», Френсис Бэккон «Новая Атлантида», К. Мережковский «Рай земной»; антиутопии: Г.Уэллс «остров доктора Моро», Оруэлл «1984», Олдос Хаксли «О дивный новый мир», Замятин «Мы», Войнович «Москва 2042», Татьяна Толстая «Кысь». Негативная утопия или дистопия имеет характер допущения – изображает последствия связанные с построением идеального общества, по отношению к действительности антиутопия служит предупреждением, преобретает статус футурологического прогноза. Исторические события делятся на 2 отрезка: до осуществления идеала и после. Отсюда особый тип хронотопа – локализация событий во времени и пространстве, все события происходят после переворота, революции, войны, катастрофы и в каком-то определенном и ограниченном от остального мира месте.


^ 11. ПМ в русской литературе. Этапы развития и худ-я практика (писатели,тенденции).

Русский ПМ имеет 2 ортодоксальных течения: концептуализм и соц-арт. 1. Соц-арт строится на пародировании эстетики соцреализма; 2. Концептуализм разрушает любые тотальные мифы. Русский ПМ можно условно представить 3-мя периодами его развития: 1. Конец 60-х – 70-е гг., период становления; 2. К. 70-х – 80-е гг., утверждение в качестве направления; 3. К. 80-х – 90-е гг., период легализации. Представители ПМ в России: Венедикт Ерофеев "Москва - Петушки", Виктор Ерофеев, Владимир Сорокин "Очередь", "Голубое сало", "Лед", «Тридцатая любовь Марины», «День опричника», Виктор Пелевин "Омон Ра", "Жизнь насекомых", "Чапаев и Пустота!", "Generation «П»", "Священная книга оборотня", "Шлем ужаса", "Empire V", "Затворник и Шестипалый", "Принц Госплана", "Жёлтая стрела", "День бульдозериста", "Проблема верволка в средней полосе", Дмитрий Галковский "Бесконечный тупик", Владимир Маканин "Андеграунд, или Герой нашего времени", "Буква «А»", "Где сходилось небо с холмами", "Кавказский пленный", "Предтеча",

"Простая истина", "Удавшийся рассказ о любви".


2. ^ Возвращенная литература. Уже первые шаги демократических реформ и в первую очередь - «гласность», а затем и полная отмена политической цензуры привели к резкой активизации литературной жизни в конце 1980-х - начале 1990-х годов. Главным фактором литературного подъема стал масштабный процесс возвращения литературы, находившейся под цензурным запретом. «Возвращенная» литература была очень неоднородной, в ней можно выделить следующие составляющие: 1. произведения классиков XX века, по тем или иным политическим причинам запрещенные советским режимом (русская религиозная философия начала XX века, поэзия Н.Гумилева, «Окаянные дни» И. Бунина, «Несвоевременные мысли» М.Горького. «Мы» Е.Замятина, «Собачье сердце» и «Роковые яйца» М.Булгакова, «Котлован» и «Чевенгур» А.Платонова, «Реквием» А. Ахматовой).; 2. произведения периода «оттепели», вышедшие за пределы «оттепельного» либерализма: «Жизнь и судьба» , «Все течет» Гроссмана, романы Солженицына и его «Архипелаг ГУЛАГ», «По праву памяти» А. Твардовского. К этому же ряду примыкают и произведения, начатые в период «оттепели» (или вдохновленные «оттепельными» надеждами), но завершенные уже тогда, когда публикация произведений о сталинщине или же просто антитоталитарных по своему пафосу была невозможна по политическим причинам («Дети Арбата» А. Рыбакова, «Белые одежды» В.Дудинцева, «Факультет ненужных вещей» Ю.Домбровского, «Московская улица» Б.Ямпольского, поэзия А. Галича и В.Высоцкого, полный текст «Сандро из Чегема» и «Кролики и удавы» Ф.Искандера, «Пушкинский дом» Андрея Битова; 3. литература русской эмиграции (в первую очередь, наследие В. Набокова, Вл. Ходасевича, а также литература «третьей волны», представленная в основном произведениями И. Бродского и А. Солженицына, В.Аксенова «Ожог» и «Остров Крым» и Ю. Алешковского, С. Довлатова, Э.Лимонова и многих других; 4. П убликация произведений, в основном написанных в 1970-80-е годы, но запрещенных в силу их «авангардистского», экспериментального характера (прежде всего проза Вен. Ерофеева, поэзия Вс.Некрасова, И.Холина, Л.Рубинштейна, А.Еременко, драматургия Н. Садур. Характерно, что критические дискуссии завязывались не вокруг сложных и эстетически новаторских произведений (как романы Платонова или Набокова, Битова или Соколова), а вокруг тех текстов, которые в достаточно традиционной манере обсуждали острые политические вопросы и которые предлагали популярную антитоталитарную модель советской истории (роман Анатолия Рыбакова «Дети Арбата» (1986) побивший в годы «перестройки» все рекорды по популярности). Как верно доказывал А. Бочаров, именно революционные идеалы противостоят в этом романе сталинщине, что вполне характерно для оттепельной традиции.


^ 17. Пелевин «Омон Ра». Открытие фальшивой, фантомной природы советской реальности составляет основу сюжета первого крупного произведения Пелевина - повести "Омон Ра" (1992). Парадокс этой повести состоит в том, что все, укорененное в знании героя, обладает высочайшим статусом реальности (так, скажем, всю полноту ощущений полета он пережил в детстве в детсадовском домике-самолетике), напротив же, все, претендующее на роль действительности, - фиктивно и абсурдно. Вся советская система направлена на поддержание этих фикций ценой героических усилий и человеческих жертв. Советский героизм, по Пелевину, звучит так - человек обязан стать героем. Затыкая людьми прорехи фиктивной реальности, утопический мир обязательно расчеловечивает своих жертв: Омон и его товарищи должны заменить собой части космической машины, образцовый советский герой Иван Трофимович Попадья заменяет собой зверей для охоты высоких партийных боссов (которые знают, в кого стреляют). Однако повесть Пелевина - это не только и даже не столько сатира на миражи советской утопии. Советский мир представляет собой концентрированное отражение постмодернистского восприятия реальности как совокупности более и менее убедительных фикций. Но Пелевин вносит в эту концепцию существенную поправку. Убедительность абсурдных миражей всегда обеспечивается реальными и единственными жизнями конкретных людей, их болью, муками, трагедиями, которые для них самих совсем не фиктивны. Писатель предлагает взглянуть на мир муляжей и обманов изнутри - глазами винтика, встроенного в машину социальных иллюзий. Главный герой этой повести с детства мечтает о полете в космос - полет воплощает для него идею альтернативной реальности, оправдывающей существование безнадежной повседневности (символ этой повседневности - невкусный комплексный обед из супа с макаронными звездочками, курицы с рисом и компота, который неотвязно сопровождает Омона всю его жизнь). Ради осуществления своей идеи свободы Омон добивается принятия в секретную Космическую школу КГБ, где выясняется, что вся советская программа, как и прочие технические достижения социализма, построена на колоссальном обмане (атомный взрыв в 1947 году был сымитирован одновременным вскакиванием всех заключенных ГУЛАГа, а автоматику в советских ракетах меняют люди). Омон, как и о погибшие товарищи, безжалостно использован и обманут - Луна, к которой так стремился и по которой, не разгибая спины, внутри железной кастрюли, 70 км гнал свой "луноход", - оказывается расположенной где-то в подземельях московского метро. Но, с другой стороны, даже убедившись в этом обмане и чудом избежав пуль преследователей, выбравшийся на поверхность он воспринимает мир в свете своей космической миссии: вагон метро становится луноходом, схема метрополитена прочитывается им как схема его лунной трассы. Как отмечает Александр Генис: "Окружающий мир для Пелевина-это реда искусственных конструкций, где мы обречены вечно блуждать в напрасных поисках "сырой", изначальной действительности. Все эти миры не являются истинными, но и ложными их назвать нельзя, во всяком случае, до тех пор, пока в них кто-нибудь верит. Ведь каждая версия мира существует лишь в нашей душе, а психическая реальность не знает лжи".


^ 10. Своеобразие поэтики ПМ

ПМ-направление в искусстве постиндустриального общества (прединд-е – игра с природой, инд-е – игра с машиной, постинд-е – игра с человеком). ПМ – это комплекс философских, научных, эстетических пр-й, отражение специфического способа мировосприятия в искусстве и критике вт. пол. 20-го века, характеризуется общим ощущением кризиса культуры, оценкой мира как хаоса, а текста как интертекста, представляющего собой новую ткань сотканную из старых цитат(Р. Барт). ПМ – сложное и противоречивое течение; нет и не может быть эталонного ПМ произведения, потому само понятие «ПМ» тоже терминологическая условность, словесная маска, за которой скрывается сложный конгломерат вкусовых ощущений и стилевых приемов; в ПМ образ мира выстраивается на основе внутрикультурных связей. Реальностью литературы признается окружающий мир; интересно не столько то, что сообщает автор, а то, как он это делает. Не текст строится по законам мира, а мир – по законам текста, поэтому границы между действительностью и литературой размываются, нет раздела между художественным и реальным. На смену образу приходит симулякр – копия без подлинника, образы отсутствующей действительности, возникает в постиндустриальном обществе, где отношение человека и человека, человека и СМИ предполагают некую специфическую игру в которой участвуют многие знаки, языки разных культур, которые воспринимаются как собственные, из них строится свой мир. ПМ возникает при определенном состоянии мира и достаточно развитой культуры прошлого. ПМ-ты соединяют языки чужих культур с собств-й, поэтому особый характер приобретает повествование в котором сюжет может быть нелинейным (не логически повествовательным). Могут пренебрегать правилами и нормами языка. ПМ творчество это процесс языковых игр, самые распространенные из которых – обыгрывание цитат из классической литературы. Автор при создании текста может постоянно как бы перебивать себя, уточнять какие-то детали, говорить о причинах того или иного действия(распространенные жанры – дневники, записки, свод коротких фрагментов, письма, комментарии сочиняемые героями ПМ текста(Д.Галковский «Бесконечный тупик») формой и приемом может быть перечень, каталог, поэтику ПМ перечня хорошо демонстрирует «Очередь» Вл. Сорокина. Т.к. ПМ теория исходит из положения, что никакой метаязык, никакой метод уже не могут всерьез претендовать на полное овладение, отражение реальности; в ПМ текстах сталкиваются разные стили, разные языки. «Новое» можно создать только лишь из обрывков, осколков, фрагментов старого. Основные черты ПМ: 1. Появление новых гибридных форм литературы за счет соединения языка литературы с языком научных жанров и за счет актуализации второстепенных жанров, 2. Возникновение цитатного(гибридного) языка, 3. Оригинальность постмодернистской литературы - в отсутствии оригинальности; 4. Растворение голоса автора в используемых дискурсах; 5. Игра с культурными знаками; 6. Травестийное снижение классических образов, иронизирования и пародирования, 7. Использование культурной постструктуралистской символики «мир - текст - книга - словарь - энциклопедия - библиотека - лабиринт» и её вариантов. Всю ПМ литературу можно разделить на западную, восточную и диффузную(сочет. черты зап-й и вост-й).

^ 19. Новейшая русская поэзия. Иронизм.

Для русской поэзии 1990-е годы оказались временем встречи разных эпох - «серебряного !ека» с «бронзовым» (такое определение относят к неофициальной русской поэзии 1950- 1980-с годов); временем выхода из литературного подполья групп, существовавших с 1960 - 1970-х одов - Лианозово, 1950-е годы - это барачный пригород Москвы. С 1958 года здесь поселился судожник Оскар Рабин, вокруг которого сгруппировались молодые неофициальные художники: Вл. Немухин, Олег Васильев) и поэты, среди которых были Вс. Некрасов, Ян Сатуновский минимализм); Г. Сапгир, И. Холин (барачная поэзия). В Лианозово бывали И.Бродский, Э. Тимонов. Духовным отцом возникшей лианозовской школы был художник и поэт Евгений Сропивницкий. В этой пестрой поэтической картине юстаточно четко выделяются четыре основных направления: ироническое, концептуальное, неоавангардное, неоклассическое.

Иронизм был одним из первых громко заявивших о себе поэтических направлений. Для него характерны четкая гражданская позиция и ирония, точно адресованная советскому обывателю. В 1986 году поэты - иронисты объединились вокруг московского неформального коуба «Поэзия». Это были Юрий Арабов, Евгений Бунимович, Вл. Друк, Алекс. Еременко, Игорь 1ртеньев, Нина Искренко, Виктор Коркия. Иронизм с полным основанием называют «поэзией ютерянного поколения», так называемых «детей застоя», которые вдруг с отвращением вглянули на свое прошлое и обратили на него свой иронический пафос. В 50-х - рождены, В 60-х - влюблены, В 70-х - болтуны, В 80-х - не нужны. (Евгений Бунимович). Для иронизма не свойственна абсолютная ирония, когда осмеянию, дискредитации подвергается человеческое существование в целом, как в иронической поэзии, например, у Вишневского:

Полжизни - выживаем, Полжизни - доживаем.

Ирония целенаправленна, ее объект - определенный человеческий тип, «советский обыватель» ли «совок». Четкая гражданская позиция, движущей силой которой и был «антисовковый» афос - вот что отличает всех поэтов-иронистов. Исходным поэтическим импульсом для стихотворения Н. Искренко «Зевая, мы проветриваем дом..» стала драма ее поколения, «прозевавшего» свою жизнь. Используя тонкую игру слов паронимических созвучий) - «зевая мы» - «прозеваем» - «прозябаем» - «обзеваем» - «я гваю», - поэт воспроизводит состояние духовной спячки, «дремы». Общей поэтической чертой, объединяющей иронизм с другими новейшими поэтическими эчениями (соц-артом, концептуализмом, метареализмом), является использование «чужого нова». Иронисты вводят в свои тексты прямые и скрытые цитаты: Выхожу один я на дорогу В старомодном ветхом шушуне, Ночь тиха, пустыня внемлет Богу, Впрочем, речь пойдет не обо мне...Кончался век, XX век, Мело, мело во все пределы,Что характерно, падал снег, Причем, что интересно, белый...(И.Иртеньев) Но игра «чужими» словами, да и просто игра словами (как в знаменитом стихотворении Н. Искренко «Граждане СССР имеют право на труп») не является самоцелью иронистов. Главное в их творчестве - четкая гражданская позиция, социальный темперамент, открытая публицистичность:

Освобожденная страна Вздохнув развалится на части Но кто- то соберет запчасти И вспомнит наши имена. (Вл. Друк).


^ 21.Интертекст в ПМ. Кристева: «ИТ-не совок-ть точечных цитат, а простр-во схождения возможных цитаций». Р.Барт: «Текст-не линейн.цепочка слов, а многомерн. простр-во, где сочет. и спорят друг с др. различн. виды письма, ни одни из кот. не явл.исходн., текст соткан из цитат, отсылающ. к тысячи культ. Источников. У.Эко: « ПМ-одна большая цитата». Бахтин: «…полифоничн. роман, диалог. слово…..». В ПМ тексте леж. общ. для всех знаки, понятия, архетипы.Через цитату текст взаимодейств. с огранич. им глобальн. простр-вом культуры. Цит-ие в ПМ им. хар-р эстетич. программы. Так, для русск. ПМ питательн. почвой станов. развитой социализм- в идеологич. плане, а в эстетич.- исск-во соцреализма. Цитир-ся мож. сюжет, мотив,миф.; Цитир-ние станов. своеобразн. интертекстуальн. сигналом, кот. часто явлен уже в названии текстов(«Москва-Петушки»Ерофеев// «Путешествие из Петерб. в Москву»Радищев; «Письмо к матери», «Девушка и смерть» Ерофеев//Есенин, Горький; « Новый Гулливер»//Дефо; „Новый Фауст”//Гете; „Дама с собаками”Петрушевская//Чехов. Цитир-ть констатир. язык. игру, когда обыгрыв. стандартн. коллизии из классич. и соцреал-ой лит-ры, т.е. одной из ее ф-ций явл.ф-ция ИГРОВОГО НАЧАЛА в ПМ тексте. Это относ. и к стилю, когда использ. языков. материал из друг. культурн. слоев, эпох. Там, где раньше царила яз. норма, внедр. диалекты, говоры, слоганы, слэнги, молод. лексика, ненормат. Стилевые реминесценции и цитаты ПМ контексте теряют свое первонач. знач., превращаясь в имиджи, объекты для свободн. манипуляций. ПМ цитата дискредитирует публичн. пиетет(преклонение) перед люб. стилев. манифестацией.В то же время стиль как бы «цитир-ся»-пример-«Роман» Сорокина, явл-ся соего рода квази(наподобе, какбы) тургеневск. текстом. Его действие на протяж.1-ой пол. повествов. происх. в простр-ве культ-х, идеол-х знаков Х!Х в., воспроизводя не только облик, но и материал оригинала, напоминающ. декорации позапрошл. века. 2-ая пол.текста- разрушение созданн. декораций. Т.о. можно говор. и о ф-ции РАЗРУШЕНИЯ ПРЕЖНИХ МИФОВ в ПМ произвед. через нарочитую адаптацию в нов. тексте «старых стилей». В рез-те воссозд. ПМ мета(следование за чем-либо)миф. При этом очевидна и ф-ция СОЗДАНИЯ(через разрушение)ПОЛИФОНИЧНОГО ИНТЕРТЕКСТА за счет использ-ия «чуж.» и «своего» дискурсов. В роман. Сорокина и Макаканина цитир-ть важна и для сюжетопостроения( « Андеграунд….»: история Петровича, как ситуация плутовского романа, где деклассиров. герою нечего терять и вынужд. путешествов. от одн. хозяина к друг. Цитата в ПМ мож. созд. ф-цию ПАРОДИРОВАНИЯ( Берг «Росс и Я», где реальн.ист. перемеж. с вымыслом, смещ. простр-во, временн. рамки). Цит-ие служ. и ф-цией ВОСПРОИЗВЕДЕНИЯ ИМИДЖЕЙ известн. лиц истории или ее собират. образов. (В абсурдийск. действ. пьесы Петрушевской «Мужская зона»: в одной комнате оказыв. Ленин, Гитлер, Бетховен, Эйнштейн; «Милицанер»(ошибки оригинальные, а не мои) Д.Пригов-явл. собират. имиджем блюстителя порядка, готов. всегда прийти на помощь; „Чапаев и Пустота”-анекдотич. имиджи Аннки, Чапаєва, Петьки).


^ 18. «Новый автобиографизм» Сергея Довлатова. Сергей Довлатов стал родоначальником одного из течений постреализма, которое получило в критике название «новый автобиографизм». Довлатов превратил свою биографию в литературное произведение, в неисчерпаемый источник абсурдных, трагикомических сюжетов. Версии одних и тех же событий своей жизни автор многократно варьирует: семья (цикл «Наши»), учеба в университете, служба во внутренних войсках («Зона»), первые литературные опыты и литературный андеграунд, журналистская работа в Эстонии (цикл «Компромисс»), и т.д. Абсурд у Довлатова парадоксально выступает как основа порядка в человеческой судьбе, в отношениях между людьми. А герои, обычные, вроде бы ничем не примечательные люди, оказываются ярким и неповторимыми, именно благодаря их безалаберности, непутевости, нелепости. Люди, их слова и поступки в рассказах Довлатова становятся «живее, чем в жизни». Автор никого и ничему не учит и никого не судит. Эта установка сознательна. У Довлатова нет «положительных» и «отрицательных» героев, все зависит от точки зрения. Довлатовски.й текст нельзя рассматривать как хроникально- документальное свидетельство. «Парадокс его книг в том и состоит, что на самом деле вся их беззаботно- беспощадная правдивость - мнимая, действительность в них если и отражается, то как бы сквозь цветные витражные стекла. Сквозь них видишь то, что обычный взгляд заметить не в состоянии. Особенностью довлатовского стиля является изобретенное им правило, которого он неизменно придерживался: все слова любой фразы не должны начинаться с одной буквы. Так что видимая легкость прозы подчинена строгому порядку. Рассмотрим один из рассказов С.Довлатова «Когда-то мы жили в горах», завершающий цикл «Демарш энтузиастов». Само название этого сборника полемизирует с просоветским «Маршем энтузиастов». Начинается и заканчивается рассказ одной фразой (примета кольцевой композиции): «Когда-го мы жили в горах», - которая сводит все сюжетные линии. Время и пространство в рассказе. Вечность противопоставлена сиюминутности. В рассказе есть время и мифологическое (легендарное прошлое, годы ежовщины в рассказе дяди Хорена), и конкретное, и абсурдное, парадоксальное («Я родился - завтра», «Первый раз тебя вижу,- шагнул ко мне дядя Хорек,-Зезумно соскучился»). Пространство гор и долин противопоставлена замкнутости квартир, троллейбусов, «автомобиля : решетками на окнах». Столь же парадоксально пространство в следующей фразе: «Туда - два квартала и обратно - примерно столько же». Зременные и пространственные отношения в рассказе взаимосвязаны. Например, мифологическое время протекает в горах, а конкретное (биографическое) время - в обстановке городской квартиры). Сюжет рассказа. Первый эпизод является экспозицией рассказа (описание мифологического прошлого). Завязка приглашение на день рождения. Развитие действия происходит за праздничным столом. Все ействия сводится к застолью и перемежается вставными эпизодами. Кульминация размыта и зязаны с развязкой. Отношения автора и его героев. Главный герой любого рассказа Довлатова - он сам. В этом рассказе прототипами героев вляется армянская родня автора, которая изображается добродушно, иронично. Драматизм пафоса («измельчание» народа) скрывается за иронической тональностью ассказа. Но пафос и оптимистичен - это проявляется в последней фразе текста, выражается эафически, прописными буквами: «Но когда-то мы жили в горах!» Рассказ характеризуется «атостью и емкостью. Автор идет от бытовой зарисовки к философскому обобщению. Довлатов тказывается от трагической традиции и утешительного пафоса русской -литературы. Это одчеркивается своеобразной тональностью его прозы.


^ 8.  Жестокий реализм ( или Натуральной течение). Относится к одному из течений «другой» прозы. Генетически восходит к жанру физиологического очерка с его откровенным и детальным изображением негативных сторон жизни, «дна» жизни( Людм. Петрушевская «Свой круг», Сергей Каледин «Смиренное кладбúще»). В изображении негативных сторон жизни в ДП заметную роль сыграла т.н. женская проза, своеобразными манифестамиеё стали коллетивные сборники «Непомнящие зла» 1990, «Чистенькая жизнь» 1990. Важнейшая черта – в ней «чернушный» хаос и повседневная война за выживание, к.п. разворачивается вне особых социальных условий – напротив она отражает кошмар внутри нормальной жизни, любовных отношений, семейного быта. Новаторство ЖП в том что она разрушает традиционные для русской культуры идеальные представления о женской скромности, верности, жертвенности, выдвигая на первый план жизнь женского тела(обращая внимание не только на сексуальную жизнь, но и другие телесные процессы). Женское тело подвергается унижению и насилию, наслаждение неотделимо от страданий и болезней. Центральным хронотопом часто становится больница(наполняется отчетливым философским смыслом), здесь среди криков боли в грязи и слабости встречаются рождение и смерть, бытие и небытие. Столь «специфическое» описание жизни тела в ЖП видимо результат разочарования в разуме и его порождениях, утопиях, концепциях, идеологиях.


^ 16. Виктор Пелевин (р. 1962) вошел в литературу как фантаст. Его первые рассказы, составившие впоследствии сборник "Синий фонарь" (Малый Букер 1993 гг.), печатались на страницах журнала "Химия и жизнь", славящегося своим отделом фантастики. Но уже после публикации в "Знамени" повести "Омон Ра" (1992) - своего рода антифантастики: советская космическая программа в ней предстала полностью лишенной каких бы то ни было автоматических систем - стало ясно, что его творчество выходит за эти жанровые рамки. Последующие публикации Пелевина, такие, как повесть "Желтая стрела" (1993) и в особенности романы "Жизнь насекомых" (1993), "Чапаев и Пустота" (1996) и «Gепегаtion П» (1999), поставили его в ряд наиболее спорных и интересных авторов нового поколения. Фактически все его произведения были вскоре переведены на европейские языки и получили очень высокую оценку в западной прессе. Начиная с ранних рассказов и повестей, Пелевин очень четко обозначил свою центральную тему, которой он до сих пор ни разу не изменил, избежав и этом существенных самоповторов. Пелевинские персонажи бьются над вопросом: что есть реальность? Причем если классический постмодернизм конца 1960 - 1980-х годов (в лице Вен. Ерофеева, Саши Соколова, Андрея Битова, Д. А. Пригова) занимался тем, что открывал симулятивную природу того, что казалось реальностью, то для Пелевина осознание иллюзорности всего окружающего составляет лишь стартовую точку размышлений. Открытие фальшивой, фантомной природы советской реальности составляет основу сюжета первого крупного произведения Пелевина - повести "Омон Ра" (1992). Советский мир представляет собой концентрированное отражение постмодернистского восприятия реальности как совокупности более и менее убедительных фикций. Но убедительность абсурдных миражей всегда обеспечивается реальными и единственными жизнями конкретных людей, их болью, муками, трагедиями, которые для них самих совсем не фиктивны. Как отмечает Александр Генис: "Окружающий мир для Пелевина-это среда искусственных конструкций, где мы обречены вечно блуждать в напрасных поисках "сырой", изначальной действительности. Все эти миры не являются истинными, но и ложными их назвать нельзя, во всяком случае, до тех пор, пока в них кто-нибудь верит. Ведь каждая версия мира существует лишь в нашей душе, а психическая реальность не знает лжи". В лучшем на сегодняшний день романе "Чапаев и Пустота" (1996) Пелевин окончательно размывает границу между явью и сновидением. Герои перетекающих друг в друга фантасмагорий и сами не знают, какой из сюжетов с их участием это явь, а какой сон. Очередной русский мальчик, Петр Пустота, живущий по эй самой логике, к которой так трудно приходил Омон Ра, обнаруживает себя двух реальностях одновременно - в одной, которая им воспринимается как подлинная, он, петербургский поэт-модернист, что волей случая в 1918 - 1919 становится комиссаром у Чапаева. Правда, Чапаев, Анка, да и он сам, Петька - только внешне похожи на своих легендарных прототипов. В другой реальности, которая Петром воспринимается как сон, он - пациент психиатрической клиники, где его методами групповой терапии пытаются избавить от "ложной личности". Под руководством своего наставника, буддистского гуру и красного командира Василия Ивановича Чапаева, Петр постепенно догадывается, что собственно вопрос о том, где кончается иллюзия и начинается реальность, не имеет смысла, ибо все есть пустота и порождение пустоты. Главное, чему должен научиться Петр, - это "выписываться из больницы", или иначе говоря, познавать равенство всех "реальностей" как одинаково иллюзорных. Тема пустоты, конечно, представляет собой логическое - и предельное - развитие концепции симулятивного бытия. Однако для Пелевина сознание пустоты, а главное, осознание себя как пустоты дарует возможность небывалой философской свободы. Если "любая форма - это пустота", то и "пустота - это любая форма". Следовательно, "ты и есть абсолютно все, что только может быть, и каждый в силах создать собственную вселенную". Возможность реализации себя во множестве миров и отсутствие тягостной "прописки" в одном из них - так можно определить формулу постмодернистской свободы, по Пелевину - Чапаеву - Пустоте. В "Чапаеве" буддистская философия воссоздается с ощутимой иронией, как одна из возможных иллюзий. С отчетливой иронией Пелевин превращает Чапаева, почти цитатно перенесенного из фильма братьев Васильевых, в одно из воплощений Будды: эта "двуплановость" позволяет Чапаеву постоянно комически снижать собственные же философские выкладки. Популярные же анекдоты о Петьке и Чапаеве интерпретируются в этом контексте как древнекитайские коаны, загадочные притчи со множеством возможных ответов. Парадокс этого "воспитательного романа" в том, что центральным учением оказывается отсутствие и принципиальная невозможность "истинного" учения. Как говорит Чапаев, "свобода бывает только одна, когда ты свободен от всего, что строит ум. Эта свобода называется "не знаю". Главный герой следующего романа Пелевина " Gепегаtion П" (1999), "криэйтор" рекламных текстов и концепций Вавилен Татарский целиком и полностью принадлежит данной, т. е. сегодняшней реальности, и для того чтобы выйти за ее пределы, ему нужны стимуляторы, вроде мухоморов, дурного героина, ЛСД или, на худой конец, планшетки для общения с духами. Вавилен Татарский такая же вещь, такой же продукт, как и то, что он рекламирует. Роман " Gепегаtion П" рожден горестным открытием того факта, что принципиально индивидуальная стратегия свободы легко оборачивается тотальной манипуляцией ботвой: симулякры превращаются в реальность массово, в индустриальном порядке. " Gепегаtion П" - первый роман Пелевина о власти по преимуществу, где власть, осуществляемая посредством симулякров, оттесняет поиск свободы. Да и собственно, сама свобода оказывается таким же симулякром, вкачиваемым в мозги потребителя вместе с рекламой кроссовок.


^ 1. Социокультурная ситуация и литературный процесс во второй половине 80-х — начале 90-х гг. XX века .

Уже первые шаги демократических реформ и в первую очередь - «гласность», а затем и полная отмена политической цензуры привели к резкой активизации литературной жизни в конце 1980-х - начале 1990-х годов. Главным фактором литературного подъема стал масштабный процесс возвращения литературы, находившейся под цензурным запретом. .Логику общественно-политической мысли в годы перестройки можно обозначить как эволюцию от «Детей Арбата» с их сосредоточенностью на фигуре Сталина и еще робким попытками расширить сферу оттепельного либерализма – до «Архипелага ГУЛАГа» Солженицына, в котором утверждалась, точнее вколачивалась в читательское сознание мысль об изачальной преступности советского режима, о катастрофических последствиях революции как таковой, о тоталиьтарной природе коммунистической доктрины вцелом, начиная с отцов-основателей. Произошла четкая поляризация литературных изданий в соответствии с их политическими позициями. Осуждение сталинщины и атаки на советский тоталитаризм в целом, «западничество», неприятие национализма и шовинизма, критика имперской традиции, ориентация на систему либеральных ценностей объединила такие издания, как «Огонек», «Литературная газета», «Знамя», «Новый мир», «Октябрь», «Юность», «Книжное обозрение», «Даугава». Им противостоял союз таких изданий, как «Наш современники, «Молодая гвардия», «Литературная Россия», «Москва» и ряда региональных журналов, их объединяла вера в сильное государство и его органы, выдвижение на первый план категории Нации и Врагов Нации, создание культа русского прошлого, борьба с «русофобией» и «безродным космополитизмом» за «патриотизм», резкое неприятие западных либеральных ценностей, утверждение исторической самобытности русского пути. Эта «журнальная война» фактически прекратилась только после путча 1991 года, когда закончилось семидесятилетнее правление коммунистической партии. Издания остались при своих позициях, но они перестали реагировать на каждое выступление «идеологического противника». В литературных дискуссиях 1990-х годов на первый план вышли не политические, а сугубо литературные проблемы, которые оформлялись в тени «журнальной войны» конца 1980-х.. В конце 1980-х годов несколько журналов («Урал», «Даугава», «Родник») выпустили специальные номера, целиком отданные так называемому «андеграунду» (писателям младшего и более старших поколений, работающих не в реалистической, а в авангардистской или постмодернистской манерах). Одновременно критики Сергей Чупринин и Михаил Эпштейн обозначили существование целого материка неизвестной российскому читателю литературы, не вписывающейся в рамки традиционных литературных вкусов. Впервые в легальной печати прозвучали имена Вен. Ерофеева, Саши Соколова, Д. Пригова, Л. Рубинштейна и других представителей «андеграундной» эстетики. За этим последовали публикации поэмы Вен. Ерофеева «Москва-Петушки», романа А. Битова «Пушкинский дом», «Школы для дураков» Саши Соколова и «Палисандрии», а также выход альманаха постмодернистской литературы «Зеркала» (1989) и выпуск серии книг новых авторов, отличающихся нетрадиционной манерой письма, в издательстве «Московский рабочий» (серия «Анонс»). Все эти и многие другие, более частные факты литературной жизни привели к легализации литературного андеграунда и к вынужденному признанию авангардистской и постмодернистской эстетик составными частями текущей литературы. Своеобразным эпилогом этого процесса и началом нового витка литературной полемики стала статья Виктора Ерофеева «Поминки по советской литературе» в которой он выделял три потока советской литературы: официальную, либеральную и «деревенскую» и доказывая, что им на смену идет «новая литература», преодолевающая узко-социологический взгляд на мир, ориентированная на эстетические задачи прежде всего, и не заинтересованная в поисках пресловутой «правды». Тогда же, в начале 1990-х годов, возникла еще одна дискуссия - о русском постмодернизме и его месте в современном литературном процессе. Специфическим явлением для литературной жизни 1990-х стал феномен литературных премий, дискуссии о которых оказались важным объединяющим фактором, заставляющим приверженцев различных эстетик искать способы диалога с оппонентами. Наиболее влиятельной оказалась британская Букеровская премия за лучший русский роман (учреждена в 1992-м году), за ней последовали немецкая премия имени Пушкина, «шествдесятническая» премия «Триумф», «Антибукер», учрежденный «Независимой газетой», премия Академии современной русской словесности им. Аполлона Григорьева, премия Солженицына. Все эти премии стали формами неофициального, негосударственного признания авторитета писателей, и в то же время они взяли на себя роль меценатов, помогающих выдающимся писателям справляться с экономическими трудностями посткоммунистического периода.


^ 20. Произведение Вячеслава Пьецуха «Новая московская философия» относится к третьему периоду развития русского постмодернизма. Постмодернисты завершают развенчание советской мифологии, мифов перестройки. Если говорить о типах, разрабатываемых художниками, то их можно выделить довольно много. «Новая московская философия» относится к так называемому нарративному (повествовательному) постмодернизму, воспринимающемуся как традиционная форма постмодернистской литературы, к которой чаще обращаются писатели старшего поколения, сменившие свою эстетическую ориентацию. Сюжет повести «Новая московская философия» очень схож с сюжетом романа М.Достоевского «Преступление и наказание». Основа произведения - таинственное счезновение старушки Пумпянской, бывшей хозяйки огромной квартиры, а теперь снимающей ам лишь комнатушку. Однажды утром жильцы квартиры обнаруживают, что пожилая женщина счезла, хотя дверь комнаты заперта. Через несколько дней участковый сообщает, что умпянская найдена мёртвой на скамейке в парке. Тут двое из жильцов, Чинариков и елоцветов, припоминают, что незадолго до исчезновения старушки в коридоре квартиры оявилось привидение её отца, давно умершего. Они берутся раскрыть тайну смерти умпянской. В результате расследования убийцей оказывается подросток Митя Началов, жилец эй же двенадцатой квартиры, который хотел лишь проверить на старухе Пумпянской свой ппаратдля проектирования привидений. Сходство развивается и в структуре текстов, и в их «внутренней», содержательной, стороне. «Внешняя» (структурная) эксплуатация проявляется так. В обоих произведениях показаны несколько дней из жизни коммунальной квартиры. «Внешнее» сходство проявляется и в самом структурировании текста: он разделён на части, которые состоят из глав, содержащих в себе информацию о происходящем в течение одного дня. Вячеслав Пьецух в своей книге подчёркивает схожесть героев. Лев Борисович Фондервякин - Мармеладов, инспектор Рыбкин - Порфирий Петрович, Любовь Голова – Соня. Герои обоих произведений выдвигают философские теории. Так, Раскольников пытается ответить на вопрос: «тварь я дрожащая или право имею?», а Белоцветов с Чинариковым дискутируют по поводу сущности человека («человек есть особая, возвышенная форма умасшествия природы и более ничего» и «идеи личности». Как уже было упомянуто выше, сюжетная основа и того, и другого произведения - детективная история. Необходимо рассмотреть «внутреннее», содержательное сходство повести «Новая московская философия» и романа «Преступление и наказание». Отрывки из произведения Достоевского наводят В. Пьецуха на дальнейшие эассуждения о судьбе русской литературы, её роли в жизни народа, о сути понятия «талант», о смысле возникновения человека на Земле. В произведениях русской классической литературы, в том числе и в романе Ф.М.Достоевского «Преступление и наказание», затрагиваются вневременные проблемы, занимавшие умы представителей всех социальных слоев общества во все времена. Кроме того, произведения русской классики предоставляют читателям возможность :амостоятельно рассуждать, автор оставляет за читателем право иметь собственное :амодостаточное мнение по любому вопросу, причём не локального характера, а затрагивающему в определённой степени каждого. Так как одной из основных черт постмодернистской литературы является эксплуатация русской классики, то Вячеслав Пьецух не претендовал на создание автономного произведения. Как уже отмечалось, «Преступление и наказание» явилось для Пьецуха истоком художественного замысла повести. Помимо этого, «Преступление и наказание» используется автором для рассуждений о сути питературы, её значении в мире и для русского человека в частности. Действие «Новой московской философии» развивается фактически между рассуждениями автора, иллюстрируя их. Основной целью Пьецуха было переосмысление «Преступления и наказания», а «Новая московская философия стала для этого своеобразным предлогом.


^ 15. Роман Маканина «Андеграунд». Своеобразным обобщением маканинской прозы 90-х годов стал его роман «Андеграунд, или Герой ашего времени» (1998). В прозе Маканина существует несколько устойчивых образов «роевого» социума, в «Андеграунде» таким образом-символомстановится общага, точнее, общага, переоборудованная в обычный жилой дом, но сохранившая всю не внешнюю, а глубинную сущность общежития. Маканин постоянно подчеркивает универсальность этого жизненного уклада для всего советского и постсоветского мира. Взаимозаменяемость людей, стертых до неразличимости «самотечностью», делает унижение нормой существования. В этом ,смысле предельным выражением общажного духа становится психушка - где людей насильственно превращают в безличных и безразличных к унижениям «овощей». Однако в общаге сохраняется и тяга к свободе. Эквивалентом свободы стала здесь жилплощадь. Главный герой романа, Петрович, бывший писатель из непубликуемых, зарабатывающий себе на жизнь тем, что сторожит чужие, общажные, квартиры, не без вызова определяется Маканиным как «герой нашего времени». Внутри общаги он смог выработать свою стратегию и тактику реальной свободы. Маканинский Петрович находит свободу в неучастии. В общаге, где каждый квадратный метр оплачен борьбой без пощады он выбрал бездомность - его вполне устраивает положение сторожа при чужих квартирах. Для Петровича важен принцип неприкрепленности к чему-то материальному - вопреки «материализму» общаги - непривязанности собственной свободы, собственного «я» ни к месту, ни даже к тексту. Он оказывается в психушке, где его «лечат» подавляющими сознание препаратами. В психушке происходит встреча общаги и андеграунда. Тотальное стирания личности сочетается здесь с апофеозом непричастности, невовлеченности (достигаемой, конечно, ценой психиатрического насилия): «полное, стопроцентное равнодушие к окружающим». В «Андеграунде» Макании попытался расширить диапазон постреализма, развернув свой
экзистенциальный миф до объемной метафоры советского и постсоветского общества. Иными словами, он
попытался привить постреализму социальный пафос, от которого это течение в 1970-80-е годы стремилось
уйти.


^ 13,14. Сегодня Владимир Маканин(род. 1937) признан одним из лидеров современной русской литературы. Его первая повесть, написанная в духе «исповедальной прозы» «Прямая линия» (1965), была тепло встречена критикой. Поколение шестидесятников», к которому Маканин мог бы примкнуть (как его одногодки Битов и Ахмадулина), переживало жесточайший кризис, рассыпаясь на противоположные идеологические течения. Маканин однако не примкнул ни к одной из неформальных литературных групп того времени. В 70-е годы Маканин написал несколько повестей-портретов, практически не замеченных критикой «Безотцовщина», «На первом дыхании», «Валечка Чекина», «Старые книги», «Погоня», «Повесть о старом оселке» и некоторые другие). Для эволюции Маканина они были существенны. В этих повестях он наблюдал за тем, как активный арактер молодого человека, разбуженного «оттепелью», приспосабливает свою невостребованную энергию новому социальному климату - как из романтиков формируются люди практического действия, живущие нтересами одной минуты, для которых вопрос прописки, обмена или карьеры становится способом существить свою личность, свою свободу. Герои-прагматики убеждали его в том, что для осуществления витальной энергии, а значит, свободы, нет высоких или низких материй: в этих повестях он исследовал поиски свободы внутри «мебельного ремени», в тайных махинациях, аферах «черного рынка», остапо-бендеровских комбинациях. В сущности, эти повести строили мост от идеализма «исповедальной прозы» 960-х годов к «амбивалентности» прозы «сорокалетних» в 1980-е годы. Маканинская проза к рубежу 1970-80-х годов серьезно трансформировалась. В это время сложилось ядро новой поэтики Маканина На рубеже 1970-80-х, с рассказов Ключарев и Алимушкин», «На реке с быстрым течением», «Антилидер», «Человек свиты», «Гражданин бегающий», повестей «Отдушина» и «Предтеча», романа «Голоса» - проза Маканина приобретает отчетливое философское, а именно: экзистенциалистское звучание. Гораздо позднее, в 1990-м году, критик А. Агеев определил центральную тему зрелого Маканина ак драматическое противоборство индивидуального и роевого, хорового, начал в душе человека. В рассказах и повестях конца 1970-х - начала 1980-х годов центральной маканинской метафорой тчуждения личности становится «самотечность жизни» - это хаотическая логика повседневности, «сумасшествие уден», когда человек уже не контролирует свою жизнь, а превращается в щепку в безличном потоке ытовых сцеплений, зависимостей, обязанностей, ритуалов, автоматических действий. «Самотечность» ротивоположна свободе» она стирает различия между личностями, уравнивая их в единстве функций. Самотечность» - это и метафора безвременья, тотального социального разочарования и «примирения» с родливой действительностью «застоя». Но Маканин одновременно показывает, что инстинкт свободы - недостаточное орудие против «самотечности». Существование очень быстро обрастает своей «самотечностью». Глубинная неудовлетворенность «самотечностью» и трагическое неумение преодолеть ее власть наиболее глубоко исследованы в одном из лучших рассказов Маканина - «Антилидере». В одном и том же человеке, слесаре-сантехнике Толике Куренкове, сочетаются послушное следование заведенному порядку вещей и неуправляемое бунтарство, направленное обязательно па какого-нибудь ударника, любимца публики, мелкого пахана. Вечность стереотипов объясняется их безличностью - они оответствуют отчужденному от индивидуальности потоку массовой жизни, власти социальных ритуалов, правил, абстрактных идей; в то время как «голоса» у Маканина воплощают неповторимо-личный, и потому никальный, способ контакта с бытием, соответствуют предельно конкретному переживанию смысла жизни. Герой прозы Маканина - человек безвременья, не питающий ни малейших иллюзий насчет возможности обрести духовную почву во внешнем мире. Вот очему он ищет эту почву в себе, в собственной психике, пытаясь открыть в себе самом нечто тайное, нереализованное, связывающее изнутри и с прошлым и с будущим. Человек Маканина обретает себя только в «промежутке» между двумя формами роевого, массового ознания - между стандартизированной «самотечностью» внешней, социальной, жизни и между оллективным-бессознательным. Углубление в коллективное-бессознательного у Маканина не равнозначно астворению в нем. Это всегда напряженный поиск своего «голоса», уникального созвучия - равного бретению свободы. Так складывается экзистенциальный миф Маканина. Крайне показательно, что одним из сквозных мотивов в зрелой прозе Маканина становится образ уннеля - купчик Пекалов в повести «Утрата» роет бессмысленный, по видимости, туннель под рекой Урал; Ключарев в повести «Лаз» по вертикальному туннелю спускается в некий подземный благополучный мир, в туннеле - «андеграунде» провел всю свою жизнь непризнанный писатель и бомж Петрович из последнего романа. Маканинский герой ищет из темноты коллективного-бессознательного выход наружу к всему «Я». Однако в начале 1990-х годов экзистенциальный миф Маканина претерпел существенные изменения. Наиболее ярко они проявились в повести «Лаз» (1991). В момент появления «Лаз» был прочитан как одна из социальных антиутопий и рассматривался в ряду таких произведений, как «Невозвращенец» Александра Кабакова, «Записки экстремиста (Строительство метро в нашем городе)» Анатолия Курчаткина, «Не успеть» Вячеслава Рыбакова. Однако такой подход заслонил двуплановость повести, в которой поверх социального гротеска о возможных последствиях экономической разрухи и политической нестабильности развивается сугубо философский сюжет. Лаз это тот же маканинский туннель. Однако, как Маканин убеждается в своих следующих за «Лазом» произведениях, лава бессознательного довольно быстро остывает, порождая новую инерцию, новую, уродливую и пугающую, самотечность жизни». Особенно показателен в этом плане рассказ «Кавказский пленный» (1994). Война ярчайшее воплощение социального хаоса - показана Маканиным как бесконечная рутина. Российский полковник-интендант и местный авторитет Алибек мирно, в полудреме, за чаем, обсуждают сделку по обмену российского оружия на кавказское продовольствие. Сама война выглядит «вялой», статичной - центральная ситуация рассказа связана как раз с непреодолимостью этой статики. Этой «самотечности» противостоит в рассказе мотив красоты. Именно красота взятого в плен юноши-горца выбивает Рубахина из колеи военной «самотечности».




Скачать 377,19 Kb.
оставить комментарий
Дата15.10.2011
Размер377,19 Kb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

хорошо
  1
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Документы

наверх