Сборник статей. Выпуск III. Ростов-на-Дону icon

Сборник статей. Выпуск III. Ростов-на-Дону


Смотрите также:
Сборник статей. Выпуск III. Ростов-на-Дону...
Сборник статей Выпуск 3 Москва, 16 февраля 2007 г...
Сборник статей выпуск 3 Под редакцией профессора Б. И. Путинского...
Музей-заповедник научно-исследовательский институт проблем каспийского моря астраханские...
Международная научно-практическая конференция «Корпоративная культура вуза как фактор воспитания...
Речевой деятельности сборник научных статей выпуск 6 Нижний Новгород 2011 Печатается по решению...
Енный экономический университет "ринх" рыночная экономика и финансово-кредитные отношения учёные...
Текст лекций ростов-на-Дону 2005 удк 330. 04 1Л4...
Учебное пособие Ростов-на-Дону...
Ассистент кафедры пропедевтики внутренних болезней Ростгму...
Выпуск II всероссийский монотематический сборник научных статей Выпуск посвящается 85-летию...
Сборник статей Выпуск 6 Таганрог...



Загрузка...
страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12
вернуться в начало
скачать
^ ПОГРЕБАЛЬНЫЙ ОБРЯД МОГИЛЬНИКА СОЛЕНЫЙ ДОЛ В КОНТЕКСТЕ ПОЗДНЕСАРМАТСКОЙ ТРАДИЦИИ

Работа выполнена при поддержке РГНФ, грант № 09-01-85113а/У


Введение в научный оборот новых археологических материалов является неотъемлемой составляющей процесса научного познания. В последнее десятилетие на территории Южного Зауралья было выявлено 20 могильников, которые содержали не только традиционные простые земляные насыпи курганов, но и так называемые «гантелевидные» курганы и подквадратные сооружения в виде четырехугольных валов.

В полевые сезоны 2006–2009 гг. отрядом Комплексной археолого-этнографической экспедиции Центра «Аркаим» и Челябинского государственного университета было проведено сплошное археологическое обследование площадки и раскопки нескольких курганов могильника Соленый Дол (самого крупного из 20), который находится в Брединском районе Челябинской области.

Могильник Соленый Дол расположен на водоразделе правого берега р. Синташта в 6 км к западу от пос. Мирный и к ЮЮЗ от с. Рымникский, в 8 км от районного центра пгт. Бреды, на левом краю одноименной балки Соленый Дол. Левый край балки Соленый Дол переходит в относительно высокий увал высотой 30-35 м над урезом воды. Наивысшей точкой увала является насыпь кургана № 1, на котором возведен триангуляционный пункт (отметка 349,0 от уровня Балтийского моря). По данным дешифровки могильник представляет цепочку насыпей, протянувшуюся на 860 м по линии СВ-ЮЗ и состоит из 27 круглых земляных насыпей диаметром 10-25 м. Из них семь насыпей расположены на пашне. В структуру могильника также входят 5 кольцевидных сооружений диаметром 25-30 м, 2 «подковообразных» сооружения диаметрами 25-35 м и 3 «гантелевидных» кургана длиной 30-50 м.

Все описываемые курганы были исследованы стандартным способом – круговым раскопом с оставлением двух взаимно перпендикулярных бровок, ориентированных по сторонам света.

За четыре полевых сезона было исследовано пять курганных насыпей, одно сооружение и один «гантелевидный» курган. В настоящем докладе мы остановимся на традиционных курганах позднесарматского (гунно-сарматского?) времени.

Все исследованные курганы (№№ 3, 4, 5, 20, 22) могильника Соленый Дол представляют собой земляные невысокие (высотой от 0,1 до 0,25 м) насыпи диаметром от 12 до 18 м. Курганы №№ 3, 4, 5 расположены на северо-восточной оконечности могильника, курганы №№ 20 и 22 на юго-западной.

При вскрытии насыпи кургана № 4 выявлены мощные следы присутствия огня в насыпи и остатки каменной ограды и двух каменных выкладок. Под каждой курганной насыпью на уровне материка было выявлено очертание одной могильной ямы (за исключением кургана № 22, в которой помимо основного было выявлено еще и погребение ребенка). На уровне материка ямы были практически невидимы. Их месторасположение определялось по большим трещинам в грунте или при косом освещении на закате. При этом все очертания могильных ям хорошо прослеживались по очень слабым прослойкам могильных выкидов в профилях бровок. Пятна могильных ям представляли собой длинные прямоугольные очертания с скругленными углами ориентированными по линии СЗ – ЮВ с небольшими отклонениями. Скорее всего, эти отклонения носили сезонный характер. При этом все могильные ямы ориентированы практически в меридиональном направлении.

Исследованные могильные ямы по своим конструктивным особенностям оказались разными. Среди шести исследованных могильных ям выделяется несколько типов: ямы с подбоями (курганы №№ 4, 22, погр. 2); прямоугольные ямы с заплечиками (курганы №№ 5, 20); прямоугольные ямы с скругленными углами (курганы №№ 3, 22, погр.1 (?).

Могильные ямы с подбоями состоят из узкой прямоугольной со скругленными углами входной ямы, которая образует ступеньку шириной 0,20-0,30 м, ведущую в подбой, сооруженный в западной длинной стенке. Дно подбоя ниже горизонтали ступеньки на 0,15-0,25 см. Своды подбоев куполообразные, укрепленные обмазкой из сырой суглинистой смеси. Ямы с заплечиками в плане представлены прямоугольными со скругленными углами очертаниями, которые имеют вертикальные стенки, упирающиеся в заплечики шириной от 0,15 до 0,30 см, расположенные практически по всему периметру могильной ямы. Особняком стоит простая прямоугольная со скругленными углами яма курган № 3, которая на глубине 85 см (от уровня материка) была залита десятисантиметровым слоем розового супесного раствора, создавая прочную плиту перекрытия при застывании.

Во всех могильных ямах (кроме кургана № 22, погр. 1) в той или иной степени сохранности встречались остатки деревянных внутримогильных конструкций. Причем нет ни одной типологически одинаковой. Так, в кургане № 4 на дне подбоя располагалась очень мощная деревянная конструкция, состоящая из двух торцевых стенок, из спилов ствола лиственницы и продольных досок, которые выступали за торцы, а также трех относительно широких досок перекрытия (возможно крышки), поверх которых сохранялись остатки бересты. В кургане № 5 дерево в виде фрагментов досок и жердей фиксировались под костяком и на его уровне, что может говорить о возможном использовании в погребении рамчатого гроба «сарматского» или «гуннского» типа. В погребении 2 кургана № 22 сохранились фрагменты деревянного перекрытия в виде досок, лежавших параллельно ступеньки подбоя и перекрывавших погребенного. Особый интерес представляет деревянная конструкция погребения из кургана № 3. Она представлена плохо сохранившимися досками (и следами от них на дне ямы), причем у северо-западной торцевой стенки они имели форму конуса, образуя в плане очертания деревянной досчатой лодки, которая имела еще одну поперечную доску на расстоянии двух третей ее длины. К сожалению, сохранность досок во всех могилах очень плохая. Удалось законсервировать только торцевые спилы лиственницы из кургана № 4.

Тем не менее, несмотря на разнообразие внутренних деревянных конструкций, положение усопших в них оказывается стандартным. Все погребенные лежали в вытянутом положении, кости рук вдоль тела, кисти под тазовыми костями или на них, ноги были слегка сдавлены в коленных суставах или лежат параллельно. Черепа смещены с первоначального месторасположения и лежали на боку. Погребенные ориентированы головой на северо-запад с незначительными отклонениями. Черепа носят следы искусственной деформации. Исключение составляет детское погребение из кургана № 22. Кости ребенка очень плохой сохранности, череп фрагментирован. По расположению сохранившихся костей, ребенок лежал на боку головой на СЗ.

Исследования курганов могильника Соленый Дол дали небольшой, но весьма интересный материал, как по погребальному инвентарю, так и по находкам в насыпях курганов. В четырех из пяти курганов были обнаружены находки в насыпи. В подавляющем большинстве это развалы и фрагменты лепных сосудов (курганы №№ 3, 4, 20, 22), однако в кургане № 4 помимо керамики обнаружен и другой инвентарь (возможно, выброшенный из могильной ямы), к которому относятся: бронзовая рамка пряжки, пять костяных изделий (пуговицы или накладки на ремень?), деревянный предмет в виде пирамидки полый внутри. В насыпи кургана № 3 найдены развалы трех сосудов, а также обнаружены: половина плоского круглого прясла и четыре фрагмента конического прясла, специально разбитого и разбросанного по поверхности насыпи кургана.

Вещевой материал в погребениях обнаружен в курганах №№ 3, 4, 5, 20, 22, погр. 1. Погребение 2 кургана 22 оказалось безынвентарным. Весь вещевой комплекс, включая находки из насыпей, представлен предметами вооружения, конской узды, поясной гарнитуры, быта, украшениями, ритуальным комплексом, глиняной посудой.

К предметам вооружения следует отнести сильно разрушенный, но сохранившийся в нескольких больших фрагментах, двулезвийный меч или кинжал с рукоятью-штырем без перекрестия и навершия (курган № 4) и железный нож с прямым лезвием и костяными накладками рукояти из кургана № 5. Причем с фрагментами меча (кинжала) сочетается небольшая безщитковая бронзовая пряжка с рамкой подовальной формы с ярко выраженным утолщением в передней части и слабо изогнутым язычком, не выходящим за пределы контура рамки, а также, крупная халцедоновая бусина с коническим отверстием в центре. И пряжка, и бусина обнаружены в непосредственной близости от железных фрагментов меча (кинжала), поэтому могут рассматриваться как элементы портупеи. Возможно, что пряжка скрепляла ремни ножен, а халцедоновая бусина вполне могла украшать темляк рукояти меча. Также в этом же погребении была обнаружена бронзовая обойма, внутри которой находился фрагмент железного клинка и, скорее всего, она принадлежала не сохранившемуся ножу.

Сохранившиеся фрагменты, особенно рукоять-штырь, свидетельствуют о том, что в кургане № 4 некогда находился меч или кинжал, тип которого широко распространяется в евразийской степи и лесостепи в позднесарматское (гунно-сарматское?) время и связан с прототипами восточного происхождения о чем неоднократно писали многие исследователи [Скрипкин, 2000, с. 17-19; Медведев. 2008. с. 41; Любчанский. 2009, с. 21-22].

Вторая категория инвентаря представлена элементами конской узды из кургана № 5, состоящими из железных грызел и кольчатых псалиев. Этот тип удил также входит в обиход в позднесарматское время и становится доминирующим вплоть до времени тюркских завоеваний середины VI в. н.э., хотя сами удила такого типа сохраняются и используются вплоть до настоящего времени. Аналогии им встречаются во многих памятниках позднесарматского времени Восточной Европы, Поволжья, Южного Урала и памятниках гунно-сарматского времени Казахстана, Сибири и Алтая [Скрипкин. 1984 , Малашев, Яблонский. 2008, pис. 156, 1; Пшеничнюк. 1983 и др.]

Фрагменты поясной гарнитуры представлены, на мой взгляд, бронзовой литой фасетированной рамкой пряжки, углы которой оформлены в виде подквадратных площадок с небольшими прорезами наружу и пятью костяными накладками-пуговицами подпрямоугольной формы в торцевых краях которых имеются дуговые вогнутости (насыпь кургана № 4). Наличие в насыпи и яме следов старых нор, говорит о возможности первоначального расположения этого комплекса в могильной яме. По форме и технике изготовления рамка от пряжки находит аналогии в районах Подонья и Нижнего Поволжья (мог. Ново-Александровка I, 20/2; Три Брата II, к-н 17; Дружное, к-н 20, п. 1) [Скрипкин. 1984, pис. 15, 9; Малашев. 2000, pис. 6Г]. К тому же подобные пряжки встречаются в могильниках Среднего Поволжья и Прикамья (мог. Суворовский, мог. Азелинский) [Генинг. 1979, c. 98, 101- 103]. Появление подобных пряжек в степных районах соотносится с первой половиной III в. н.э [Малашев. 2000, c. 208; Шиманский. 2010]. А распространение их в Прикамье, на территории носителей азелинской традиции, связано с глобальными изменениями в степи во II-III вв. н.э. Исследователи склонны относить такие пряжки ко времени III-IV вв. н.э [Генинг. 1979, c. 103].

К предметам быта можно отнести остатки деревянного сосуда и керамические сосуды. Деревянный сосудик небольшой, круглодонный, с округлым венчиком, короткой шейкой переходящей в шаровидое тулово. Фрагмент сосуда сохранился благодаря тому, что был подвергнут термическому воздействию. На венчике и шейке сохранился оттиск бронзовой накладки. Аналогичные накладки были найдены в этом же погребении кургана № 4. В силу того, что деревянная посуда в степях от Волги до Урала сохраняется очень плохо, прямых аналогий найти не удалось. Однако наличие большого количества деревянной посуды в погребениях носителей традиций кенкольской культуры Средней Азии, культуры хуннов Китая не исключает ее массового существования и в памятниках позднесарматского (гунно-сарматского) времени Волго-Уральского региона. Что касается керамических сосудов, то все они представлены исключительно горшками разных размеров, но одного морфологического типа – это лепные, плоскодонные, с плавно профилированной шейкой и округлым венчиком; серо-черного цвета, относительно хорошего обжига. Черепок плотный. По форме они относятся к типу I, варианту 1 (по типологии И.Э. Любчанского) [Любчанский. 2000, c.18]. Интересен красноглиняный кувшинообразный горшок с тремя параллельными каннелюрами и следами зеленоватого ангоба на поверхности. Сосуд достаточно высокий с бомбовидным туловом и широким плоским дном. Сосуд находит прямые аналогии в поселенческой и погребальной керамике памятников Средней Сырдарьи, Хорезма и Ферганы [Левина. 1994, c. 216, pис. 98, 3,5]. Также к бытовым предметам можно отнести и каменный оселок прямоугольной формы из кургана № 5.

Украшения могильника Соленый Дол представлены многочисленными бисером и бусами, которые обнаружены в курганах 3, 20 и в детском погребении кургана 22 (погр. 1): ожерельем, янтарной боченковидной бусиной, двумя серьгами и одной фибулой. Бусы из разноцветного бисера в количестве более 200 шт. обнаружены в районе левого предплечья и черепа погребенной в кургане № 3. Они располагались компактно, а под ними фиксировался тлен органического (тканевого) происхождения. Это свидетельствует о том, что бисер зеленого и синего цвета использовался в качестве материала для украшения погребальной налобной повязки или шапочки. Белые пастовые мелкие боченковидные бусы, найденные в погребении кургана № 20 в области шеи, и кистей обеих рук идентифицируются как шейное украшение из бус и низки из бус, используемые как браслеты. У погребенной в кургане № 3 в области шеи также обнаружено ожерелье из восьми 14-тигранных гагатовых бус, разделенных между собой 10 бронзовыми пронизками пружинного типа в 8 оборотов. Пронизки и бусы соединялись между собой дополнительно плотной шерстяной нитью, которая обнаружена внутри каждой бронзовой пронизи. Здесь же найдена небольшая по размеру квадратная по форме стеклянная бусина с внутренней позолотой. Также в погребении кургана № 3 были найдены две одинаковые серьги. Это бронзовые проволочные серьги украшенные спиральными трубчатыми отвесами из той же самой бронзовой проволоки. Серьги очень похожи на височные подвески пьяноборской эпохи Западного Приуралья и Прикамья [Генинг. 1988, с. 142, рис. 32, 3; Голдина. 1999, рис. 129, 4]. Справедливости ради отметим, что серег такого облика в «угорских» районах Урала практически нет. Здесь же, возле грудины обнаружена довольно большая бронзовая лучковая фибула с пружинным приемником и расширяющейся в нижней части ножкой. Данные фибулы получают широкое распространение в памятниках средне- и позднесарматской культуры Нижнего Поволжья. Типология лучковых фибул разнообразна. Данная фибула относится к позднему варианту. Подобные фибулы имеют широкое территориальное распространение. Они встречены на Дону и Волге, Урале и в Казахстане [Скрипкин. 1977; Малашев, Яблонский. 2008, рис. 167, 4; 177, 1; Боталов, Гуцалов. 2000, с. 126 -127,рис. 38, 121, 123].

Набор вещей, определенный нами как ритуальный комплекс, содержит два куска мела, железный нож с деревянной рукоятью, бронзовое зеркальце с центральной петелькой, орнаментированное сложным геометрическим узором в кожаном чехле, а также развалы двух тонкостенных невысоких кувшиновидных сосудиков с узким горлом и сильно отогнутым венчиком, раздутым туловом и плоским дном. На одном из сосудов нанесен пуансонный орнамент. Все эти предметы обнаружены компактно друг над другом между ступнями ног погребенной в кургане № 3. Сочетание ножа, мела и зеркальца вполне соответствует обряду позднесарматского времени. Однако вместо традиционных квадратных курильниц в комплексе стоят сосуды явно среднеазиатского происхождения.

На первый взгляд вопрос о хронологии могильника Соленый Дол очевиден. По погребальному обряду, памятник входит в хронологические рамки существования позднесарматской культуры Нижнего Поволжья и может быть датирован в пределах II–IV вв. н.э. Однако полученный материал позволяет дать более узкие датировки для исследованных курганов. Так, погребальный комплекс кургана № 3 может быть датирован по серьгам, ожерелью, фибуле и бронзовому зеркальцу с центральной петелькой и орнаментом. Корреляция хронологического разброса бытования вещи приводит к выводу, что погребение сооружено в первой половине III в. н.э. Погребальный набор (меч, поясная гарнитура, деревянный сосуд) и обряд погребения кургана 4 также соотносит сооружение этого комплекса с первой половиной III в. н.э. Хотя не исключена возможность, что комплекс может укладываться в рамки середины III в.н.э. Курган № 5 может датироваться по обнаруженному в нем железному ножу с костяными накладками на рукоять. Такие ножи характерны для памятников позднесарматского времени Южного Урала. Они встречены в могильниках Покровка 10, Агаповский, Лебедевский, Курайлинский и др. [Малашев, Яблонский. 2008; Боталов, Гуцалов. 2000] и датируются концом II – первой половиной III вв. н.э. Аналогии этим ножам находим в женских погребениях могильников Ферганы, которые датируются более поздним временем – III–IV вв. н.э. [Горбунова. 1999, c. 124, pис. 8, 13; С. 130 – 131].

Датировка курганов №№ 20 и 22 весьма затруднительна. Обнаруженные белые пастовые бусы ничего не проясняют в плане хронологии, а янтарная боченковидная бусина из детского погребения кургана 22 может говорить, что погребение совершено не ранее рубежа I–II вв. н.э. Однако эти курганы хорошо коррелируются по устройству погребальной камеры. Могила кургана № 20 сочетается с могилой кургана № 5 – это погребения в могильных ямах с заплечиками. Такую же пару составляют погребение 2 кургана № 22 и могила кургана № 4 (захоронение в подбоях). На этом основании, хоть и весьма условном, мы можем синхронизировать все погребения могильника Соленый Дол и датировать их в пределах первой половины III в. н.э.

Много вопросов ставит полученный краниологический материал. Пять исследованных черепов взрослых погребенных имеют одинаковую кольцевую деформацию, при этом все черепа достаточно полиморфны на расовом уровне второго порядка. В курганах № 4 и № 5 черепа европеоидные, в кургане № 3 – уралоидный, в кургане № 20 – европеоидно-уралоидный и в кургане № 22 европеоидно-монголоидный [Китов, Хохлов. 2010]. Коррелируя черепа из курганов могильника Соленый Дол с вещевым материалом, мы видим, что комплекс инвентаря курганов №№ 4, 5 соотносится с мужскими особями европеоидного типа, в богатом погребении кургана № 3 покоится женщина уралоидного облика. В рядовых женских погребениях курганов №№ 20 и 22 покоятся особи смешенных типов – европеоидно-уралоидного и европеоидно-монголоидного облика, соответственно.

Таким образом, исследованные курганы могильника Соленый Дол однозначно входят в круг памятников, которые оставлены этнически неоднородным кочевым населением Южного Зауралья гунно-сарматского (позднесарматского) времени, погребальный обряд которых характеризует процесс формирования нового этнического коллектива в первой половине III в. н.э.


Список литературы:

^ Боталов, Гуцалов. 2000. Боталов С.Г., Гуцалов С.Ю. Гунно-сарматы урало-казахстанских степей // «Этногенез уральских народов». – Челябинск.

Генинг. 1979. Генинг В.Ф. Хронология поясной гарнитуры I тысячелетия н.э. (по материалам могильников Прикамья) // КСИА. Вып. 158.

Генинг. 1988. Генинг В.Ф. Этническая история Западного Пиуралья на рубеже нашей эры. – М.

Голдина. 1999. Голдина Р.Д. Древняя и средневековая история удмуртского народа. Ижевск.

Горбунова. 1999. Горбунова Н.Г. Талмазарский и Урюкзорский могильники в Фергане // АСГЭ. СПб. Вып. 34.

Китов, Хохлов. 2010. Китов Е.П., Хохлов А.А. Краниология могильника Соленый Дол позднесарматского времени в Южном Зауралье // Уфимский археологический вестник, Уфа.

Левина. 1994. Левина Л.М. Джетыасарская культура // Низовья Сырдарьи в древности. Вып. IV. Могильники Алтынасар 4. Ч. 3–4. М.

Любчанский. 2009. Любчанский И.Э. Материальная культура номадов Южного Зауралья во II – начале VI века н.э.: комплекс вооружения // Вестник Челябинского госуниверситета. История. Вып. 34. 28.

Любчанский. 2000. Любчанский И.Э. Керамика южноуральской лесостепи середины первого тысячелетия н.э. как источник по этнокультурной реконструкции: Автореф. дисс. на соиск. уч. степени канд. историч. наук: 07.00.06. Уфа.

Малашев. 2000. Малашев В.Ю. Периодизация ременных гарнитур позднесарматского времени // Сарматы и их соседи на Дону. Ростов-на-Дону.

Малашев. 2008. Малашев В.Ю., Яблонский Л.Т. Степное население Южного Приуралья в позднесарматское время: по материалам могильника Покровка 10. – М.: Восточная литература.

Медведев. 2008. Медведев А.П. Сарматы в верховьях Танаиса. – М.

Пшеничнюк. 1983. Пшеничнюк А.Х. Ранние кочевники Южного Урала. – М.

Скрипкин. 1977. Скрипкин А.С. Фибулы Нижнего Поволжья (по материалам сарматских погребений) // CА. № 2

Скрипкин. 1984. Скрипкин А.С. Нижнее Поволжье в первые века нашей эры. Саратов.

Скрипкин. 2000. Скрипкин А.С. Новые аспекты в изучении истории материальной культуры сарматов // Нижневолжский археологический вестник. Волгоград. Вып. 3

Шиманский. 2010. Шиманский Е.О. Могильник Соленый Дол: вещевой инвентарь (по материалам раскопок 2006–2009 гг.) // Уфимский археологический вестник, Уфа.

Максименко В.Е., Буйновская О.П.

(Ростов на Дону)


^ Проблемы этнокультурной интерпретации погребальных памятников Подонья скифского времени.


В науке весьма сложно найти продолжительный период, когда по какому-либо вопросу существовало полное и бесспорное единогласие. Среди скифологов и сарматологов по ряду вопросов, касающихся памятников раннего железного века, единогласия как не было сто лет назад, так нет и сейчас. Плюрализм мнений обусловлен целым рядом причин: постоянным пополнением археологического материала, позволяющим сделать сенсационные открытия, и периодически проводимым анализом письменных источников, приоткрывающим раннее не известные глубины наиважнейшей информации, и обработкой палеоантропологического материала, данных палеоэкологии и палеозоологии. Порой, причиной многообразия точек зрения становится банальный «субъективный фактор» - т.е. простое отсутствие у некоторых исследователей четкого представления о предмете своего исследования или же «неведение» о современном состоянии той или иной проблемы. В качестве примера можно привести высказывание Крупнова Е.И. по поводу киммерийской проблемы, в котором именно этим субъективным фактором «собственно и объясняется многочисленность различных попыток освещения киммерийской проблемы» [Крупнов, 1958.с. 177]. Так или иначе, именно в эволюции взглядов, мнений, теорий и гипотез на протяжении всего времени развития скифологии, и сарматологии кроются некоторые причины нынешнего состояния проблемы этнической интерпретации памятников скифской эпохи.

За последнее десятилетие вопрос об этнической интерпретации памятников Подонья приобрел особую остроту. Трудности определения этноса на Нижнем Дону в эпоху раннего железного века состоят в том, что эта территория являлась своеобразной контактной зоной, местом столкновения племенных объединений, различных по этнокультурному признаку и хозяйственному укладу. Материальная и духовная культура населения этого региона всегда носила смешанный характер. До сих пор некоторые исследователи, являясь проводниками «глобального» подхода, полагают, что на территории Подонья в определенные периоды раннего железного века существовала единая археологическая культура, без особых локальных различий, и население считали либо «скифским» (до II в. до н.э.), либо меотским (в дельте Дона), либо савроматским или сарматским. Ранее используемый метод поиска археологической культуры и определения ее территориальных границ с учетом свидетельств античных авторов, а также дальнейшее сопоставление «найденной и закрепленной» на определенной территории археологической культуры с этническим термином из письменных источников в полной мере не оправдал себя, и более того, привел к невообразимой путанице [Максименко. 2004,с. 133]. Более того, высказанное более 50-ти лет назад Граковым Б.Н. и Мелюковой А.И. мнение о неравнозначности культуры и этноса стало определяющим сейчас, особенно при решении вопроса соотнесения этнонима (за которым с легкой руки античных авторов закреплена та или иная территория) с несоответствием той археологической культуре, которая по многим признакам может принадлежать и другому этносу [Максименко. 2000,с.181].

Ни природно-климатические, ни археологические, ни письменные, ни антропологические характеристики нижнедонского региона в скифское время не позволяют судить о нем как о единой территории ни в этнокультурном, ни в природно-географическом плане [Максименко. 1998,с. 179-182]. Привычное историко-географическое деление территории Нижнего Подонья по течению реки Дон на правобережье и левобережье потеряло свою некогда неоспоримую актуальность. Безусловно, многим исследователям трудно отказаться от традиционного, начиная чуть ли не с первого научного интереса к древностям Нижнего Дона, разграничения региона по древней реке Танаис, которая изначально проектировалась на Дон.

Хотя здесь также есть свои нюансы и спорные моменты. Достаточно вспомнить хотя бы то, что поколебало эту уверенность: предположение Рыбакова Б.А. о том, что под Танаисом во времена Геродота подразумевалось лишь нижнее течение Дона и Северский Донец. Традиционная точка зрения о соответствии Танаиса современному Дону долгое время господствовала в науке. Её поддерживали Тереножкин А.И., Шрамко Б.А., Смирнов А.П., Либеров П.Д., Граков Б.Н., Смирнов К.Ф. Однако, сторонников Рыбакова Б.А. так же не мало: Максименко В.Е., Яйленко В.П., Стрижак О.С., Мозолевский Б.Н., Мачинский Д.А., признали ее, хоть и позже Тереножкин А.И. и Шрамко Б.А. До сих пор данный вопрос остается спорным и интерес к нему не угасает. Доказательством могут послужить работы Мачинского Д.А. и Медведева А.П., отстаивающих противоположные точки зрения [Медведев. 2000, Мачинский. 1993].

Накопление археологического материала, в ходе работ более десятка важнейших экспедиций в последние 50 лет, его обработка с привлечением других видов источников, в том числе письменных, антропологических и др., позволили увидеть в скоплении различных видов памятников в разных районах Подонья отнюдь не случайность. Выделение локальных вариантов археологических культур по регионам было успешно произведено и ранее, в работе К.Ф. Смирнова относительно савроматской археологической культуры [Смирнов. 1964]. На Нижнем Дону узколокальные варианты археологических культур были выделены с учетом их временных характеристик на основе объединения памятников по принципу их наибольшей концентрации. В этом случае, возможна фиксация «эпицентров» владений кочевников (таковыми могут быть сконцентрированные в отдельных районах могильники, находящиеся под защитой рода, племени и не расположенные на границах с чужими владениями). Условное районирование на территориальные зоны, границами которых могли служить наиболее крупные реки или особенности рельефа, в свою очередь являющиеся временно установленными границами владений (кочевий) рода, племени, представляет Нижнее Подонье в следующем виде:

  1. район между Миусом и Северским Донцом, в нижнем его течении;

  2. район между Северским Донцом и Доном;

  3. район между Доном и Волгой до места их наибольшего сближения у излучины;

  4. район между Манычем и нижним течением Волги (по водоразделу рек, впадающих в Дон);

  5. район между нижним течением Маныча и дельтой Дона;

  6. район островов дельты Дона.

Вполне возможно и скорее всего владения могли охватывать не одну, а несколько зон, в зависимости от социально-экономических, политических, демографических и др. факторов [Максименко. 1998, с. 54-57].

Из всех шести районов наиболее спорными в плане этнокультурной интерпретации сейчас являются два – район междуречья Северского Донца и Дона и район дельты Дона.

Дельта Дона исследовалась одной из первых (Стемпковский И.А., Леонтьев П.М., Хицунов П.И., Миллер А.А)более 150лет назад [Лунин. 1962, с. 6-13], но до сих пор эта территория в этнокультурном плане остается одной из спорных, наряду с зоной междуречья Дона и Северского Донца. Исследование дельты Дона началось с изучения поселения и курганного могильника V – IV вв. до н.э. в районе ст. Елизаветинской (ст. Елисаветовская) в устье Дона между основным руслом и протокой Мертвый Донец. Миллер А.А. высказался в пользу сарматской принадлежности, позже его поддержал Гайдукевич В.Ф.[Миллер. 1914, с. 221; Гайдукевич. 1963, с. 297- 298]. Точка зрения о скифской принадлежности отстаивалась Шиловым В.П., Брашинским И.Б., Марченко К.К. и поддерживалась Мелюковой А.И. [Шилов. 1962; Брашинский, Марченко. 1984; Мелюкова. 1989]. Граков Б.Н. и Каменецкий И.С. считали и поселение, и курганы меотскими [Граков. 1947, с. 110-111, Каменецкий. 1965]. Смирнов К.Ф. и Максименко В.Е. вслед за Ростовцевым М.И. утверждали о смешанном характере памятника, видя в нем и скифские, и меотские, и савроматские черты [Ростовцев. 1925, с. 533-534; Смирнов. 1964, с. 265; Максименко. 1983, с. 34, 121-123]. К этой же точке зрения склоняется и Шелов Д.Б., отождествляя Елисаветовское поселение с Алопекией Страбона, население которой согласно источнику было смешанным [Шелов. 1970, с. 69-75]. О смешанном характере памятников – курганов – говорят и антропологические исследования. Анализ краниологического материала, проведенный Герасимовой М.М., показал савроматский и меотский компоненты. Примечателен тот факт, что определение «меоты» как этноним весьма спорно (меоты как географический, а не этнический термин) [Максименко. 2004, с.136], если же говорить о «меотах» как об оседлом населении, проживавшем по северному и восточному побережью Меотиды, без учета этнических различий, то о каком сопоставлении идет речь?

На савроматском характере памятников настаивает Берлизов Н.Е., статистически обработавший данные по Елисаветовскому некрополю, привязав начало функционирования родового некрополя ко времени вскоре после победы скифов, савроматов и будинов над Дарием I и лесостепными племенами [Берлизов. 2005, с. 38-43].

За последние двадцать лет исследователи более-менее четко определились в своих предпочтениях при оценке этнической и демографической ситуации, наблюдавшейся в дельте Дона в период с VI по IV века до н.э. На сегодняшний день существует два подхода.

Копылов В.П., Житников В.Г. и Янгулов С.Ю. отстаивают точку зрения о том, что заселение района в конце первой четверти V века до н.э. происходило в результате миграции из западных, собственно скифских районов [Житников. 1987; Копылов, Янгулов.1992].

Копылов В.П. появление в дельте Дона Елизаветовского городища и могильника связывает с появлением нового населения «после того как военно-политические усилия скифов на западном направлении потерпели крах и восточное направление становится главным. Именно в конце первой – начале второй четверти V в. до н.э. фиксируется резкое обострение военно-политической ситуации в Северном Причерноморье, что потребовало укрепления восточных границ.» [Копылов. 2000, с. 164]. Новое население, по мнению Копылова В.П., прибыло на территорию дельты Дона в конце первой четверти V в. до н.э. из лесостепного Левобережного Поднепровья, и являлось полновластным хозяином в Северо-Восточном Приазовье до конца IV в. до н.э. Памятники дельты Дона связываются Копыловым В.П. с памятниками Среднего Дона как памятники одного культурного горизонта и из одной культурной зоны, памятники этнически родственные. Складывание нового этноса, проживавшего на территории дельты Дона с первой четверти V в. до н.э., из этносов с различными экономическими укладами: оседло-земледельческим и кочевым – протекало в лесостепном Поднепровье с конца VII и весь VI в. до н.э. и было обусловлено социально-экономическими причинами [Копылов. 2000, с. 163-165].

Существует и иной взгляд на данную проблему, согласно которому население дельты Дона V – IV вв. до н.э. пришло из Прикубанья [Максименко В.Е., Лукьяшко С.И.]. Греческий историк Эфор называл его язаматами и считал савроматским племенем.

Территория дельты Дона с прилегающим к ней правобережьем, как и территория междуречья Дона и Северского Донца, на сегодняшний день одними исследователями объединяется в культурном плане с зоной среднедонских памятников и включается в состав крупного этнополитического образования «Европейская Скифия» (находилась она в степной и лесостепной зоне Северного Причерноморья между Дунаем и Доном в VII – IV вв. до н.э., где скифы-иранцы занимали господствующее положение) [Гуляев. 2000, c. 151]. Другие же настаивают на том, что каждая из выше перечисленных территорий имеет свои особенности с тяготением к той или иной культурно-исторической общности (Медведев А.П., Максименко В.Е., Алексеев А.Ю. и др. [Гуляев. 2006].

Проблема этнической интерпретации памятников междуречья Дона и Северского Донца сводится к следующему:

  • к какой этнической группе отнести данный район – скифской (Гуляев В.И., Копылов В.П.), будино-гелонской (Медведев А.П.) или савромато-сирматской(Смирнов К.Ф., Максименко В.Е.)

  • как связаны друг с другом этнонимы «савроматы», «сирматы» и «сарматы» [Максименко. 2009].

Причиной противоречивых мнений послужило то, что в начале 80-х гг. ХХ в.. было привлечено внимание к факту сходства курганных комплексов V – IV вв. до н.э. в междуречье Дона и Северского Донца (имеются в виду курганы близ поселка Шолоховский, к. №4 и №25 Сладковского могильника, курган у х. Кащеёвка, курганы у х. Карнауховского и др. [Максименко, 1983] cо среднедонскими погребениями того же времени.

Однако данный факт исследователями был оценен по-разному:

Гуляев В.И. объясняет такое сходство тем, что « оба региона входили составной частью в Европейскую Скифию, образуя ее восточный форпост». Гуляев В.И. аппелирует к старой концепции Ростовцева М.И. о единой Скифии, включавшей в свои пределы как степную, так и лесостепную зоны Северного Причерноморья от Дона до Дуная. Так же на данную ситуации смотрел и Граков Б.Н. (но до 1952 года), эту концепцию отстаивали Тереножкин А.И. и Ильинская В.А. [Гуляев. 2000, c.149-150]. Сейчас схожую точку зрения отстаивает Копылов В.П., и если Гуляеву В.И. «не так уж и важно, откуда именно пришли создатели среднедонской культуры в воронежские края – из левобережной украинской лесостепи или с Нижнего Дона» [Гуляев. 2000, с. 151], то Копылов В.П. выводит её из лесостепного Левобережного Поднепровья, как и памятники дельты Дона, появившиеся в конце первой четверти V в. до н.э. [Копылов. 2000, с. 165].

Мелюкова А.И. предложила компромиссный вариант, определив Воронежскую группу памятников «больше других локальных групп лесостепи ближе к скифским кочевническим погребениям», но признав наличие немалых черт савроматской культуры [Мелюкова. 1989, с. 47].

Примечателен тот факт, что К.Ф. Смирнов также обращался к исследованиям Ростовцева М.И. при решении вопроса локализации савроматов к западу от Дона (Ростовцев М.И. помещал савроматов в Подонье – Приазовье, согласно античной традиции). Смирнов К.Ф. относил памятники VI – IV вв. до н.э. к западу от Дона до низовьев к савроматским [Смирнов. 1964, с. 163]. Этноним же «сирматы» Смирнов К.Ф. связывал с западной частью савроматов, живших на правобережье Дона и в северном Приазовье [Смирнов. 1983, с. 40].

Что касается некоторых комплексов IV в. до н.э. как левобережья, так и правобережья, то Мошкова М.Г. считала их доказательством появления савроматов в этом районе [Мошкова. 1977, c. 209].

Признавая будинов, гелонов, савроматов и сирматов носителями археологической культуры скифского типа (скифоидной), но с ярко выраженными особенностями, можно конечно, определить среднедонскую культуру как культуру, отличающуюся как от собственно скифской степной, так и от савроматской восточных регионов (по К.Ф. Смирнову), хотя ряд памятников V – III вв. до н.э. донского правобережья степной зоны явно тяготеет к ней [Максименко. 2000, c. 182]. Нельзя отрицать предположение, что междуречье Дона и Северского Донца населяли геродотовы савроматы, которые со временем усилились за счет притока населения из Задонья и составили ту группу, которая с IV в. до н.э. стала известна античным авторам под именем сирматов. Эти «сирматы» - объединение геродотовых савроматов и пришедших из Задонья «потомков» народа «сайрима» Авесты (по мнению Смирнова К.Ф.) или ранее известных античным авторам исседонов (по мнению Мачинского Д.А.), постепенно трансформируются в «сарматов» античной традиции и это происходит к западу от Дона.

Ко времени появления на Дону носителей прохоровской археологической культуры, которая собственно и называется сарматской, термин «сарматы» становится собирательным. А прежнее савромато-сирматское население (носители савроматской археологической культуры) вливается в потоки нового пришлого населения, нанесшего в последствии окончательный удар по Скифии [Максименко. 2000, с. 183-184].

Как известно, по поводу определения происхождения «сирматов» так же нет единогласия. Либеров П.Д. вслед за Брауном Ф. считал их частью финоязычных будинов [Либеров. 1969, с. 11-15]. Туаллагов А.А. возводит их происхождение к выходцам из дахо-массагетской среды и связывает с этнонимом «сираки» [Туаллагов. 1999, с. 11-15]. Десятчиков Ю.М., как и Шелов-Коведяев Ф.В. связывал сирматов с сарматами [Шелов-Коведяев. 1988, с. 446; Десятчиков. 1974, с. 9-10]. Симоненко А.В. разграничивает понятия «сарматы» и «сирматы», присоединяясь к раннее высказанному мнению Смирнова К.Ф. Сирматы, по его мнению, - это одна из групп поздних савроматов, обитавших на обоих бергах Танаиса, а сарматы – это кочевники, появившиеся в междуречье Дона и Днепра не раннее II в. до н.э [Максименко. 2000, с. 183-184]. Мачинский Д.А. считает, что «сирматы» – искаженное название сарматов, «которые вместе с некоторыми савроматскими и меотскими племенами продолжали движение на запад, заняв в конце IV – III вв. до н.э. восточную и центральную часть древней Скифии» [Мачинский. 1971, с. 51].

Существует точка зрения о том, что лесостепная территория Среднего Дона населялась будинами и гелонами. Среднедонские некрополи VI – V вв. до н.э., по мнению Медведева А.П., принадлежат ираноязычным гелонам, потомкам одной из групп «ранних» или «старших скифов». На Среднем Дону в V – III вв. до н.э. существовали две культуры: земледельческо-скотоводческого оседлого населения (будины) и элитарной культуры военно-аристократического кочевого слоя (гелоны). За этими культурами, по всей вероятности, скрываются, по меньшей мере, два народа-этноса. Медведев А.П. выводит данное суждение из признания различия этнокультурного облика городищ и курганных могильников Среднего Дона [Медведев. 1999, с. 167]. Соответственно это будины и гелоны Геродота. Против этнокультурного разграничения городищ и курганных могильников Среднего Подонья выступает Пузикова А.И., считая данный ход преждевременным [Пузикова. 2000, c. 258-267].

Что же касается среднедонских курганов, то Медведев А.П. считает, что, не смотря на несомненное сходство инвентаря, они во многом сильно отличаются от скифских конца V – IV вв. до н.э., например, типом погребальных сооружений [Медведев. 2000, c. 199]. Однако, исследователь, насколько нам известно, не признаёт сходства среднедонских памятников с памятниками междуречья Дона и Северского Донца. И не удивительно, с учетом того, в какую «диалектическую ловушку» попадет, признав сходство и даже родство (как настаивает Гуляев В.И.) памятников степной зоны междуречья Дона и Северского Донца со среднедонскими, объединив в культурном плане эти два региона [Максименко. 2000, с. 182-183]. Гелонскими в этом случае назвать их весьма сложно, не противореча Геродоту и, по образному выражению самого Медведева А.П., «не совершая насилия над источниками». Ранее признаваемое им сходство считалось не столь важным, так как первенство в установлении связей среднедонских памятников с прилегающими территориями отдавалось памятникам Левобережного Поднепровья из-за их более ранней датировки и сходство инвентаря по большему количеству признаков [Медведев. 1999].

Весьма любопытное мнение по поводу проблемы этнической интерпретации донских памятников скифской эпохи высказал Березуцкий В.Д. [Березуцкий. 2005, с. 30-37]. Рассуждая о критериях при выборе этнокультурных показателей, Березуцкий В.Д. на примере работы Гуляева В.И., отстаивающего единство Скифии, убедительно показывает ограниченность метода поиска аналогий престижным вещам из среднедонских курганов и неоправданность построения выводов о культурном сходстве и этническом родстве на его основе: «Являясь по большей части произведениями греческих мастеров, они не несут на себе этнических признаков» [Березуцкий. 2005, с. 31]. По мнению Березуцкого В.Д., такие погребальные признаки как: деревянные конструкции в могилах, кольцевые ровики, культ огня, наличие входов-дромосов - несут в себе общеевразийские элементы [Березуцкий. 2005, с. 30-31]. Соответственно не могут считаться этноиндикаторами? Для Березуцкого В.Д., по всей видимости, нет.

Березуцкий В.Д. присоединяется к мнению Мелюковой А.И. об ограниченных возможностях «скифской триады» при определении «единства», т.к. различия ее составных элементов у разных групп населения Степи достаточно кардинальны [Яблонский. 1999, с. 40], и к мнению Ольховского В.С. о невозможности «скифской триады» быть этноиндикатором для скифской культуры, в виду ее широкого распространения в среде кочевого, полукочевого и оседлого населения [Ольховский. 1997, с. 90]. Культурная близость на уровне триады не является бесспорной на этническом уровне. Однако существует и альтернативное мнение по данному вопросу. Крупнейший скифолог Тереножкин А.И. утверждал, что «триада» не только объединяет ряд культур Евразии скифской эпохи, но каждая из таких «провинций» скифо-сибирского мира четко выделяется на фоне остальных в силу ряда присущих только ей черт: «без надлежащего учета и самого широкого использования предметов вооружения, конского убора и звериного стиля, т.е. всего того, что составляет массовый, а очень часто и единственный материал степных и лесостепных гробниц, не может решаться ни один аспект скифской проблемы вообще, не может решаться вопрос о скифской культуре. Факт широкого распространения такого рода вещей никак нельзя расценивать иначе, чем прямое подтверждение существования культурного единства населения степной и лесостепной Скифии…» [Тереножкин. 1973, с. 13-18]. В этом вопросе солидарность проявляет и Гуляев В.И [Гуляев. 2006, с. 178], и Алексеев А.Ю. По мнению последнего, «скифская триада» подчеркивала лишь единство в образе жизни, не препятствуя выделению отдельных вполне самостоятельных «скифских» культур» [Алексеев. 2003, с. 40]. По-видимому, скифскую «триаду» сбрасывать со счетов при решении этнокультурных вопросов по меньшей мере преждевременно.

Примечательно и то, что Березуцким В.Д. отрицается факт (казалось бы, признанный многими исследователями) близости среднедонских памятников с известными курганами у пос. Шолоховский, хуторов Сладковский, Кащеёвка, Карнауховский и др. Отмечая малое количество сходства по вещевому комплексу, Березуцкий В. Д. отрицает данные погребального обряда (большая квадратная яма, дромос, перекрытие из бревен, следы сильного огня, заупокойная пища в виде частей туш животных, следы сожжения деревянного перекрытия входа - дромос) как признаки, на основе которых можно судить о схожести или различии памятников. Следующее высказывание не требует комментариев по степени своей категоричности: «Однако, не трудно увидеть, что перечисленные признаки несут в себе общеевразийское достояние. Взятые по отдельности или вместе, они не могут служить надежным критерием ни культуры, ни этноса.» [Березуцкий. 2005, с. 36]. Что же остается среди этноиндикаторов? Заявляя о том, что «налицо явное преувеличение значения и представительности отдельных признаков материальной культуры в курганах Среднего Дона и междуречья Дона и Северского Донца», Березуцкий В.Д. говорит о том, что вышеперечисленные «признаки схожести составляют лишь малую долю по сравнению с более представительными («тотальными») признаками, которые характеризуют культуру племен, пришедших из-за Дона с востока.» [Березуцкий. 2005, с. 36]. Закономерен вопрос, что же это за «тотальные» признаки? А так же вопрос, какие же признаки можно считать этноидентифицирующими? Достоверными в этом отношении, по мнению исследователя, могут быть только данные анализа предметов звериного стиля и только с учетом процентного соотношения локальных признаков с общераспространенными. Интересно в этом плане высказывание о том, что «не получил широкого распространения в Нижнем Подонье и звериный стиль» [Березуцкий. 2005, с. 35-36]. При том, что сравнение процента предметов звериного стиля из среднедонских памятников происходит с учетом содержания предметов звериного стиля только в курганах Елизаветовского могильника, хотя Елизаветовский могильник и признается учеными эталонным, но, отнюдь, не единственным, особенно по части предметов звериного стиля. Статья Березуцкого В.Д. весьма спорна и потому, что сам автор довольно-таки вольно распоряжается «признаками», особенно типами погребальных сооружений: в одном случае они «несут в себе общеевразийское достояние» (в вопросе «схожести»), в других – служат подтверждением различий памятников: « далеко не все типы погребальных сооружений, господствовавших на Среднем Дону, представлены в Нижнем Подонье, а узкие длинные ямы, составлявшие не менее 55 % могил и вовсе отсутствуют на Среднем Дону» [Березуцкий. 2005, с. 36]. Единственная концепция о происхождении нижнедонских памятников скифского времени, которая не подверглась «критике» Березуцкого В.Д., высказана Копыловым В.П., хотя в ней так же есть спорные моменты. Иначе дискуссия по поводу населения дельты Дона исчерпала бы себя.

Плюрализм мнений по поводу этнокультурной принадлежности памятников скифского времени как Нижнего Дона, так и Среднего на данный момент остается признанным фактом. Однако характерной его чертой является и то, что к настоящему моменту многие исследователи если и не поменяли свои позиции, то, по крайней мере, пересмотрели и несколько смягчили их. Безусловно, положительную роль в данной ситуации сыграла международная конференция «Скифы Северного Причерноморья в VII – III вв. до н.э.», посвященная столетию со дня рождения выдающегося российского археолога и историка Б.Н.Гракова, состоявшаяся в г. Дедовске в Подмосковье в 1999 г., и последующая дискуссия, развернувшаяся на страницах ВДИ в разделе «Международный круглый стол «Проблемы археологии Подонья в скифскую эпоху». Расставляя точки над «i», стоит отметить, что Медведев А.П. более не отводит первостепенную роль приднепровским памятникам скифского времени в установлении этнокультурной близости с памятниками Среднего Дона, а отмечает, что «при несомненном сходстве инвентаря среднедонские курганы во многом сильно отличаются от скифских конца V – IV вв. до н.э. Достаточно напомнить общеизвестный факт – основным типом погребальных сооружений собственно скифов в это время становятся катакомбы, тогда как в лесостепном Подонье по – прежнему, захоронения совершались в столбовых склепах, дромосных гробницах, реже в простых грунтовых ямах. Письменные свидетельства и данные археологии указывают на то, что сложившаяся здесь этнокультурная ситуация была гораздо более сложной и уж во всяком случае не такой однозначной, чтобы всю ее можно было без насилия над источниками непротиворечиво описать с помощью старой гипотезы «Скифы на Среднем Дону» [Медведев. 2000, с. 199]. К слову сказать, приверженцев гипотезы только «Скифы на Среднем Дону» как таковых уже и нет. Гуляев В.И. стоит на позиции, что «в Среднем и Нижнем Подонье жили не только скифы, но и другие этнические группы, что вполне естественно, учитывая пограничное географическое положение данного региона в скифскую эпоху и соседство с такими крупными этнокультурными массивами, как угро-финны, меоты, савроматы-сирматы и др. Однако если мы признаем факт существования единого государства – Скифии, то и присутствие самих скифов-иранцев (об их количестве здесь речь не идет; они были господствующей и контролирующей силой в этом регионе) также представляется вполне реальным. Что касается Нижнего Дона, то об этом прямо говорит Геродот, подтверждавший, что владения «скифов-царских» доходили до нижнего течения Танаиса-Дона.» [Гуляев. 2006, c. 177]. Что касается спора по поводу престижных вещей и их возможностей при установлении этнокультурных связей, то для Гуляева В.И. они доказывают вместе с анализом погребальных комплексов Приднепровской лесостепи, Среднего Дона и Нижнего Дона факт «не только о торговых и культурных связях населения Среднего Дона с другими областями Скифии, но и полном совпадении субкультуры аристократической и военно-дружинной верхушки всех регионов степи и лесостепи Северного Причерноморья, входивших в состав скифского государственного объединения.» [Гуляев. 2006, с. 174]. Столь исчерпывающее заявления оставляет не решённым лишь один вопрос: «Представители каких этнических групп и составляли эту субкультуру аристократической и военно-дружинной верхушки? Этнические скифы?». Для Медведева А.П. элитарная субкультура военно-дружинной и аристократической верхушки, погребенной в среднедонских курганах, принадлежит «скифоидным гелонам» [Медведев. 2002, с. 158], для Гуляева В.И. – скифам. В этом плане интересно мнение Смирнова К.Ф. о том, что савроматы, являясь ближайшими соседями будинов Среднего Дона, оказали на последних значительное культурное влияние, а отдельные савроматские группы даже проникали на юг данного региона в V – IV вв. до н.э. и оставили там свои могильники (у с. Мастюгино и у с. Дуровка) [Смирнов. 1983, с. 26-27]. Можно ли считать савроматов, оставивших данные памятники на Среднем Дону, представителями военно-дружинной и аристократической верхушки?

Что же касается существования мощного военно-политического объединения в рамках Европейской Скифии, то с мнением Гуляева согласны многие. Это было военно-политическое объединение, а не этническое. И на северных, и восточных границах Скифии жили народы, отличающиеся от собственно «скифов-кочевников», «скифов-царских» и т.д., о которых писал Геродот» [Максименко. 2000, с. 182], что не ставит точку в вопросе об этнической интерпретации памятников, в первую очередь междуречья Дона и Северского Донца. Кочевнические комплексы V – III вв. до н.э. указанного региона, являясь памятниками «скифского типа», «скифоидными», близкими «скифской культуре», этнически однозначно не интерпретированы. Здесь, безусловно, правомерен вопрос о том, что можно считать этническими признаками, а что носит синкретический, общеевразийский характер? И снова камнем преткновения в данной ситуации является такой признак как тип погребального сооружения. Признавая погребальный обряд важнейшим этнокультурным признаком любого древнего населения, Гуляев В.И. недвусмысленно показывает всю сложность определения «истинных» скифов: «на протяжении всего раннего периода истории скифов (VII – VI вв. до н.э.) единственным типом погребальных сооружений были подкурганные захоронения в простых ямах с деревянными конструкциями. Первые (первичные, а не впускные) катакомбы в скифских степных курганах появляются в V в. до н.э., а широкое распространение получают в IV в. до н.э… Ведь хорошо известно, что серьезные трансформации в типах погребальных сооружений и в ритуале связаны либо с коренными изменениями в идеологии, либо с приходом новых групп мигрантов… Если мы примем тезис о том, будто «истинными» скифами могут считаться лишь те, кто погребен в катакомбах, то мы лишаем скифской принадлежности все памятники эпохи архаики (VII – VI вв. до н.э.) в причерноморских степях и на Северном Кавказе. Однако о пребывании здесь скифских кочевых племен недвусмысленно сообщают античные авторы и особенно Геродот. [Гуляев. 2006, с. 178-179]» При всем этом, катакомбы, став в IV в. до н.э. в степной Скифии господствующим типом погребальных сооружений, не вытеснили целиком обряд захоронения в ямах с деревянными конструкциями [Ильинская, Тереножкин. 1983, с. 158]. А именно фактом отсутствия катакомб на Среднем Дону в указанное время аргументирует свою точку зрения Медведев А.П [Медведев. 2000, с. 199]. Исследователи по-разному объясняют господство катакомб у поздних скифов. Мурзин В.Ю., говорит о местном происхождении катакомб, появившихся еще в доскифский период и существовавших в зародыше еще в VI в. до н.э. [Мурзин. 1982, с. 51, 55]. Алексеев А. Ю., признавая факт «скифизации» Приднепровской Лесостепи со второй половины VII в. до н.э., причину появления и распространения катакомб видит в том, что на рубеже VI и V вв. до н.э. на территории Скифии произошли существенные культурные и социально-политические изменения и связаны они были с приходом с востока в Причерноморские степи новой волны кочевников, родственных скифам [Алексеев. 2003, с. 172-184].

Уместен вопрос: «Кто же эти кочевники, родственные скифам, и откуда именно «с востока» они проникали в причерноморские степи?» Ведь сам Алексеев А.Ю. признает «несомненное единство культур «скифского» мира Евразии … и их глубокие индивидуальные (этнические, культурные) особенности…» [Алексеев 2003, с. 40]. Остается без комментариев и тот факт, что на Среднем Дону и в степной части Нижнего Дона сохранилась старая традиция с типом захоронения в подкурганных ямах с деревянными конструкциями [Гуляев. 2006, с. 189]. Подтверждает это и то, что «археологическими доказательствами смены культур в V – IV вв. до н.э. на Дону мы пока не располагаем. Но резкое количественное увеличение памятников этого времени хорошо заметно. Это лишь подтверждает факт «мирного» проникновения нового, близкого по культуре и языку населения» [Максименко. 2004, с. 141]. Этим населением, по нашему мнению, являются ираноязычные сирматы-сарматы, пришедшие из-за Волги и являвшиеся носителями савроматской археологической культуры. Именно они усилили савроматскую группу междуречья Дона и Северского Донца, входившую в политический союз родственных по языку и культуре племен, известный по античной традиции к V в. до н.э. в степях Подонья как «савроматы». Проникали же в Скифию изначально донские, правобережные савроматы и сирматы-сарматы – носители донского варианта савроматской археологической культуры, и мирным путем: это могли быть браки, совместное участие в военных походах и т.д. Этот период дружественных отношений между скифами и савроматами продолжался плоть до IV в. до н.э., пока Скифская держава была достаточно сильна. Естественно, что эти дружественные, мирные взаимоотношения не могли не оставить своих следов. Синтез двух культур – скифской и савроматской – и наблюдают исследователи на примере нижнедонских памятников [Максименко. 2004, с. 137-142]. Именно сходство памятников Нижнего Дона в широком смысле со скифской и савроматской археологическими культурами и породило плюрализм мнений в вопросе их этнической интерпретации. Замечание о том, что и в скифской, и в савроматской культурах есть свои локальные особенности и их стоит учитывать [Максименко. 2004, с. 141-142], нашло своих сторонников.

Возвращаясь к существующему на данный момент в науке плюрализму мнений по поводу интерпретации памятников скифского времени Нижнего Подонья, а вместе с ними и памятников Среднего Дона и Левобережного Поднепровья, стоит отметить не только факт истолкования на свой лад сведений из четвертой книги Геродота и иллюстрации своей концепции археологическими материалами, что свойственно, по мнению Гуляева В.И., большинству современных исследователей [Гуляев. 2000, с. 146]. Почва для будущих дискуссий была подготовлена еще в начале ХХ века известным ученым Ростовцевым М.И., концепции и высказывания которого сейчас приобрели популярность и повсеместно используются в угоду своих интересов. Такую же схожую роль играют сейчас и исследования других известных историков и археологов, в том числе и работы Гракова Б.Н., Тереножкина А.И., Смирнова К.Ф. Безусловно, говоря о памятниках скифского времени, обойти стороной их исследования не представляется возможным. Стоит только избегать «жонглирования» концепциями при построении своей гипотезы, теории и т.д. Квинтэссенцией всего вышесказанного могут послужить слова Виноградова Ю.А. и Марченко К.К.: « Одной из дополнительных причин существующих трудностей – является отсутствие самостоятельной на сей счет разработки материалов самой археологией и, как следствие, неоправданно прямолинейное сопоставление ее данных с данными письменных источников. Следует заметить к тому же, что в таком сопоставлении отдельным, вырванным из контекста свидетельствам материальной культуры скифской эпохи отводится, как правило, сугубо вспомогательная роль: служить дополнением, подсветкой или просто иллюстрацией того или иного сообщения древних авторов» [Виноградов, Марченко. 1990, с. 45]. Многие вопросы скифологии и сарматологии остаются дискуссионными. Однако, в первую очередь, исследователям при решении задач этнокультурной интерпретации памятников стоит определиться с этноиндикторами и их возможностями на общем и локальных уровнях, с вопросом гидронимики и топонимики (Танаис – Дон или Северский Донец ?), со степенью доверия свидетельствам античных авторов.


БИБЛИОГРАФИЯ

Алексеев. 2003. Алексеев А.Ю. Хронология Европейской Скифии VII - IV вв. до н.э. СПб.

Березуцкий. 2005. Березуцкий В.Д. Погребальный инвентарь из курганов скифского времени лесостепного Дона как этнокультурный показатель // Археологические записки ДАО. Ростов-на-Дону, 2005. Вып. 4.

Берлизов. 2005. Берлизов Н.Е. К вопросу об этнокультурной принадлежности Елисаветовских курганов на Нижнем Дону // Археологические записки ДАО. Ростов-на-Дону. Вып. 4.

Брашинский, Марченко. 1984. Брашинский И.Б., Марченко К.К. К вопросу об этнической атрибуции Елизаветинского городища на Дону // Древности Евразии в скифо-сарматское время. М.

Виноградов, Марченко. 1990. Виноградов Ю.А., Марченко К.К. К проблеме ранней истории Скифии // Древнее Причерноморье. Материалы I Всесоюзных чтений памяти П.О. Карыковского. Одесса.

Гайдукевич. 1963. Гайдукевич В.Ф. Боспор и Танаис в доримский период // Проблемы социально-экономической истории древнего мира. Л.

Граков. 1947. Граков Б.Н. Пережитки матриархата у сарматов // ВДИ. 1947. №3.

Гуляев. 2000. Гуляев В.И. Об этнокультурной принадлежности населения Среднего Дона в V – IV вв. до н.э. // Скифы и сарматы в VII – III вв. до н.э.: палеоэкология, антропология и археология. М.

Гуляев. 2006. Гуляев В.И. Дискуссионные проблемы скифологии (по материалам археологии Подонья) // ВДИ. №1.

Десятчиков. 1974. Десятчиков Ю. М. Процесс сарматизации Боспора // Автореф. дис. …канд. ист. наук. М.

Житников. 1987. Житников В.Г. Политическая и демографическая ситуация конца VI – начала V вв. до н.э. на Нижнем Дону и возникновение Елизаветовского поселения // Античная цивилизация и варварский мир в Подонье – Приазовье. Тез. докл. конференции. Новочеркасск.

Житников. 1997. Житников В.Г. К проблеме возникновения Елизаветовского городища на Дону // РА. №1.

Ильинская. 1983. Ильинская В.А., Тереножкин А.И. Скифия VII – IV вв. до н.э. Киев.

Каменецкий. 1965. Каменецкий И.С. Население Нижнего Дона в I – III вв. до н.э. Автореф.. дис. …канд.ист.наук. М.

Копылов. 2000. Копылов В.П. Население дельты Дона в V – IV вв. до н.э. // Скифы и сарматы в VII – III вв. до н.э.: палеоэкология, антропология и археология. М.

^ Копылов, Янгулов. 1992. Копылов В.П., Янгулов С.Ю. Этнополитическа ситуация в низовьях Дона (вторая пол. VI - первая пол. V в. до н.э.) // Международные отношения в бассейне Черного моря в древности и средние века. Тез. докл. VI конференции. Ростов-на-Дону.

Крупнов. 1958. Крупнов Е.И. Киммерийцы на Северном Кавказе // МИА. №68.

Либеров. 1969. Либеров П.Д. Савроматы ли сирматы? // МИА. 1969. №151.

Лукьяшко. 1992. Лукьяшко С.И. К вопросу об этнической характеристике населения Северо-Восточного Приазовья в VI – V вв. до н.э. // Донские древности. Азов, Вып.1.

Лунин. 1962. Лунин В.Б. Археологическое изучение Подонья – Приазовья в дореволюционные и довоенные годы // Археологические раскопки на Дону. Ростов-на-Дону.

Максименко. 1983. Максименко В.Е. Савроматы и сарматы на Нижнем Дону. Ростов-на-Дону.

Максименко. 1998. Максименко В.Е. Сарматы на Дону // Донские древности. Азов, Вып.6.

Максименко. 2000. Максименко В.Е. Население междуречья Дона и Северского Донца в V – III вв. до н.э. (савроматы, сирматы, сарматы) // Скифы и сарматы в VII – III вв. до н.э.: палеоэкология, антропология и археология. М.

Максименко. 2004. Максименко В.Е. Проблемы этнической интерпретации нижнедонских памятников скифской эпохи // ВДИ. №3.

Максименко. 2009. Максименко В.Е. Савроматы ли сарматы ? НАВ, Волгоград, Вып.10.

Мачинский. 1971. Мачинский Д.А. О времени первого активного выступления сарматов в Поднепровье по свидетельствам античных письменных источников // АСГЭ. Вып.13.

Мачинский. 1993. Мачинский Д.А. Скифия и Боспор. От Аристея до Волошина // Скифия и Боспор. Новочеркасск.

Медведев. 1999. Медведев А.П. Ранний железный век лесостепного Подонья (археология и этнокультурная история). М.

Медведев. 2000. Медведев А.П. О некоторых источниковедческих проблемах этногеографии Подонья в скифское время // Скифы и сарматы в VII – III вв. до н.э.: палеоэкология, антропология и археология. М.

Медведев. 2002. Медведев А.П. Античная традиция и археологические реалии скифского времени на Среднем и Верхнем Дону // ВДИ. №3.

Мелюкова. 1989. Мелюкова А.И. Скифы и нескифские племена степи и лесостепи Восточной Европы в VII – III вв. до н.э. // Археология СССР. Степи европейской части СССР в скифо-сарматское время. М.

Мелюкова. 1989. Мелюкова А.И. Скифские памятники степи Северного Причерноморья // Археология СССР. Степи Европейской части СССР в скифо-сарматское время. М.

Миллер. 1914. Миллер А.А. Раскопки у станицы Елисаветовской в 1911 году // ИАК. Вып.56.

Мошкова. 1977. Мошкова М.Г. К вопросу о сирматах // Скифы и сарматы. Киев.

Мурзин. 1982. Мурзин В.Ю. Погребальный обряд степных скифов в VII – V вв. до н.э. // Древности степной Скифии. Киев.

Ольховский. 1997. Ольховский В.С. Скифская триада. Памятники предскифского и скифского времени на юге Восточной Европы. М.

Пузикова. 2000. Пузикова А.И. Городища и курганные могильники Среднего Подонья: к вопросу о их этнокультурном единстве // Скифы и сарматы в VII – III вв. до н.э.: палеоэкология, антропология и археология. М.

Ростовцев. 1925. Ростовцев М.И. Скифия и Боспор. Л.

Смирнов. 1964. Смирнов К. Ф. Савроматы. М.

Смирнов. 1983. Смирнов К.Ф.Сарматы и утверждение их политического господства в Скифии. М.

Тереножкин. 1973. Тереножкин А.И. Скифская культура // МИА.

Туллагов. 1999. Туллагов А.А. Сирматы и сираки // Древности Кубани. Краснодар. Вып. 15.

Шелов. 1970. Шелов Д.Б. Танаис и Нижний Дон в III – I вв. до н.э. М.

Шелов-Коведяев. 1988. Шелов-Коведяев Ф.В. Скилак Кариандский. «Перипл обитаемого моря» // ВДИ. №1.

Шилов. 1962. Шилов В.П. Золотой клад скифского кургана // Археологические раскопки на Дону. Ростов-на-Дону.

Яблонский. 1999. Яблонский Л.Т. Скифы, сарматы и другие в XXI в. // Археология России в ХХ веке: итоги и перспективы. Тез. докл. конф. М.


Малашев В.Ю.

(г. Москва)

^ Курганные могильники равнинной части центральных и восточных районов Северного Кавказа I-IV вв. н.э.


Роль и место степного населения средне- и позднесарматского времени в культурно-исторических процессах, протекавших в I-IV вв. н.э. на территории центральных и восточных районов Северного Кавказа, является одной из наиболее важных проблем кавказоведения сарматского времени. Однако, только в последние десятилетия стали намечаться определенные направления в решении данного вопроса. Одно из направлений связано с определением времени сложения аланской культуры Северного Кавказа, другое – с анализом традиций носителей среднесарматской культуры в сложении погребального обряда курганных могильников Нижнего Сулака III-IV вв. н.э. (а также культурно близких курганных некрополей гуннского времени типа Паласа-сырта) и третье – исследованные памятники собственно среднесарматской и позднесарматской культур в степях и предгорьях Северного Кавказа. Остановимся на каждом из них.

Одной из основных проблем изучения аланской культуры Северного Кавказа является вопрос о начальной фазе формирования памятников и основных компонентах – культурных составляющих. Прежде всего, я хочу отметить, что вслед за М.П. Абрамовой являюсь сторонником гипотезы о сложении погребального обряда аланской культуры из двух компонентов: местного, центральнокавказского (Т-образная катакомба – тип I по К.Ф. Смирнову) и степного (наличие курганной насыпи и идея ровика). Далее. Как уже неоднократно отмечалось в литературе, анализ материалов поселений позволил сформировать принципиально новый подход к оценке облика аланской культуры [Габуев, Малашев. 2009 – там же литература] и ее нижней хронологической границы. Коротко повторю приводимую ранее аргументацию [Габуев, Малашев. 2009, c. 147-150]. Судя по материалам Зилгинского городища, керамика 2-й половины II в. н.э. дает набор форм сосудов и видов орнаментации, которые продолжают существовать и позднее; формы сосудов, близкие посуде аланской культуры, появляются уже в погребениях I – начала II в. н.э. некрополей типа Нижнего Джулата. Данные материалы могут быть дополнены результатами раскопок Алханкалинского, Нижнеджулатского и Брутского городищ. Завершение процесса сложения поселенческого комплекса культуры (оформление керамического комплекса и структуры городищ) происходит во 2-й половине II в. н.э. Курганный могильник Брутского городища дал наиболее ранние погребения, относящиеся ко 2-й половине II в. н.э. При этом погребальный обряд в них предстает уже в сформировавшемся виде, что позволяет предполагать сложение его в более раннее время. Следует заметить, что комплексы позднего II в. н.э., а также в большом количестве погребения 1-й половины III в. н.э. исследованы, кроме Брутского, на некрополях Алхан-калы и Зилги (Бесланский могильник).

То есть, во 2-й половине II в. н.э. аланская культура фиксируется полностью сложившейся, как в отношении керамического комплекса и структуры поселенческих памятников, так и в аспекте, связанном с погребальным обрядом. Исходя из этого, можно предполагать, что данный процесс начался не позднее конца I – начала II в. н.э. и происходил в рамках 1-й половины II в. н.э. На подобную дату косвенно указывают материалы предшествовавшего культурного пласта – Чегемский курган-кладбище, а также курганы-кладбища Заманкульского могильника. Хроноиндикаторы, происходящие из комплексов этих некрополей (лучковые одночленные фибулы вар. 1 и 2, а также зеркала-подвески с боковой ручкой и умбоновидным выступом на обратной стороне), не дают возможности датировать эти памятники позднее конца I – 1-й половины II в. н.э. Исходя из всего сказанного выше, можно предполагать, что участие в формировании аланской культуры должно было принимать степное население среднесарматского времени.

Курганные могильники позднесарматского времени и начала эпохи Великого переселения народов с территории современного Дагестана (Львовские, Паласа-сырт и культурно близкие ему некрополи) являются опорными в изучении истории Северо-Восточного Кавказа данного времени. К данным материалам обращались многие исследователи, выcказывая мнения относительно их культурной атрибуции [см. историю исследований – Гмыря. 1993; Абрамова. 2007; Малашев. 2008]. Опираясь на выводы своих предшественников [Гаджиев. 1997, Абрамова. 2007], а также дополнив высказанную ранее гипотезу новыми аргументами и материалами, был предложен следующий взгляд на эти памятники.

Погребения могильников Львовский Первый – 2, Львовский Первый – 4, а также часть комплексов Львовского Шестого – подкурганные, чаще под индивидуальной насыпью. Преобладают подбои и катакомбы типа IV по К.Ф. Смирнову (Н-образные); несколько уступают им по численности ямы; катакомбы типа I (Т-образные) встречаются существенно реже. В подбоях, катакомбах типа IV и ямах доминирует ориентировка погребенных в южном секторе. Датировка – III (преимущественно, 2-я половина) – IV (в основном, 1-я половина) вв. [Абрамова, Красильников, Пятых. 2000; 2001; 2004]. В большей степени обрядовые особенности Львовских могильников восходят к традициям среднесарматской культуры [Гаджиев. 1997; Малашев. 2008]: во всех памятниках доминирует ориентировка погребенных в южный сектор; среди погребальных сооружений преобладают широкие подбои, а также встречаются широкие прямоугольные ямы; кроме этого, известно одно диагональное захоронение. Таким образом, целый ряд признаков погребального обряда Львовских могильников связан с традициями среднесарматской культуры, которые сохраняются и в позднесарматское время. Однако погребальный обряд Львовских могильников не идентичен обряду среднесарматской культуры; он осложнен наличием в составе погребальных сооружений катакомб и, в ряде случаев, широтной ориентировкой погребенных. Группа погребений в катакомбах типа I ассоциируется с древностями аланской культуры центральных районов Северного Кавказа. Речь может идти о миграции носителей аланской культуры, которые влились в состав потомков носителей среднесарматской культуры. Культура центральнокавказских мигрантов, видимо, повлияла на формирование катакомб типа IV – трансформацию подбоев в полностью оформившуюся камерную могилу под влиянием катакомб типа I. Таким образом, можно сделать вывод о наличии в составе Львовских могильников двух основных культурных компонентов – традиций среднесарматской культуры и традиций аланской культуры. Своеобразие этих памятников Прикаспийского Дагестана позволяет выделить их в самостоятельную культурную группу в системе древностей восточноевропейской степи и Северного Кавказа позднесарматского времени.

С Львовскими некрополями сближается курганный Паласа-сыртский могильник (поздний IV – середина V в.), погребальные сооружения которого представлены, преимущественно, катакомбами типов I и IV. Около 50% сооружений составляют катакомбы типа I: входные ямы ориентированы меридионально с отклонением, камера находится у СЗ стенки входной ямы; погребенные лежат перпендикулярно длинной оси входной ямы [Гмыря. 1993]. Перечисленные признаки сближают их с погребальными сооружениями аланской культуры центральных районов Северного Кавказа. Сходство усиливается наличием у значительной серии катакомб Паласа-сырта аналогичных по конструкции ступенек у задней стенки входной ямы (26 % - по Гмыря, 1993; более 70% - по раскопкам автора 2008 и 2009 гг.). Катакомбы типа IV и немногочисленные подбои составляют около 40%. Изредка встречаются ямы. В совокупности, включающие в себя катакомбы типа IV, подбои и ямы, преобладает южная ориентировка погребенных; в катакомбах типа I ориентировка ЮЗ. По ряду аспектов погребения Паласа-сырта в культурном отношении восходят к Львовским некрополям, генетически связаны с ними и отражают следующий исторический период – эпоху Великого переселения народов [Абрамова.2007]. В основе погребального обряда памятников прослеживаются два компонента: один из них восходит к традициям среднесарматской культуры, другой – к аланской культуре; различия носят количественный характер: преобладание традиций среднесарматской культуры в Львовских и аланской культуры – в Паласа-сырте. При этом полного смешения традиций с выработкой новых обрядовых норм не происходит; в качестве взаимовлияния можно указать, с одной стороны, на распространение южной ориентировки в катакомбах типа I, с другой – на трансформацию подбоев в катакомбы типа IV.

И последнее. Важен факт, что памятники собственно среднесарматской культуры (подкурганные захоронения в квадратных или широких прямоугольных ямах, часто с диагональным положением погребенного, ориентированного в южный сектор) достаточно далеко заходят на юг, вплотную примыкая к предгорьям – с. Ачикулак [Крупнов. 1957, c. 70], с. Коби Шелковского района Чеченской Республики [Березин, Ростунов. 2000, c. 19-20]. Помимо этого, подкурганные захоронения среднесарматской культуры под индивидуальной насыпью были выявлены могильнике Айгурский 2 [Бабенко, Березин. 2009], а также под Невинномысском [работы 2008 г. С.Н. Савенко и С.В. Мячина20]. Для несколько более позднего времени на левобережье Сулака, помимо Львовских могильников, необходимо указать памятник Кохтебе 2 (раскопки автора 2009 г.), который дал комплексы, относящиеся к позднему II – 1-й половине III в. и по времени предшествующие Львовским. Памятник содержит более 60 насыпей; раскопано 6 курганов [Малашев. 2009а]. Особенности обряда (квадратные и широкие прямоугольные ямы, диагональное положение погребенных) позволяют соотнести эти захоронения с традициями среднесарматской культуры, сохранившиеся на территории Северного Дагестана в позднесарматское время.

При этом памятники позднесарматской культуры на территории степной и предгорной полосы Северного Кавказа практически неизвестны; речь может идти о единичных комплексах, не образующих могильников и относящихся, как правило, ко 2-й половине III в. н.э. [Малашев. 2008,c. 156-157] – времени затухания позднесарматской культуры [Малашев. 2009, c. 50]. Влияние носителей позднесарматской культуры на погребальный обряд памятников Северного Кавказа практически не фиксируется. Надо только отметить, что в некоторых захоронениях аланской культуры Северного Кавказа изредка встречается слабо выраженная кольцевая деформация черепов, она также эпизодически фиксировалась и у погребенных из памятников левобережья Сулака (Львовские могильники, Кохтебе 2); однако жесткой культурной этнической нагрузки она несет (достаточно вспомнить наличие ее в разнокультурных группах населения Средней Азии и Казахстана 1-й половины I тыс. н.э.). Это позволяет предполагать присутствие незначительного по численности позднесарматского компонента среди населения региона.

Таким образом, представляется, что в равнинной части Центрального и Северо-Восточного Кавказа, начиная с I в. н.э., фиксируется присутствие носителей среднесарматской культуры и их потомков. По всей видимости, именно это население сыграло важную (возможно, определяющую) роль в культурно-исторических процессах 1-й половины I тыс. н.э. на рассматриваемой территории, инициировало культурные и, видимо, этнические процессы в регионе в указанное время.


ЛИТЕРАТУРА

Абрамова. 2007. Абрамова М.П. Курганные могильники Северного Кавказа первых веков нашей эры // Северный Кавказ и мир кочевников в раннем железном веке. МИАР № 8. М.

Абрамова. 2000. Абрамова М.П. Красильников К.И., Пятых Г.Г., Курганы Нижнего Сулака. Т. I. МИАР. № 2. М.

Абрамова, Красильников, Пятых. 2001. Абрамова М.П., Красильников К.И., Пятых Г.Г. Курганы Нижнего Сулака. Т. II. МИАР. № 4. М.

Абрамова, Красильников, Пятых. 2004. Абрамова М.П., Красильников К.И., Пятых Г.Г. Курганы Нижнего Сулака. Т. III. МИАР. № 5. М.

Бабенко, Березин. 2009. Бабенко В.А., Березин Я.Б. Сарматские погребения могильников Айгурский 2 и Барханчак 2 (северное Ставрополье) // Материалы по изучению историко-культурного наследия Северного Кавказа. Вып. IX. Ставрополь.

Габуев, Малашев. 2009. Габуев Т.А., Малашев В.Ю. Памятники ранних алан центральных районов Северного Кавказа. МИАР № 11. М.

Гаджиев. 1997. Гаджиев М.С. Между Европой и Азией: Из истории торговых связей Дагестана в албано-сарматский период. Махачкала.

Гмыря. 1993. Гмыря Л.Б. Прикаспийский Дагестан в эпоху Великого переселения народов. Махачкала.

Малашев. 2000. Малашев В.Ю. Периодизация ременных гарнитур позднесарматского времени // Сарматы и их соседи на Дону. Ростов-на-Дону.

Малашев. 2007. Малашев В.Ю. Культурная ситуация в центральных районах Северного Кавказа во II-IV вв. н.э. // Три четверти века. Д.В. Деопику – друзья и ученики. М.

Малашев. 2008. Малашев В.Ю. О культурном единстве Паласа-сыртского и Львовских курганных могильников // Северный Кавказ в древности и в средние века. Махачкала.

Малашев. 2009. Малашев В.Ю. Позднесарматская культура: верхняя хронологическая граница // РА. № 1.

Малашев. 2009а. Малашев В.Ю. Отчет об исследованиях курганного могильника Паласа-сырт в Дербентском районе и курганного могильника Кохтебе 2 в Бабаюртовском районе Республики Дагестан в 2009 г. // Архив ИА РАН, б/н.


А.М. Мамедов

(Актобе, Казахстан)





оставить комментарий
страница4/12
Дата15.10.2011
Размер5,18 Mb.
ТипСборник статей, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

Рейтинг@Mail.ru
наверх