Сборник статей. Выпуск III. Ростов-на-Дону icon

Сборник статей. Выпуск III. Ростов-на-Дону


Смотрите также:
Сборник статей. Выпуск III. Ростов-на-Дону...
Сборник статей Выпуск 3 Москва, 16 февраля 2007 г...
Сборник статей выпуск 3 Под редакцией профессора Б. И. Путинского...
Музей-заповедник научно-исследовательский институт проблем каспийского моря астраханские...
Международная научно-практическая конференция «Корпоративная культура вуза как фактор воспитания...
Речевой деятельности сборник научных статей выпуск 6 Нижний Новгород 2011 Печатается по решению...
Енный экономический университет "ринх" рыночная экономика и финансово-кредитные отношения учёные...
Текст лекций ростов-на-Дону 2005 удк 330. 04 1Л4...
Учебное пособие Ростов-на-Дону...
Ассистент кафедры пропедевтики внутренних болезней Ростгму...
Выпуск II всероссийский монотематический сборник научных статей Выпуск посвящается 85-летию...
Сборник статей Выпуск 6 Таганрог...



Загрузка...
страницы:   1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12
скачать
ИНСТИТУТ АРХЕОЛОГИИ РАН

ЮЖНЫЙ НАУЧНЫЙ ЦЕНТР РАН

ЮЖНЫЙ ФЕДЕРАЛЬНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ

АЗОВСКИЙ ИСТОРИКО-АРХЕОЛОГИЧЕСКИЙ И ПЛЕОНТОЛОГИЧЕСКИЙ МУЗЕЙ ЗАПОВЕДНИК


Погребальный обряд ранних

кочевников Евразии.


Материалы и исследования по археологии Юга России.

Сборник статей.

Выпуск III.




Ростов-на-Дону

2011

Печатается по разрешению

президиума ЮНЦ РАН


Ответственные редакторы:

академик Матишов Г.Г.

д.и.н. Яблонский Л.Т.

к.и.н. Лукьяшко С.И.


^ Погребальный обряд ранних кочевников Евразии. Материалы и исследования по археологии Юга России. Вып.III. Сборник статей. Ростов-на-Дону: изд-во ЮНЦ РАН, 2011.-531 с.: илл.

Сборник составили материалыVII международной научной конференции «Проблемы сарматской археологии и истории» темой конференции стал «Погребальный обряд ранних кочевников Евразии». Прошедшей на базе ЮНЦ РАН в Ростове-Кагальнике 11 – 15 мая 2011 г. Публикуемые 30 работ принадлежат перу ведущих специалистов в области скифо-сарматской археологии России, Украины, Казахстана, Франции. Они представляют новые результаты исследовательской деятельности различных научных центров, музеев и ВУЗов.

Предлагаются новые интерпитации эволюции погребальной обрядности и отдельных составляющих обряда.

Для археологов, антропологов, религиоведов, преподавателей и студентов ВУЗов, всех интересующихся древней историей.


VII Международная конференция «Проблемы сарматской археологии и истории» осуществляется при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда (РГНФ, проект № 11-01-14025)


ISBN


© Авторы статей, 2011.

Содержание.

Предисловие 5

Аникеева О.В. Применение минералого-технологического анализа для изучения каменных бус ранних кочевников Южного Урала. 9

^ Балабанова М.А. Поза погребенных как объект археолого-этнографических исследований (по погребальным комплексам позднесарматского времени). 21

Белицкий А.В. Погребальный обряд ранних кочевников междуречья Волги и Дона IV в. до н.э. (предварительные итоги). 38

^ Воронятов С.В. Погребения сарматской знати в междуречье Южного Буга и Днестра (вторая половина I – начало II в. н.э.). 43

Ворошилов А.Н., Кашаев С.В. Уникальный биметаллический акинак из некрополя Артющенко-2. 52

^ Глебов В.П. Погребальная обрядность раннесарматской культуры Нижнего Подонья II-I вв. до н.э. 61

Гуцалов С.Ю. Погребальный обряд кочевников Южного Приуралья в конце VI – V вв. до н.э.: истоки. 86

^ Демкин В.А, Удальцов С.Н., Демкина Т.С., Клепиков В.М., Скрипкин А.С., Дьяченко А.Н. Естественнонаучные исследования среднесарматского кургана (I в. н.э.) у с. Перегрузное в Волгоградской области. 104

^ Ильюков Л.С. Двухкамерные подбои раннесарматской культуры Нижнего Дона 119

Коробкова Е.А. Половозрастные особенности погребального обряда поздних сарматов (по материалам могильников Есауловского Аксая). 125

^ Краева Л.А. Керамика в погребальном обряде ранних кочевников Южного Приуралья VI-I вв. до н.э. 133

Кривошеев М.В., Скрипкин А.С. Формирование и развитие позднесарматской культуры в Нижнем Поволжье (по данным погребального обряда). 145

^ Кропотов В.В. Значение фибул в комплексном изучении погребального обряда сарматов. 164

Куринских О.И. Катакомбные конструкции могильников у с. Покровка (левобережье Илека). 173

^ Лимберис Н.Ю., Марченко И.И. Подбойно-катакомбные погребения из меотских могильников правобережья Кубани. 186

Лылова Е.В. Серьги (височные подвески?) в погребальном обряде кочевников раннесарматской эпохи Южного Приуралья. 210

^ Любчанский И.Э. Погребальный обряд могильник Соленый Дол в контексте позднесарматской традиции. 224

Максименко В.Е., Буйновская О.П. Проблемы этнокультурной интерпретации погребальных памятников Подонья скифского времени. 235

^ Малашев В.Ю. Курганные могильники равнинной части центральных и восточных районов Северного Кавказа I-IV вв. н.э. 256

Мамедов А.М. Погребения III-II вв. до н.э. на р.Тамды. 264

^ Медведев А.П. Феномен верхнедонских могильников в контексте позднесарматских и лесостепных культурных традиций. 280

Мещеряков Д.В. Воинские доспехи в погребальном обряде ранних сарматов. 298

^ Мошкова М.Г., Малашев В.Ю., Мещеряков Д.В. Дромосные и катакомбные погребения Южного Приуралья савроматского и раннесарматского времени. 306

Мышкин В.Н. Погребальная обрядность социальной элиты кочевников Самаро-Уральского региона в VI-V вв. до н.э. (к проблеме формирования прохоровской культуры). 322

Очир-Горяева М. О планиграфии курганов Южного Приуралья позднескифской эпохи. 344

^ Перерва Е.В., Лукьяшко С.И. О семантике обряда скальпирования у ранних сарматов. 373

Перерва Е.В. Патология населения, оставившего диагональные археологические комплексы (по антропологическим материалам из среднесарматских погребений). 392


Прокопенко Ю. А. О культовом назначении оружия в подкурганных и гунтовых погребальных комплексах Центрального Предкавказья III – I вв. до н.э.402

^ Таиров А.Д. Погребальный обряд населения пограничья степи и лесостепи Южного Зауралья в раннем железном веке. 412

Фёдоров В.К. Коленопреклоненные: необычное позднесарматское погребение из Южного Зауралья. 417

^ Шаров О.В. К вопросу о «сарматской знати» на Боспоре в позднеримскую эпоху. 426

Яблонский Л.Т. Погребальный обряд ранних кочевников Приуралья переходного времени и вопросы археологической периодизации памятников. 454

Предисловие.

Настоящий сборник содержит материалы, подготовленные к VII международной конференции "Проблемы сарматской археологии и истории. Погребальный обряд ранних кочевников Евразии: региональная типология и хронология".

Тема конференции «Погребальный обряд» была выбрана Оргкомитетом конференции не случайно. Хорошо известно, какую роль погребальный обряд играет в системе духовных ценностей любого народа, как специфические признаки погребального обряда могут отражать этнографическую специфику популяций, пусть даже входящих в единый этнос. Несмотря на существующее представление об исключительном консерватизме погребального обряда (впрочем, это касается, прежде всего, носителей мировых религий), он в условиях открытой степи и дорелигиозных, языческих представлений ранних кочевников был все же подвержен и территориальной, и хронологической изменчивости. А внутри популяции погребальный обряд мог отражать ее социальную структуру. Сказанное касается не только признаков погребений (форма погребальных сооружений, способы захоронения (кремация или ингумация), ориентировка головы, способы трупоположения), но и типологии категорий предметов, входивших в состав сопровождающих погребенных инвентаря. Специфическую информацию дают демографические сведения о гендерном составе палеопопуляции в сравнении с признаками погребального обряда, если эти данные были получены специалистами-антропологами.

Таким образом, погребальный обряд выводит археологов на широкий простор реконструкций, связанных с географической и эпохальной изменчивостью признаков социума и культуры, как на локальных территориях, так и в обширных регионах. С известной долей условности изучение этой изменчивости позволяет формулировать гипотезы о миграциях и передвижениях кочевников, судить о роли таких миграций в процессе формирования целых культурных сообществ. Еще проблематичнее выглядят попытки этнических реконструкций по данным погребального обряда (Яблонский. 2010), но и они заслуживают определенного внимания, выводя сухие археологические факты на уровень понимания со стороны смежников: историков, антропологов, почвоведов, краеведов, представителей СМИ, всех, кто более или менее далек от собственно археологических знаний и методик.

Для степных памятников эпохи раннего железного века изучение погребального обряда является особенно актуальным, так как в отсутствие долговременных поселений у кочевников он, и только он предоставляет в руки археологов факты и обобщения, которые можно использовать в исторических реконструкциях.

Сборник содержит значительную по объему и разнообразию группу археологических материалов так или иначе, касающихся проблем изучения признаков погребального обряда их типологической и хронологической интерпретации. В плане географическом эти материалы покрывают обширный регион степи, полупустынь и лесостепи от Зауралья, и Южной Сибири до Предкавказья, Северного Причерноморья и Волго-Донского междуречья (это в широтном направлении). И от Средней Азии и Казахстана до приволжской и западносибирской лесостепи – в меридианальном. Велик и хронологический разброс исследованных памятников – от начала раннего железного века на Востоке Европейской степи почти до раннего средневековья. Именно такой широкий территориальный и хронологический охват дает возможность оценить достижения сарматской археологии как-бы «с высоты птичьего полета».

Эта возможность, однако, не исключает применения специальных археологических методик для оценки культурной ситуации в локальном районе и в определенное время или даже на уровне одного памятника.

Если взглянуть на содержание сборника в привычном для археолога порядке – от более древних объектов к более современным, то следует упомянуть вначале статьи С.Ю.Гуцалова, М.Г.Мошковой с соавторами, В.Н.Мышкина, М.А. Очир-Горяевой, А.Д.Таирова и Л.Т.Яблонского. Речь в них идет об оценке памятников VI-IV вв. до н.э. Нельзя не увидеть, что авторы вступают в дискуссию друг с другом не только по частным вопросам интерпретации тех или иных категорий погребального обряда, но и по проблеме происхождения раннесарматской культуры, типологическому положению памятников VI-IV вв. в системе археологической периодизации Волго-Уральского региона. Происхождению этой культуры была специально посвящена одна из «сарматских» конференций (2000). Но накопление новых материалов по этой теме в последнее десятилетие шло столь стремительно, что это потребовало новых и плодотворных, надеюсь, обсуждений. И наличие большой группы докладов по этой тематике на данной конференции лишь подтверждает этот тезис. По хронологии, но не по тематике в эту же группу докладов можно поместить работу А.Н.Ворошилова и С.В.Кашаева, которая посвящена публикации уникального акинака V в. до н.э.

Группа докладов и статей посвящена собственно раннесарматской проблематике. Это работы В.П.Глебова, О.И.Куринских, Д.В.Мещерякова, Е.В.Лыловой, А.В.Белицкого. Очень разноплановые, они, безусловно, вносят свою лепту в дело изучения прохоровской культуры. Прежде всего, они имеют значение для уточнения относительной хронологии памятников этого периода в различных регионах степи.

Говоря об изучении памятников средне и позднесарматской культур следует отметить работы В.К.Федорова, А.С. Скрипкина с М.В.Кривошеевым, В.Ю. Малашева, В.В.Кропотова, С.В.Воронятова, И.Э. Любчанского, Ю.А.Прокопенко. Здесь на первый план выходит проблема соотношения автохтонного или миграционного происхождения этих культур.

Отдельно нужно упомянуть работы М.А.Балабановой и Е.А.Коробковой, построенные на использовании в целях археологической реконструкции скелетных материалов, а также статью Л.А.Краевой по особенностям использования керамических сосудов в погребальном обряде ранних кочевников.

Оргкомитет конференции делает все возможное для публикации этого сборника к ее началу. Хочется верить, что VII научная конференция "Проблемы сарматской археологии и истории" пройдет, как всегда на высоком научном уровне, а дискуссии специалистов из различных регионов пойдут на благо дальнейшего развития отечественного сарматоведения. От всей души и от имени Оргкомитета конференции желаю ее участникам плодотворной работы и приятных встреч.

Л.Т.Яблонский


^ СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

Раннесарматская культура. 2000. Раннесарматская культура: формирование, развитие, хронология. Материалы IV международной конференции «Проблемы сарматской археологии и истории». Вып.1, 2. Самара.

Яблонский. 2010. Яблонский Л.Т. Осторожно: этническая археология (спички детям не игрушка) // XVIII Уральское археологическое совещание: культурные области, археологические культуры, хронология. Уфа.

О.В. Аникеева

( ГосНИИР, Москва)


^ ПРИМЕНЕНИЕ МИНЕРАЛОГО-ТЕХНОЛОГИЧЕСКОГО АНАЛИЗА ДЛЯ ИЗУЧЕНИЯ КАМЕННЫХ БУС РАННИХ КОЧЕВНИКОВ ЮЖНОГО УРАЛА


В работе проведено минералого-технологическое изучение каменных бус из раннесарматских курганов Южного Урала, для установления возможных ремесленных центров их производства.

Для этого бусы группировались по особенностям технологии обработки. В процессе изготовления каменной бусины сверление отверстий являлось самой ответственной операцией, определявшей продуктивность конкретной мастерской. Разнообразие форм бус и материалов, из которых они сделаны, может характеризовать уровень развития конкретного ремесленного центра [Леммлейн. 1950].

Визитной карточкой ремесленного центра может служить комбинация:

(1) способов сверления. Признаки: форма каналов (если возможно), форма и диаметр отверстий, наличие повреждений на краях отверстий,

(2) характера шлифовки и полировки поверхности для выведения формы,

(3) подготовительные операции перед сверлением (чтобы сверло вошло в камень, минимально повредив его),

(4) наличие искусственного улучшения окраски камня или нанесение на поверхность бусины искусственного орнамента,

(5) минералогические характеристики: цвет, рисунок камня, прозрачность, наличие природных дефектов, характеризующие различные источники каменного материала.

В работе использовались каменные бусы из могильников Кичигино, Прохоровка, Филипповка 1, каменные бусы из доступных для изучения раннесарматских комплексов из могильников Мечетсай, Шумаево, Бердянка, Линевка, Акоба, Лабазы, кургана Темир, курганной группы Победа, датируемых второй половиной 5-3 вв.. до н.э. [Таиров и др. 2008; Яблонский. 2008; Яблонский, Мещеряков. 2007; Моргунова, Мещеряков, 1999; Зданович, Хабдуллина. 1987; Смирнов, Петренко. 1963].

Каменные украшения из янтаря, коралла, гагата, мела, мрамора, в этой работе не использовались. Поверхность этих мягких пород и минералов, как правило, подвергается значительным изменениям в ходе бытования и хранения в погребальных камерах, поэтому характерные детали обработки поверхности камня на них, как правило, неопределимы.

Минералогическое определение каменного материала показало, что из твердых камней для изготовления бус использовались: сердолик и сердоликовый оникс, агат, сардер, аметист, горный хрусталь, халцедон и яшма. Установлены бусы из редкого ювелирного камня - хризолита и рудных минералов - пирита (сульфид железа) и касситерита (оксид олова).

При изучении коллекций каменные украшения разделялись на три крупные категории: бусы, подвески и пронизи.

Установлены и проведены аналогии с появлением и распространением выделенных групп каменных бус в это время на Кавказе, в Средней Азии и на Памире, на северо-западе Индии и в Персии [Вайнберг. 1979; Дресвянская. 1969; Кондратьев. 1992; Леммлейн. 1951; Литвинский. 1972; Пташникова. 1952; Трудновская. 1979; Beck. 1944; Schmidt. 1957; Stronach. 1963; Woolley. 1962].

Проведение минералого-технологического анализа показало, что использование в типологии каменных бус технологических признаков помимо общепринятых признаков (формы и материала) позволяет наметить возможные ремесленные центры их производства и в некоторых случаях предположить эволюцию этих ремесленных центров.

1. Среди мелких шаровидных бус (d до 8мм), сверленных алмазным сверлом установлены 2 типа: первые (из сердолика и касситерита), изготавливались, вероятно, в ремесленных центрах Средней Азии. Распространены в курганах Ферганской долины, Присаракамышской дельты, городищах Хорезма (Джанбаз-Кала) в течении 5-3 вв.. до н.э. На Памире встречаются в курганах 4-2 вв. до н.э. Вторые производились в индийских мастерских, представлены единичными находками в Самтавро, Мингечауре, Кармир-Блуре, в Хорезме и на Памире. На Южном Урале встречаются в курганах единично, с конца 5 до 3 вв. до н.э.

2. Сферические бусы из сардера и желто-коричневого сердолика, отличаются совершенной формой, тщательной шлифовкой и полировкой. Установлено две группы. Сардеровые и сердоликовые бусы, сверленные широким и узким металлическим штырем. Широко распространены на Кавказе с 10 по 5 вв. до н.э. Бусы из желто-коричневого сердолика на Кавказе до 6 в. до н.э. сосуществуют вместе с сардеровыми бусами, а в 5 веке количественно преобладают над ними (ожерелья сферических бус в Парцханакавери, Носири, единичные бусы из ожерелий Кармир-Блура, Мингечаура и Самтавро). Широкое распространение таких бус на Кавказе, а также наличие местных источников сердолика, близкого по минералогическим характеристикам желто-коричневому сердолику позволяют предположить, что такие бусы производились ремесленным центром, находившемся к югу от древней Мцхеты [Леммлейн. 1951]. На Южном Урале такие бусы единичны в раннесарматских курганах, распространены в курганах прохоровского времени.

Сардеровые бусы, сверленные трубчатым сверлом. Встречаются в Парцханакавери, Носири и в Уре. А. Лукас упоминает о сферических бусах из индийского сардера, сверленных полым трубчатым сверлом и поступавших в Египет с середины 1 тысячелетия до н.э. из Месопотамии [Лукас, 1958].

Прозрачный красно-бурый сардер использовался в Индии для изготовления бус со 2 тысячелетия (заготовки бус из Чанхи-даро, Маckay, 1943). Он добывался в Ратанпуре [Arkell. 1963; Carter, 2008].

3. Бусы из сердоликовой гальки и розового сердолика, сверленные широким трубчатым сверлом. Поверхность камня орнаментирована кольцевыми надрезами трубчатого сверла. Встречаются по всему Закавказью и Северному Кавказу с 9 по 5 вв. до н.э. (обилие форм в Ходжале, Мингечауре и Самтавро). По аналогии с техникой изготовления ассирийских цилиндров они считаются продукцией ассирийских камнерезных мастерских [Леммлейн. 1950]. На Южном Урале они найдены единично в погребении 3 кургана 15 Филипповки.

4. Мелкие удлиненные бусы из бело-коричнево-черного агата, сверленные трубчатым сверлом. По шлифовке, полировке и характеру сверления отверстий идентичны бусам 3 группы, но имеют более изящные формы, их поверхность не орнаментирована и изготовлены они из другого материала. Возможно, они были изготовлены либо в том же ремесленном центре, производящем бусы 3 группы, либо в мастерских в непосредственной близости от него, имеющих те же традиции обработки камня. Встречаются в курганах Присаракамышской дельты 5–4 вв. до н.э, в Сузах и Уре, в Персеполе. На Кавказе появляются на рубеже 3–2 вв. до н.э., в Cеверном Причерноморье – еще позже в I в. до н.э. На Южном Урале бусы найдены в единичных экземплярах в курганах Филипповки и Кичигино.

5. Эллипсоидные бусы и каплевидные подвески. По технологии изготовления, форме и материалу разделяются на 2 группы. В первой группе преобладают бусы и подвески из сердоликового оникса, сверленные трубчатым сверлом или трубчатым и алмазным сверлом. В этом ремесленном центре на рубеже 5/4 вв. до н.э. начинает использоваться новый способ сверления – алмазным сверлом. Большинство бус и подвесок изготовлены из сердоликового оникса, идентичного по минералогическим характеристикам и поступавшего из одного источника. Вероятно, источник этого камня находился в непосредственной близости от ремесленного центра. В работах по индийским бусам [Chaterjee, Basu. 1961] упоминается, что с 6 в. до н.э. в Индии появляется новый тип агата (по минералогическим характеристикам близкого сердоликовом ониксу этой группы), месторождений которого нет в Индии. Предположительно, он поступал из Ирана или Афганистана. Вероятно, ремесленные центры, изготавливающие бусы и подвески из сердоликового оникса, находились на востоке Ирана или в Афганистане. Сердоликовый оникс они получали из месторождений Ирана или Афганистана.

Установлены в курганах Ферганской долины и могильника Туз-гыр, встречаются в Хорезме, в Рас Шамре в Сирии. На Южном Урале такие бусы и подвески присутствуют практически во всех раннесарматских погребениях и исчезают в курганах прохоровского времени. Они исчезают на Южном Урале, в Средней Азии и на Памире в конце 4 в. до н.э. Возможно, продукция этого ремесленного центра либо перестает поступать в перечисленные регионы, либо этот центр перестает существовать.

Во второй группе преобладают бусы и подвески из сердолика и агата удлиненной формы и сверленные алмазным сверлом. По технике изготовления им идентичны граненые бусы из агата и аметиста. Сверление отверстий алмазным сверлом появилось в Индии. В раскопанных индийских мастерских такие бусы широко распространены с 7 по 2 вв. до н.э. [Mackay. 1943; Dikshit. 1949; Chaterjee, Basu. 1961]. Очевидно, что бусы и подвески этой группы являются продукцией индийских ремесленных центров.

В единичных экземплярах найдены в курганах этого времени на территории Средней Азии и Памира, в Уре и Персеполе. На Южном Урале встречаются с 6 по 3 вв. до н.э.

6. Удлиненные сердоликовые бусы, орнаментированные белыми круговыми линиями (etched beads). Родиной бус с искусственно нанесенным орнаментом считается Индия. Однако по форме и орнаменту эти бусы отличаются от индийских [Mackay. 1943; Dikshit. 1949]. Аналогии найдены в Сирии Рас Шамре, в курганах РЖВ Вьетнама и Камбоджи. Существует мнение [Mackay. 1944; An De Waele, Ernie Haerinck. 2006], что такие бусы могли производиться в ремесленных центрах на территории Сирии или Ирана в эпоху поздней бронзы-раннего железа.

7. Бороздчатые и бочковидные бусы из пирита и касситерита, сверленные трубчатым сверлом. Такие бусы встречаются на Южном Урале в единичных экземплярах. Аналогии бусам из пирита найдены в Средней Азии в курганах и городищах 6–4 вв. до н.э. Прямых аналогий касситеритовым бусам я не нашла. Но бусы похожей формы из гематита встречаются в Уре и Тахиле в Индии.

8. Бусы из природных кристаллов пирита, просверлены алмазным сверлом. На Южном Урале их находки единичны. Распространены на территории Средней Азии в 4– I вв. до н.э, встречаются на Памире в одновременных погребениях. Распространение бус из пирита в Средней Азии и отсутствие находок пиритовых бус в других регионах позволяет предположить, что они изготавливались в Средней Азии.

8. Мелкие кривогранные бусы из горного хрусталя, сердолика, аметиста, хризолита, сверленные алмазным и трубчатым сверлом. Имеют грубоватую форму, грани кривы и не выдержаны, шлифовка условная, полировка разная. Эти признаки показывают, что ремесленный центр только осваивает производство бус таких форм. Аналогии некоторым формам таких бус найдены в Персеполе. Грубоватость выведения формы, смешанный способ сверления отверстий, распространение таких бусы в Персии и их отсутствие в других регионах позволяют предположить, что в 5–4 вв. иранские мастерские начинают производить такие бусы.

Хризолит – редкий минерал, известный с глубокой древности. Древние выработки хризолита известны на острове Зебергет в Красном море и на территории Афганистана.

9. Бусы-пронизи скарабеоидной формы, сверленные трубчатым и алмазным сверлом. Сделаны преимущественно из оранжево-красного сердолика и горного хрусталя. Существует мнение, что после завоевания персами Египта, наиболее употребляемой среди каменных печатей становится форма скарабея вместо традиционной цилиндрической с 4 в. до н.э. [Woolley. 1962]. Среди каменных бус из Ура образцы скарабеоидной формы преобладают над цилиндрическими, они встречаются в Персеполе. Смешанный тип сверления отверстий в этих бусах, характерная техника изготовления позволяют предположить, что эти бусы стали производиться на территории ахеменидского Ирана с импортом формы скарабея из Египта в Персию.

Встречаются в курганах 5–3 вв. на Памире и в Средней Азии. На Южном Урале найдены преимущественно в курганах прохоровского времени.

Далее показаны разновидности бус, пронизей и подвесок, экзотичных для ранних кочевников Южного Урала.

10. Граненные пронизи из горного хрусталя, сверленные широким трубчатым сверлом. Имеют форму десяти- и четырнадцатигранников, найдены в одном погребении 4 филипповского кургана. Пронизь, идентичная по форме и размерам десятигранной пронизи, была найдена в катакомбном захоронении могильника Туз-Гыр в Средней Азии [Лоховиц. 1979] и опубликована как сделанная из зеленого прозрачного стекла травянистого цвета. Не исключено, что это хризолит. Пронизь, из горного хрусталя в форме двенадцатигранника найдена в кургане кушанского времени Северной Бактрии [Мандельштам. 1975]. Происхождение этих пронизей не ясно.

11. Фигурные подвески из желто-коричневого агата сделаны из идентичного по минералогическим характеристикам агата, происходящего из одного источника. Не исключено, что они были произведены в мастерских одного ремесленного центра, но в разное время. В курганах Южного Урала единичны.

Такие подвески известны в Сузах и Персеполе. В Месопотамии встречаются с эпохи бронзы, в Нижнем Египте происходят из клада рубежа 5–4 вв. до н.э., в Вани в Грузии – из погребения 3 в. до н.э. Встречаются в эллинистическое время в Парфии и в Прикубанье.

12. Цилиндрические пронизи из агата и красного прозрачного сердолика, сверленные трубчатым сверлом. Агатовая пронизь по краям оправлена золотом, на поверхности сердоликовой пронизи видны следы грубой искусственной подгонки размера пронизи под оправу. Цилиндрические формы являются традиционными формами персидских печатей и бус. В 4 в. они постепенно сменяются скарабеоидными формами [Woolley, 1962]. Цилиндры с золотыми колпачками и без них широко распространены в Египте и на Переднем Востоке начиная с III тыс. до н.э., а с эпохи поздней бронзы – раннего железа распространяются на территории Ирана. Широкое распространение идентичных цилиндров в городах Ахеменидского государства не исключает их местного происхождения.

13.Трубчатые пронизи из сердолика, фигурные сердоликовые подвески и бусины, сверленные с двух сторон трубчатым или трубчатым и алмазным сверлом. Идентичность технологии изготовления этих подвесок, пронизей, бус позволяет говорить, что они были изготовлены в одном ремесленном центре, где наряду с общепринятыми формами развивается производство фигурных форм бус и подвесок. Смешанный тип сверления алмазным и трубчатым сверлом, грубоватость форм при хорошей полировке, распространение некоторых форм этой группы в Уре и Персеполе позволяет предположить, что они были изготовлены в ремесленных центрах Ирана в ахеменидское время.

14. Линзовидные бусы–пронизи из бело-коричневого агата, сверленные алмазным и трубчатым сверлом. В зарубежной литературе благодаря специфическому использованию рисунка камня резьбы получили название «глаз из камня» (eye stone). Распространены в Персеполе, Сузах, Пасаргадах. Часто их находят оправленными в золото или на их поверхности имеются отчетливые следы оправ. Нижние грани таких бус-пронизей могут быть декорированы вотивными (votive) надписями.

Широкое распространение этих бус на территории Персии, смешанный характер сверления (алмазным и трубчатым сверлом) позволяет предположить, что они были изготовлены в Иране в ахеменидское время.


В изученных каменных бусах различных групп кроме известных способов сверления (металлическим штифтом, трубчатым полым сверлом, алмазным сверлом) установлен смешанный тип сверления каналов трубчатым и алмазным сверлом. Техника применения алмаза в сверлении отверстий зародилась и выросла в Индии. В работах по каменным бусам из ремесленных центров северо-западной Индии отмечается, что мастерские, осваивающие технологию сверления бус алмазным сверлом, вероятно, делали это постепенно: сначала вводилось досверливание отверстий с другой стороны алмазным сверлом или отверстия сверлились с двух сторон корундовым и алмазным сверлом, затем сверление отверстий производилось алмазным сверлом [Chaterjee, Basu. 1961]. Изучение каменных бус из раскопанных мастерских на северо-западе Индии [Beck. 1944 ] показало, что к VI в. до н.э. сверление каменных бус производилось преимущественно алмазным сверлом. Это позволяет предположить, что сверление сквозных отверстий в каменных бусах алмазным сверлом в V-IV вв. до н.э. начинает распространяться из Индии в ремесленные центры Ахеменидского государства и контролируемых им соседних территорий.

Установлены каменные бусы, которые вероятно поступали на Южный Урал с территории Персии, из ремесленных центров Средней Азии, Кавказа и Индии.

Распространение выделенных групп бус в раннесарматских и прохоровских курганах Южного Урала показало:

  • в раннесарматских курганах преобладают бусы из иранских ремесленных центров. Среди них в количественном отношении преобладают удлиненные бусы и каплевидные подвески из сердоликового оникса, присутствуют мелкие граненые бусы из различных минералов и бусы и подвески из индийских ремесленных центров. Остальные группы бус представлены единичными экземплярами;

  • в прохоровских курганах эллипсоидные бусы и каплевидные подвески из сердоликового оникса, так широко распространенные в предыдущей возрастной группе, пропадают. Бусы иранского происхождения представлены скарабеоидными бусами, из граненых бус встречаются только бусы из хризолита. В это время количественно преобладают сферические бусы из сардера и желто-коричневого сердолика кавказского происхождения. Широко распространены бусы из мягких минералов гагата и янтаря, которые в курганах предыдущей возрастной группы единичны. Также встречаются эллипсоидные бусы и подвески из агата, сердолика и сердоликового оникса индийского производства.


Список литературы


Алексеева. 1982. Алексеева Е. М., Античные бусы Северного Причерноморья// Свод Археологических Источников, вып. Г1-12, т.2, М., Наука.

Вайнберг. 1979. Вайнберг Б.И. Памятники куюсайской культуры// Кочевники на границах Хорезма, Труды Хорезмской Археолого-Этнографической Экспедиции, под ред. С.П. Толстого, Т. XI, М., Наука.

Дресвянская . 1969. Дресвянская Г.Я. Бусы с городищ Старого Мерва // Труды Южно-Туркменистанской археологической комплексной экспедиции, под ред. М.Е. Массона, Т.XIV. Ашхабад.

Зданович. Хабдуллина. 1987. Зданович Г.Б. Хабдуллина М.К. Курган Темир// Ранний железный век и средневековье Урало-Иртышского междуречья, под ред. Г.Б.Здановича, Челябинск.

Кондратьев. 1992. Кондратьев И.И. Бусы из курганов Присарыкамышской дельты // Скотоводы и земледельцы левобережного Хорезма (древность и средневековье), под ред. М.А. Итиной, М.

Леммлейн. 1950. Леммлейн Г.Г. Опыт классификации форм каменных бус//Краткие Сообщения Института Истории Материальной Культуры, вып. XXXII, М.- Л.

Леммлейн . 1951.Леммлейн Г.Г. Каменные бусы из Самтаврского некрополя. //Материалы по истории Грузии и Кавказа, под ред. А.А. Иессена, вып. 29,Тбилиси.

Литвинский. 1972.Литвинский Б.А. Древние кочевники «Крыши мира». М., Наука.

^ Лоховиц, Хазанов. 1979. Лоховиц В.А., Хазанов А.М.Подбойные и катакомбные погребения могильника Туз-Гыр. //Кочевники на границах Хорезма, Труды Хорезмской Археолого-Этнографической Экспедиции, под ред. С.П. Толстого, Т. XI, М., Наука.

Лоховиц. 1979. Лоховиц В.А. Подбойно-катакомбные и коллективные погребения могильника Тумек-Кичиджик//Кочевники на границах Хорезма, Труды Хорезмской Археолого-Этнографической Экспедиции, под ред. С.П. Толстого, Т. XI, М., Наука.

^ Лукас. 1958. Лукас А. Материалы и ремесленные производства Древнего Египта. М.

Мандельштам. 1975. Мандельштам А.М. Памятники кочевников кушанского времени в северной Бактрии//Труды Таджикской Археологической Экспедиции, т. VII, Л., Наука.

Моргунова, Мещеряков. 1999. Моргунова Н.Л., Мещеряков Д.В. «Прохоровские» погребения V Бердянского могильника//Археологически памятники Оренбуржья, вып III, Оренбург.

Пташникова. 1952. Пташникова И.В. Бусы древнего и раннесредневекового Хорезма //Труды Хорезмийской Археолого-Этнографической Экспедиции, под ред. С.П. Толстого, Т. I., М.

Смирнов, Петренко. 1963.Смирнов К.Ф., Петренко В.Г., Савроматы Поволжья и Южного Приуралья//Археология СССР, САИ, М.

^ Таиров, Боталов, Плешаков. 2008. Таиров А.Д., Боталов С.Г., Плешаков М.Л. Исследования курганного могильника Кичигино в 2007 году (предварительные результаты) // Ранние кочевники Волго-Уральского региона. Оренбург.

Таиров. 2004. Таиров А.Д. Периодизация памятников ранних кочевников Южного Зауралья 7–2 вв.. до н.э. // Сарматские культуры Евразии: проблемы региональной хронологии. Доклады к 5 международной конференции «Проблемы сарматской археологии и истории». Краснодар.

Трейстер. 2007. Трейстер М.Ю. Торевтика и ювелирное дело Северного Причерноморья 2 в. до н.э. – 2 в.н.э. (эллинистическая традиция) // Мордвинцева В.И., Трейстер, М.Ю, Произведения торевтики и ювелирного искусства в Северном Причерномрье 2 в. до н.э. – 2 в.н.э. Том 1. Симферополь-Бонн.

Трудновская. 1979. Трудновская С.А. Ранние погребения юго-западной курганной группы могильника Туз-Гыр// Кочевники на границах Хорезма, Труды Хорезмской Археолого-Этнографической Экспедиции, под ред. С.П. Толстого, Т. XI, М.

Яблонский. 2008.Яблонский Л.Т. 2008а. Сарматы Южного Приуралья // Сокровища сарматских вождей (материалы раскопок Филипповских курганов). Оренбург.

Яблонский, Мещеряков. 2005. Яблонский Л.Т., Мещеряков Д.В. Раскопки курганов раннесарматского времени у д. Прохоровка // КСИА. Вып. 219.

An De Waele, Ernie Haerinck, Etched (carnelian) beads from northeast and southeast Arabia//Arabian archaeology and epigraphy 2006, Р. 31-40

Beck. 1944. Beck H.C. The beads from Taxila// Antiquity, vol. XVIII, № 72.

Chaterjee, Basu. 1961. Chaterjee B.K., Basu A. A historical account of the agate industry at Cambey and its destribition in India// Oracle Java Message Service, vol LI, №4.

Dikshit. 1952. Dikshit M.G. Some beads from Kondapur, Hyderabad, , Hyderabad archaeological series, № 16, Р. 33-64

Glover, Bellina Bérénice. 2001. Glover Ian C., Bellina Bérénice. Alkaline Etched Beads East of India in the Late Prehistoric and Early Historic Periods.// Bulletin de l'Ecole française d'Extrême-Orient. Tome 88.

Mackay. 1943. Mackay E. Chanhu-Daro excavations 1935-36//American Oriental Series, vol. 43, New Haven.

Mackay. 1944. Mackay D. Beads from Taxila, //Аntiquity, vol. XVIII, № 72.

Schmidt. 1957. Schmidt E.F/ Persepolis II//Contents of the treasury and other discoveries. Vol. LXIX. Chicago-Illinois.

Stronach. 1978. Stronach D. Pasargadae// A report on the excavations conducted by the British institute of Persian studies from 1961 to 1963. Oxford.

Stucky. 1983. Stucky R.A. Ras Shamra leukos limen. Die Nach-ugaritische besiedlung von Ras Shamra. Paris.

Woolley. 1962. Woolley L., with a contribution by Mallowan M.E.L. Ur excavations. Vol. IX//The Neo-babilon and Persian periods. London.

М.А. Балабанова

( г. Волгоград)

Поза погребенных как объект археолого-этнографических исследований (по погребальным комплексам позднесарматского времени).

Как известно для одного и того же народа, несмотря на консервативность погребальной обрядности, зафиксировано значительное многообразие форм обращения с умершим телом [Смирнов. 1997].

В этом аспекте на фоне всех сарматских культур, особое место занимает погребальная обрядность поздних сарматов. Среди сотен комплексов с позой погребенных вытянуто на спине, имеется группа с отклонениями, которая составляет менее 5.0%. Из этой категории внимание привлекают захоронения, в которых костяки, уложены ничком, вниз лицом, на животе. Всегда поза «ничком», «на животе» «хребтом вверх» и т.д. определена археологом. Эта группа погребений второй половины II-IV вв. н.э. и явилась объектом данного исследования. Чтобы выяснить, насколько часто встречается этот обряд у позднесарматских племен, проводился сравнительно-исторический анализ с археологическими культурами раннего железного века и раннего средневековья. Для понимания мотивировки данного обряда пришлось проанализировать данные этнографии.

^ Общая характеристика комплексов. Серия позднесарматских погребений осуществленных в позе «ничком», «на животе», «хребтом в верх» насчитывает 19 комплексов (табл. 1. рис. 1: 1-13). Картографирование памятников показывает их наибольшую концентрацию в могильниках Астраханского Правобережья, Черноярский район и прилегающие к нему районы Калмыкии. Два таких погребения обнаружены в могильниках Нижнего Подонья, три в Заволжье и два в могильниках Южного Приуралья (табл. 1). Во всех случаях обряд применяли к взрослому населению, это в основном люди зрелого и пожилого возраста и чаще к мужчинам, чем к женщинам. Все погребения с позой «ничком» являются индивидуальными могилами, кроме коллективного захоронения кург.2 Хохлацкого могильника и парного из могильника у п.Зеленый (рис. 1-11) [Шилов. 1982, c. 45-46; Рыков. 1926].

Если парные погребения в позднесарматской обрядности довольно распространенное явление, то тройное, двое из которых дети - явление исключительное. В кургане Хохлацкого могильника костяк пожилого мужчины с искусственно деформированным черепом лежал посередине на животе, а по его бокам два подростка лежали, вытянуто на спине. В погребении у пос. Зеленый были похоронены, по мнению П.Рыкова, мужчина и женщина и оба в позе «ничком».

Основываясь на деталях погребального обряда всю группу можно разделить на несколько частей. Первую часть образуют захоронения, которые отличаются от общей массы позднесарматских погребений только позой «на животе», все остальные обрядовые традиции соблюдены (рис. 1-1-1-7). Вторая часть, это захоронения людей, которых можно определить как приговоренных к смерти, со связанными руками и ногами (рис.  1-8 - 1-12). Сама поза «связанные руки и ноги» или, так называемые, случайные позы предполагают применение силы к погребенному человеку. Есть и прямые свидетельства «насилия», например, по отношению к женщине, останки, которой раскопаны в могильнике п. Зеленый. По П. Рыкову женский череп имел следы надрезов, возможно, следы скальпирования (?). Кроме этого, он был еще и трепанирован в области правой теменной кости, форма отверстия была прямоугольной. По мнению автора, женщину бросили или опустили в яму, «с целью помещения ее около умершего» мужчины, тоже лежащего в позе «ничком» [Рыков. 1926, c. 105]. На всем остальном материале не было зафиксировано следов каких-либо травм. Правда, только по отношению к черепам, так как большая часть костей посткраниального скелета не была представлена в коллекциях. Реконструируя позу погребенного из кург. 44 могильника Кривая Лука-XVII, авторы раскопок предположили, что он находился в «состоянии летаргического сна» (рис. 1-10) [Дворниченко и др. 1976]. Поза женщины из кург.2 могильника Кривая Лука-I, позволяет предположить, что она была, скорее всего, похоронена в сидячем положении (?) (рис. 1-11) [Дворниченко и др. 1977. c. 7]. В категорию брошенных, лежащих ничком, видимо, «приговоренных к смерти», со связанными руками и ногами, без сомнения, можно отнести погребенных из могильников Кривая Лука-X, кург.8, погр.2, Усатово, кург.F15 (рис. 1-8; 1-9). Еще более удивительная неестественная поза у пожилого мужчины из кург.28 могильника Кузин хутор (рис. 1-12). Голова и верхняя часть туловища помещались ниже, чем ноги. Человек, по мнению автора раскопок, был брошен в колодец головой вниз [Шилов. 1962, c. 41-42].

В третью часть включены погребения, в которых обнаружены нарушения анатомической целостности скелетов (рис. 1-13). В двух мужских захоронениях из кург.2 могильника Кегюльта и кург. 4 могильника Уязебашево нарушено анатомическое положение черепа [Рыков. 1931; Пшеничнюк. 1983]. Нарушение анатомической целостности скелета и отсутствие некоторых костей удалось зарегистрировать еще два раза: у женщины из кург.2 могильника Кривая Лука-I и у мужчины из кург.49 могильника Кривая Лука-XVII [Дворниченко и др. 1977, c. 7; Федоров-Давыдов и др. 1974]. При этом авторы раскопок ничего не пишут об ограблении с нарушением курганной насыпи.

Таким образом, несмотря на перечисленные детали, всю группу объединяет поза погребенных «ничком» «на животе». Чтобы разобраться с символикой таких погребений, необходимо провести сравнительно-исторический анализ, так как в погребальных обрядах отражается способ смерти, «вредоносность» покойника, социальный статус умершего и т.д. [Токарев. 1990, c. 180-192; Толстой. 1990, c. 120, 123].

^ Археолого-этнографические свидетельства по позе погребенных «на животе» «ничком» и т.д.

Прежде всего, рассмотрим культуры савромато-сарматского круга. Так, в рассматриваемой позе было обнаружено только одно савроматское погребение (VI-IV вв. до н.э.) из могильника близ хут. Авиловского. В сохранившейся части разрушенной ямы на дне лежала верхняя часть мужского скелета, положенного на живот вниз лицом [Синицын. 1954, c. 239-240].

В комплексах IV-III вв. до н.э. такие захоронения тоже встречаются редко, всего три в выборке из 500 погребений [Железчиков. 1997, c. 58. табл.1, 16, с.77 ; Яблонский и др. 2004, c.126].

В группе III-I вв. до н.э. из списка А.С. Скрипкина на 979 захоронений в позе «на животе» нет ни одного [Скрипкин.1997, c. 180].

В среднесарматских погребениях И.В. Сергацков тоже зафиксировал лишь одно погребение в выборке из 973 комплексов [Сергацков. 2002, c. 86].

По синхронным культурам этот признак тоже встречается редко. Так, на довольно обширном материале саргатской и гороховской культур, Н.П. Матвеева выделяет отдельную модель погребений, во рву, в «случайных позах», интерпретируя их как человеческие жертвоприношения [Матвеева. 2000, c. 173, 179, 193, 196,  204).

При раскопках Кокэльского могильника гунно-сарматского времени обнаружено лишь одно женское погребение в позе ничком на 470 погребений [Дьяконова. 1963, c. 145].

В комплексах таштыкской культуры так же имеются могилы, где люди уложены в неестественной «скособоченной» позе с сильно закинутыми за спину и перевязанными руками [Вадецкая. 1999, c. 29, 117].

В Тулхарском могильнике в трех женских погребениях первых веков нашей эры умершие лежали, на животе [Литвинский, Седов. 1984, c. 113]. Еще один женский костяк, лежащий на левом боку, вниз лицом обнаружен в Ворухском могильнике (КВ-82) [Литвинский. 1972, c. 99]. По данным А.Н. Берштама в дромосе одной из катакомб Кенкольского могильника был брошен труп связанного убитого мужчины [Берштам. 1950, c. 68].

Огромный материал по меотским памятникам также свидетельствует о крайне редкой частоте встречаемости этого признака, в могильниках: Прикубанский (IV в. до н.э.) на 400 погребений только 3; Старокорсунского городища 2, на 1000 погребений - 4 [Лимберис. 1990; 2001].

Всего семь раз В.С. Ольховским зафиксирована поза «ничком» на скифском материале VII-III вв. до н.э. при анализе 1857 комплексов [Ольховский. 1991. c. 58, 67, 101, 102 и 154]. В двух ранних могилах поза «на животе» ставится под сомнение самим автором. В комплексах IV-III вв. до н.э. на 738 погребений этот признак встречался пять раз. Два раза эта поза определяется для «зависимых людей»; два раза в такой позе были похоронены дети и последний случай – погребение «взрослого человека со связанными за спиной руками».

В могилах черняховской культуры этот признак тоже встречается крайне редко. Так, Г.Ф. Никитина, обработавшая массовый материал дважды фиксирует такую позу: один раз на могильнике Будешты на 360 погребений и другой раз на могильнике Маслово на 91 погребение [Никитина. 1985, c. 41, 98, 116].

Наличие позы ничком М. Мончинска отмечает у раннесредневековых германцев IV-VII вв. [Мончинска. 1997, c. 207, 210]. По ее данным, начиная с III в.н.э. наряду с комплексами, где отсутствует череп или другие части тела «иногда встречаются трупоположения, в которых умерший положен лицом к земле».

Список можно было бы продолжить, но, есть ли в этом необходимость? Следует только отметить, что в средневековье этот обряд тоже встречается, но довольно редко.

В связи с тем, что только этнографический материал дает возможность узнать мотивировку самих носителей данной традиции, то пришлось обратиться к этнографическим данным. Мною отобраны свидетельства наличия позы «ничком» у разных народов и оказалось, что она имеет распространение практически по всей Евразии, но как экстраординарное явление.

Например, у современных тувинцев, как отмечает В.П. Дьяконова, погребение ничком практиковалось вместе с подкладыванием каменной «подушки» при похоронах детей колыбельного возраста или старых людей опасного возраста1 [Дьяконова. 1975, c. 148-150].

Такой обряд зафиксирован и у береговых юраков, эвенков, якутов, бурят и применялся избирательно, ничком хоронили самоубийц, людей неординарных или физически неполноценных, умерших не своей смертью [Дьяконова. 1975, c. 150; Смоляк. 1980, c. 181, 186; 196-198]. Поза «ничком» применялась при похоронах некоторых шаманов, особенно тех, которые служили восточным тенгриям, или же черным шаманам, напускавших на людей болезнь или «съедавшие» у кого-нибудь душу [Дьяконова. 1975, С. 150; Туголуков. 1980, c. 200].

В славянской этнографии погребали вниз лицом тоже «вредоносных покойников», колдунов [Толстой. 1990, c. 120; Былины Печоры, № 266.75. 2001].

На территории Европы в средневековье и новое время лицом к земле обращали самоубийц и жертв эпидемий.

Таким образом, далеко не полный перечень источников свидетельствует о том, что поза «на животе» «ничком» крайне редко встречается в погребальной обрядности разных культур и эпох и, что наиболее важно, она распространена у самых разных евразийских народов и за ней, скорее всего, стоят весьма сходные представления. Видимо, эта погребальная традиция применялась к людям, которых объединяет ряд общих черт.

Это, во-первых, покойники, отличающиеся посмертной вредоносностью по отношению к живым сородичам: шаманы, колдуны, ведьмы, вурдалаки и т.д., которые еще при жизни по представлениям живых, приносили беды и несчастья. Вполне естественным было стремление живых избавиться от души такого человека после смерти путем их погребения ничком, так как была большая вероятность, что они и после смерти будут вредоносить. Понятным становятся и погребения ничком самоубийц, или других «заложных» покойников, так как их души также вызывали опасения среди живых, поскольку они «доживают свой положенный им при рождении век за гробом». Они сохраняют способность к передвижению, выходят из могилы и находятся в распоряжении нечистой силы, а все их действия направлены во вред живым [Зеленин. 1994, c.231].

Во-вторых, «приговоренные к смерти» или человеческие жертвоприношения. Человеческие жертвоприношения, как обряд, имели широкое распространение и чаще всего практиковались воинственными народами2 [Токарев. 1990, c. 174 и др.]. Об этом, по крайней мере, свидетельствуют жертвенные «поминальники» таштыкских могильников. На их площадках, встречаются как уложенные ничком, со связанными руками, люди, так и расчлененные трупы [Вадецкая. 1992, c. 244; 1999, c. 87, 117].

Пышные похороны с жертвоприношениями людей, животных и жидкостей Ахиллес устроил своему погибшему другу Патроклу [Гомер. Илиада, ХХШ, 165-175]. В свою очередь тень самого Ахиллеса потребовала от ахейцев принесения ему в жертву Поликсены. Этот сюжет нашел свое художественное решение в трагедии Еврипида «Гекуба» [Еврипид. 190, 210, 220-260].

У скифов, по данным Геродота, ежегодно кумиру бога Ареса старинному железному мечу приносились в жертву рогатый скот, лошади и мужчины [Геродот. IV, 10. 62]. У тех же скифов, но уже в поминально-погребальной обрядности также практиковались бескровные человеческие жертвоприношения [Геродот. IV, 71, 72].

По сведениям письменных источников существовала практика человеческих жертвоприношений и у савроматов, сарматов и аланов, поскольку они также поклонялись мечу, как кумиру бога войны Аресу [Климент Александрийский. 5, 64; Аммиан Марцеллин. XXXI, 2, 23].

В «Римских вопросах» Плутарх сообщает о том, что римляне, как и блетонессии совершали когда-то человеческие жертвоприношения [Плутарх. 1990. c. 211].В «Повести временных лет» также есть сведения о жертвоприношениях людей в Киеве под 983г., буквально накануне принятия христианства [Повести. 1997, c. 131].

Таким образом, в традиционной культуре многих народов практикующих обряд положения умершего в позе «на животе» имелась мотивировка; либо посмертная вредоносность некоторых из умерших, либо насильственная смерть с возможными человеческими жертвоприношениями. В первом случае – это крайне малочисленные захоронения, а во втором, наоборот, от нескольких человек до нескольких десятков. Тема человеческих жертвоприношений возникает здесь в связи с относительной массовостью таких захоронений позднесарматской культуры. Несмотря на то, что большая часть костяков не несет следов повреждений, в некоторых случаях фиксируется насильственный характер смерти, скорченное положение тела со связанными конечностями.

Обычно обе причины сводятся к тому, что такое поведение живых по отношению к мертвым приносит благо всему обществу. Даже относительно большая частота встречаемости этого признака в позднесарматских комплексах не дает возможности доказать ту или иную интерпретацию данного обряда у них. Если склоняться к первой версии, то получается, что, в отношении образно выражаясь «колдунов» и «ведьм» позднесарматское общество отличалось их обилием от всех других синхронных народов. Если же придерживаться версии, что признак поза «ничком» это человеческие жертвоприношения, то, для данной группы древних племен, по выражению Э. Лича, довольно часто возникала необходимость «в дарах, дани или штрафах, выплачиваемых богам» [Лич. 2001, c. 101].

Возможно и третье решение исследуемой проблемы, это обряд проводов на «тот свет». Он известен по этнографическим данным многих народов, об этом есть сведения в письменных источниках. Подробный символический анализ этого обряда у славянских народов изложен в монографии Н.Н. Велецкой [Велецкой. 2003]. У нее же приводится литературный обзор по данной проблеме. Следует отметить, что у многих народов с традиционным мышлением имелись представления о человеческом веке, то есть, сколько лет человеку отпущено для жизни на земле.

Так, у древних народов, таких как сарды, каспии, греки, римляне и другие, наиболее распространенной точкой зрения на предел земной человеческой жизни было 60 лет. У древних римлян, если к 60 годам люди не умирали, то их ежегодно сбрасывали в Тибр [Плутарх. 32, 86]. К рубежу эр этот ритуал уже ушел в область преданий, что нашло отражение в «Фастах» Овидия [Овидия. V, 624, 635].

В отдаленные времена, как отмечает Н.С. Бабаева у таджиков, с наступлением предела жизни 60-70 лет, «зажившихся» людей умерщвляли, так как сверх этого возраста идут «лишние годы» [Бабаева. 1993, c. 21, 84, 85].

Как утверждает ряд исследователей, у некоторых народов Средней Азии были известны помещения для временного содержания трупов. Эти помещения служили и последним кровом для тяжелобольных и очень старых людей. У горных таджиков и у некоторых кавказских народов стариков относили на гору и оставляли их там умирать или же сбрасывали с горы в пропасть [Кисляков. 1970, c. 70; Литвинский. 1972, c. 113; Мейтарчиян, 2001, c. 162-163; Велецкая. 2003,c. 149, 150].

Вообще, геронтоцид как, ритуальное убийство в древности был известен многим народам Старого и Нового света [Страбон. XI, 11,3; Нарты. 1989, с. 80; Зеленин. 2004; Туголуков. 1980, c. 166-169, 173; Косарев. 2003, c.21-26; Алексеев. 1992, c. 61; Лебедев, 1977. c. 56-57; Велецкая. 2003].

Особый интерес вызывает информация, связанная с наличием геронтоцида у савромато-сарматских народов, которая приведена у древних авторов [Плиний Старший. Кн.IV, 26.90; Валерий Флакк. VI, 120].

По мнению Н.Н. Велецкой к старым людям, которым около 60 лет славяне использовали ритуал «проводов на тот свет». Жизнь старых людей преждевременно пресекалась, не достигая одряхления, а «умерщвляемые могли восприниматься как посланцы к богам» [Велецкая. 2003, c. 90-92, 237).

Таким образом, сравнительно-исторический анализ не позволяет однозначно решать проблему символики исследуемого ритуала у позднесарматского населения II-IV вв. н.э. Кроме того, отсутствие какой-либо закономерности погребений с позой ничком также диктует осторожный подход к семантике обряда. Скорее всего, имели место и возможные человеческие жертвоприношения и ритуальное умерщвление пожилых и старых людей, а также такие захоронения могли быть связаны с вредоносностью части умерших.

В заключение хотелось бы отметить следующее:

1. Захоронения на «животе» в позднесарматских комплексах встречаются чаще, чем в других сарматских культурах и в относительно синхронных евразийских культурах.

2. Анализ деталей погребального обряда позволяет выделить три группы погребений, которые сочетают те или иные признаки: это погребения ничем не отличающиеся от большого количества захоронений кроме позы погребенных; предполагаемые приговоренные к смерти и захоронения с посмертным ритуальным нарушением анатомической целостности костяков.

3.Использование этнографических источников по исследуемой теме в сочетании с элементами погребальной обрядности не позволяет однозначно решать мотивировку обряда у позднесарматских племен.
^

Список литературы:


Алексеев. 1992. Алексеев Н.А. Традиционные религиозные верования тюркоязычных народов Сибири. Новосибирск.

Аммиан Марцеллин. 1996. Аммиан Марцеллин. Римская история. СПб., 1996.

Бабаева. 1993. Бабаева Н.С. Древние верования горных таджиков Южного Таджикистана в похоронно-поминальной обрядности. Душанбе.

Берштам. 1950. Берштам А.Н. Очерк истории культуры древнего Семиречья. Древние кочевники Семиречья // МИА. № 14. М.-Л.,

Былины Печоры . 2001. Былины Печоры / Былины в 25 т. Т.2.СПБ.,

Вадецкая. 1992. Вадецкая Э.Б. Таштыкская культура // Степная полоса Азиатской части СССР в скифо-сарматское время. М.

Вадецкая. 1999. Вадецкая Э.Б. Таштыкская эпоха в древней истории Сибири. СПб.

Велецкая. 2003. Велецкая Н.Н. Языческая символика славянских архаических ритуалов. М., 2003.

Геродот. 2007. Геродот. История. М., 2007.

Гомер. 1984. Гомер. Илиада // Европейский эпос античности и средних веков. М., 1984.

Дворниченко, Смирнов, Федоров-Давыдов. 1976. Дворниченко В.В., Смирнов А.С., Федоров-Давыдов Г.А. Отчет о раскопках курганов в Астраханской области в 1976 г. Архив ИА РАН. Р-1, № 6719.

Дворниченко В.В., Малиновская Н.В., Федоров-Давыдов Г.А. Древности Астраханского края. М., 1977.

Дьяконова. 1963. Дьяконова В.П. Большие курганы-кладбища на могильнике Кокэль (по результатам раскопок за 1963, 1965 гг.) // Труды Тувинской комплексной археолого-этнографической экспедиции. Материалы по археологии и антропологии могильника Кокэль. Вып.III. Л.

Дьяконова. 1975. Дьяконова В.П. Погребальный обряд тувинцев как историко-этнографический источник. Л.


Еврипид. 1999. Еврипид. Трагедии. Т.1. М.

Железчиков. 1997. Железчиков Б.Ф. Анализ сарматских погребальных памятников в IV-III вв. до н.э. // Статистическая обработка погребальных памятников Азиатской Сарматии. Вып.II. Раннесарматская культура. М.

Зеленин. 1994. Зеленин Д.К. К вопросу о русалках (Культ покойников, умерших неестественной смертью, у русских и у финнов) // Зеленин Д.К. Избранные труды. Статьи по духовной культуре 1901-1913. М.

Зеленин. 2004. Зеленин Д.К. Обычай «добровольной смерти» у примитивных народов // Избранные труды. Статьи по духовной культуре 1934-1954. М.

Кисляков. 1970. Кисляков Н.А. О древнем обычае в фольклоре таджиков // Фольклор и этнография. Л.

Климент Александрийский. 1948. Климент Александрийский. Увещательная речь к эллинам // Латышев В.В. ВДИ. 1948 №2 (24).

Косарев. 2003. Косарев М.Ф. Основы языческого миропонимания. М.

Лебедев. 1977. Лебедев В.В. Похоронный обряд ачайваямских коряков-оленеводов // Полевые исследования института этнографии. М.

Лимберис. 1990. Лимберис Н.Ю. Отчет о работе Краснодарской археологической экспедиции на могильниках Старокорсунского городища №2 в 1990. Архив археологическая лаборатория КубГУ.

Лимберис. 2001. Лимберис Н.Ю. Отчет Краснодарской археологической экспедиции о раскопках грунтового могильника у хутора Прикубанский в 2001г. Архив археологическая лаборатория КубГУ.

Литвинский. 1972. Литвинский Б.А. Курганы и курумы Западной Ферганы. М.

^ Литвинский, Седов. 1984. Литвинский Б.А., Седов А.В. Культы и ритуалы Кушанской Бактрии. Погребальный обряд. М.

Лич. 2001. Лич Э. Культура и коммуникация: Логика взаимосвязи символов. К использованию структурного анализа в социальной антропологии. М.

Матвеева. 2000. Матвеева Н.П. Социально-экономические структуры населения Западной Сибири в раннем железном веке (лесостепная и подтаежная зона) Новосибирск.

Мейтарчиян. 2001. Мейтарчиян М. Погребальные обряды зороастрийцев. М.- СПб.

Мончинска. 1997. Мончинска М. Страх перед умершими и культ мертвых у германцев IV-VII вв. н.э. (на основании так называемых погребений специфического обряда) // Стратум плюс. СПб.-Кишинев.

Нарты. 1989. Нарты. Осетинский героический эпос в трех книгах. М., Кн.2.

Никитина. 1985. Никитина Г.Ф. Систематика погребального обряда племен Черняховской культуры. М.,

Овидий. 1994. Овидий. Собрание сочинений в 2-х томах. Т.II. СПб.

Ольховский. 1991. Ольховский В.С. Погребально-поминальная обрядность населения степной Скифии (VII-III вв. до н.э.). М.

Плиний Старший. Плиний Старший. Естественная история. Кн.IV, 26.90 // http://www.pereplet.ru/gorm/atext/pliny.htm.

Плутарх. 1990. Плутарх. Застольные беседы. Дополнения. Л.

Повесть. 1997. Повесть временных лет // Библиотека литературы Древней Руси. Т.1. XI-XII вв.СПб.

Пшеничнюк. 1983. Пшеничнюк А.Х. Культура ранних кочевников Южного Урала. М., 1983.

Рыков. 1926. Рыков П.С. Археологические раскопки и разведки в Нижнем Поволжье и Уральском крае летом 1925г. (предварительный отчет) // Известия краеведческого института изучения Южно-Волжской области при Саратовском госуниверситете. Т.1.Саратов.

Рыков. 1931. Рыков П. Отчет об археологических работах, произведенных в Нижнем Поволжье летом 1929г. // Известия Нижневолжского института краеведения. Т.4. Саратов.

Сергацков. 2002. Сергацков И.В. Анализ сарматских погребальных памятников в I-II вв.н.э. // Статистическая обработка погребальных памятников Азиатской Сарматии. Вып.III. Среднесарматская культура. М.

Синицын. 1954. Синицын И.В. Археологические памятники в низовьях реки Иловли / И.В. Синицын // Ученые записки СГУ. Исторический выпуск. Т. XXXIX. Саратов.

Скрипкин. 1997. Скрипкин А.С. Анализ сарматских погребальных памятников в III-I вв.до н.э. // Статистическая обработка погребальных памятников Азиатской Сарматии. Вып.II. Раннесарматская культура IV-I вв. до н.э. М.

Смирнов. 1997. Смирнов Ю.А. Лабиринт: Морфология преднамеренного погребения: Исследования, тексты, словарь. М.

Смоляк. 1980. Смоляк А.В. Нанайцы. Похоронная обрядность // Семейная обрядность народов Сибири (опыт сравнительного изучения). М.

Страбон. 1994. Страбон. География. М.

Токарев. 1990. Токарев С.А. Ранние формы религии. М.

Толстой. 1990. Толстой Н.И. Переворачивание предметов в славянском погребальном обряде // Исследования в области балто-славянской духовной культуры. Погребальный обряд. М.

Туголуков. 1980. Туголуков В.А. Юкагиры. Похоронная обрядность // Семейная обрядность народов Сибири (опыт сравнительного изучения). М.

^ Федоров-Давыдов, Дворниченко, Малиновская. 1974. Федоров-Давыдов Г.А, Дворниченко В.В., Малиновская Н.В. Отчет о раскопках курганов в урочище «Кривая Лука» в Черноярском районе Астраханской области в 1974 г. Архив Астраханского краеведческого музея.

^ Флакк Валерий. Флакк Валерий. Аргонавтики восемь книг. VI, 120 // http://www.darial-online.ru/1999_2/gagloyti.shtml

Шилов. 1962. Шилов В.П. Отчет о раскопках Астраханской археологической экспедиции за 1962 г. Черноярский район Астраханской области хут. Хохлацкий Сарпинский район Калмыцкой АССР. Архив ИА РАН. Р-1, № 2728.

Шилов. 1982. Шилов В.П. Проблема освоения открытых степей Калмыкии от эпохи бронзы до средневековья // Памятники Калмыкии каменного и бронзового веков. Элиста.

Яблонский, Мещеряков, Вальчак, Тришина. 2004.

Яблонский Л.Т., Мещеряков Д.В., Вальчак С.Б., Тришина И.В. Могильник Прохоровка 1 – эпонимный памятник сарматской археологии (по результатам археологических раскопок) // Вестник РГНФ. №4. М.


Подписи к рисункам:

Рис. 1. Планы погребений

1–Кривая Лука-X, кург.8, погр.2; 2–Усатово, кург.F15; 3–Кривая Лука-XVI, кург.16; 4–Кривая Лука-XVII, кург.44; 5–Кривая Лука-XVII, кург.49; 6–Иджил, кург.3; 7–Кировский-IV, кург.8; 8–Кривая Лука-I, кург.2; 9–Кузин, кург. 28; 10–Трасса канала Волга-Чограй, кург. 3; 11–Хохлацкий, кург. 2; 12–У-85, кург. 9; 13–Уязыбашево, кург.4.

Рис. 2. Женский череп с монголоидно-европеоидным комплексом из кург.2, могильника Кривая Лука – 1.










Белицкий А.В.

(Волгоград)

^ Погребальный обряд ранних кочевников междуречья Волги и Дона IV в. до н.э. (предварительные итоги).

IV в. до н.э. для территории Волго-Донского междуречья период сложный и неоднозначный. На данной территории в исторической литературе для VI – IV вв. до н.э. обычно располагают савроматов, упоминаемых в «Истории» Геродота. А с первой половины IV в. до н.э. в античных источниках появляется новый этноним «сирматы», который часть исследователей связывает с приходом в данный регион носителей раннесарматской археологической культуры, а другая часть с приходом нового населения, лишь частично связанного с раннесарматской археологической традицией. Более того, одни и те же памятники IV в. до н.э. разными исследователями, относятся к разным археологическим культурам.

Сложные этнические процессы, происходящие в IV в. до н.э. в Волго-Донском междуречье, оцениваются исследователями не однозначно. Наиболее устоявшимся является мнение о том, что в этот период местное «савроматское» население активно ассимилировалось мигрантами. В таком случае на территории волго-донского междуречья в IV в. до н.э. должно было происходить смешение разноэтничных групп, что отразилось бы в первую очередь не только на вещевом материале, но и на погребальном обряде этих племен.

Нужно также отметить, что проблема выделения погребальных комплексов связана не только с их неоднородностью, но и со сложностью их точной датировки в пределах одного века.

Для характеристики погребального обряда комплексов IV в. до н.э. междуречья Волги и Дона, были определены признаки, характеризующие особенности погребального обряда. В выборке учтены 25 погребений, датируемых IV в. до н.э., из которых 9 ограбленные.

Большинство погребений в этой выборке являются основными – 56 %. Впускные составляют – 44 %, при этом большинство их впущены в курганы бронзового века. Формы могильных ям разнообразны, но, в основном, превалируют прямоугольные с округлыми углами (24 %) и подквадратные (20 %). Конструкции особенности встречаются редко, они отмечены лишь в восьми погребениях (в трех погребениях отмечена ступенька, а в четырех перекрытие).

Большинство погребений (64%) индивидуальны, в остальных встречается от двух до пяти погребенных. Из 39 погребенных определение пола было сделано для 24 костяков. Нормальная половозрастная структура данной группы нарушена, и соотношение по полу составляет 2,5 в пользу мужчин (15 мужчин и 6 женщин), детских погребений так же необычно мало всего три.

Наиболее часто встречается ориентировка погребенного на ЮЗ (41%), вообще в погребениях этого времени преобладает ориентировка в южный сектор составившая 67,6 %. Широтная ориентировка с отклонениями отмечена в 29,4 % случаев. Органическая подстилка отмечена в 8 % (два случая) погребений.

Основным видом жертвенных животных в погребении является овца обнаруженная в 40 % погребений и лошадь (36%). Они представлены целым боком (40 %) или ногами (40 %), встречены справа от костяка (32 %) или в углу могильной ямы (28 %).

Наиболее распространенными категориями сосудов являются горшки, составляющие 47 % от всех типов посуды (14 погребений), и амфоры 24%, (пять погребений). Большинство составляет лепная керамика. Чаще всего посуда располагалась справа от костяка (33 % случаев) и в ногах (22 % случаев). Мечи, как и ножи, встречены в 72 % погребений. Наконечники стрел отмечены в 84 % погребений, причем погребений, в которых обнаружены железные наконечники стрел, несколько больше, чем тех в которых зафиксированы бронзовые (17 к 14 соответственно). Копье найдено в 40 % погребений (10 случаев).

Из украшений преобладают бусы, найденные в 36 % погребений. Зеркала обнаружены в 32 % погребений, в 80 % целые (девять находок). Из прочего инвентаря наиболее часто встречаются ворварки – 16 находок, обнаруженные в 32 % погребений.

При изучении территориального распространения погребальных комплексов IV в. до н.э. было отмечено, что они в междуречье Волги и Дона образуют две статистически сопоставимые группы. В первую группу вошли погребения, группирующиеся у Волги и Аксая (12 погребений3), во вторую – левобережные Низовья Дона (12 погребений4). Во вторую группу был отнесен и комплекс Вертячий к.6 п.3, не связанный территориально ни с одной из групп, но по особенностям своего обряда более соотносимый с группой Нижнедонских памятников.

При сравнении основных признаков погребального обряда этих двух групп были выявлены следующие особенности:

Для первой группы наиболее характерно возведение индивидуальных насыпей (91,6%, 11 погребений), а на Дону доминируют впускные погребения (75 %, 9 погребений).

Преобладающей формой погребальной конструкции в обеих группах является прямоугольная яма с округлыми углами. Но при этом четверть погребений с территории Волги и Аксая совершено в широких прямоугольных ямах. Во второй же группе три погребения совершено в овальных ямах, которые в свою очередь не зафиксированы в первой группе. Наблюдаются и отличия в конструкциях внутри могилы, так в погребениях Волги и Аксая в четырех случаях зафиксировано - перекрытие, не встреченное ни разу в погребениях Дона и, наоборот, такая конструктивная особенность могильного сооружения как ступеньки зафиксировано лишь на Дону (два погребения).

На Дону большинство погребений являются индивидуальными (83,3%, 10 погребений), в первой же группе до 60% (7 комплексов) погребений являются коллективными и содержат от двух до пяти погребенных.

В погребениях первой группы наблюдается явный «перекос» в соотношении полов 78% (11 погребенных) к 22% (три погребенных) в пользу мужчин, в то время как в погребениях Дона зафиксировано нормальное соотношение по полу (трое мужчин и три женщины).

Преобладающей в обеих группах является ЮЗ ориентировка, но при этом в группе погребений Волги и Аксая 42,9% (девять костяков) составила широтная ориентировка, в то время как на Дону такой тип ориентировки зафиксирован лишь однажды.

Органическая подстилка отмечена в двух погребениях и лишь на Дону.

В первой группе в большинстве погребений встречены остатки жертвенных животных, преобладающими являются кости барана. На Дону кости животных встречаются реже, а в трети погребений обнаружены кости лошади, встречающиеся чаще, чем бараньи. Разнятся и предпочтения в отношении частей туши в этих группах, так если в группе Волго-Аксайских памятников преобладает целый бок барана, то на Дону – нога.

На Дону преобладающими формами сосудов в погребениях являются амфоры, миски и котлы, которые не встречаются в памятниках Аксая и Волги (кроме единичной находки миски). Преобладающей на Дону является и кружальная керамика, которая лишь единожды встречается на Аксае и Волге. Но такие данные, скорее всего, связанны не столько с особенностями погребального обряда группы Донских памятников, сколько с их близостью к греческим колониям и другим производственным центрам.

Зеркала чаще встречаются в погребениях Дона (50%) в то время как в памятниках первой группы они отмечены лишь в 16% случаев. Еще одним ритуальным предметом, зафиксированным в комплексах на Дону, являются костяные ложечки, в свою очередь, не отмеченные на Аксае и Волге. И, наоборот, курильницы, встреченные в погребениях Аксая и Волги, отсутствуют в комплексах Дона.

Группа Волго-Аксайских памятников кажется более «военизированной», нежели Дона. Так мечи встречающиеся практически во всех погребениях Аксая и Волги (11 погребений), на Дону отмечены лишь в половине погребений. Наличие ножей и стрел в комплексах обеих групп сопоставимы. Количество погребений с железными наконечниками стрел в обеих группах одинаково, но в погребениях Волги и Аксая значительно преобладают захоронения с бронзовыми наконечниками стрел (11 погребений), при этом колчанный набор (по количеству в нем стрел) больше на Волге и Аксае.

В погребениях Аксая и Волги обнаружено больше копий, чем на Дону (шесть и четыре соответственно). А дротики, обнаруженные в четверти (три погребения) донских могил, отсутствуют на Волге и Аксае.

Необходимо отметить, что большинство признаков погребального обряда выражено не очевидно (например: категории сосудов, украшения, диспозиция вещей и др.), что связано как с малочисленностью памятников IV в. до н.э. на данной территории, так и с неустойчивостью самого погребального обряда, в связи со становлением новой культуры, на основе взаимодействия местных и инновационных традиций.


Воронятов С.В.

(Санкт-Петербург)

^ Погребения сарматской знати в междуречье Южного Буга и Днестра (вторая половина I – начало II в. н.э.)

Среди немногочисленных сарматских памятников междуречья Южного Буга и Днестра привлекает внимание группа погребений (рис. 1), выделяющихся богатством и яркостью сопровождающего инвентаря. Речь идёт в большинстве своём о впускных погребениях в курганах могильников эпохи бронзы, расположенных на границе лесной и лесостепной зон левобережья Среднего Днестра и правобережья Южного Буга.

Самыми известными комплексами среди них являются два погребения в кургане № 1 небольшой группы насыпей у с. Пороги Ямпольского района Винницкой области Украины и разрушенное погребение недалеко от с. Грушка Каменского района Молдавии [Симоненко, Лобай. 1991; Гросу. 1986, c. 258–261]. Остальные пять захоронений чуть менее известны, тем более что материалы двух из них полноценно введены в научный оборот лишь недавно [Simonenko. 2008, s. 78–79, Taf. 127–130]. Имеются в виду погребение в кургане №1 могильника Севериновка [Загоруйко, Прилипко. 1989, c. 17–18] и погребение кургана №1 могильника Писаревка того же Ямпольского района. Комплекс из кургана №29 могильника Гордеевка Тростянецкого района был издан в конце 90-х гг. [Berezanskaja, Kokowski. 1997/1998, s. 9–28]. Два захоронения в курганах близ с. Мокра Рыбницкого района Молдавии исследовались в 1990 г. и опубликованы с детальным анализом материала в начале 2000-х гг. [Щербакова, Кашуба. 1993; Кашуба и др., 2001–2002].

Объединить все погребения в одну группу позволяет не только их хронологическая и территориальная близость, но и то, что, будучи в большинстве своём (6 из 7 погребений5) совершёнными в курганах эпохи бронзы, они не предвосхитили дальнейшего появления самих сарматских могильников на данной территории. Перечисленные факты заставляют видеть в восьми захоронениях недолговременный элитный «некрополь», своеобразный сарматский «Геррос» [Симоненко. 1999, c. 116], возможно, принадлежавший одной семье или клану.

Попытаемся установить обстоятельства, при которых рассматриваемая группа погребений могла появиться на берегах Днестра и Южного Буга во второй половине I в. н.э – начале II в. н.э. Оттолкнуться в этом исследовании можно от интерпретации мужского погребения в Порогах. Исключительный для данной территории катакомбный обряд, уникальные золотые вещи, сопровождавшие погребённого, и семь царских тамг на них позволили А.В. Симоненко выдвинуть гипотезу о том, что в могиле мог быть захоронен сарматский царь Инисмей, серебряные монеты которого чеканились в Ольвии в 70–80-е гг. [Симоненко, Лобай. 1991, c. 66]. Гипотезу укрепляет местоположение могильника Пороги, попадающего в границы предполагаемого «царства» Фарзоя – старшего родственника (отца?) Инисмея, установленное ареалом монет с его тамгой [Карышковский. 1982, c. 66–82; Щукин. 1982, c. 35–37].

Эта территория примечательна ещё тем, что предположительно с середины I в. н.э. здесь расселяются мигранты из Среднего Поднепровья, носители распавшейся зарубинецкой культуры [Щукин. 1994, c. 233], памятники которых получили название «горизонт Рахны-Почеп» [Щукин. 1986, c. 26–38]. Образование хронологического горизонта постзарубинецких поселений отчасти было спровоцировано сарматским движением с востока, под натиском которого в середине I в. н.э. закончилась жизнь на зарубинецких городищах Среднего Днепра.

Сопоставительный анализ инвентаря постзарубинецких селищ (Марьяновка, Носовцы, Пархомовка) и могильника Рахны Южного Побужья с инвентарём сарматских погребальных памятников соседних областей показал, что типы вещей многих категорий предметов пересекаются, и это может свидетельствовать об интенсивных контактах оседлого населения с кочевниками [Воронятов, в печати]. Была предложена гипотеза, согласно которой после столкновений в Среднем Поднепровье тесные связи могли сохраняться вследствие сложившихся даннических отношений, а появление зарубинецкого населения в бассейнах Южного Буга и Днестра могло быть результатом его депортации с Днепра. Гипотезе не противоречит соседство рассматриваемых сарматских захоронений с поселенческими и погребальными памятниками типа Рахны (рис. 1).

Если предложенная реконструкция событий верна, то в результате переселения зарубинецкого населения в Южно-Бужско-Днестровский регион эти края могли стать частью контролируемого сарматами пространства. И в какой-то момент, по-видимому, уже во времена Инисмея, привлекли внимание в качестве места размещения небольшого «родового кладбища» сарматской знати.

При анализе этой ситуации интерпретация впускных погребений как одного из признаков первой стадии кочевания, при которой хоронили чаще всего в курганах предшествующих эпох [Плетнёва. 1982, c. 17; Раев. 2008. c. 57], не работает. При сравнении появления днестровских и южнобужских погребений с появлением «зубовско-воздвиженских» в Восточном Приазовье [Воронятов. 2009, c. 59], которые, вероятно, также были связаны с переселением зависимого меотского населения с Кубани на Дон [Раев. 2008, c. 57], не был учтён важный фактор. Днестровские и южнобужские погребения, возможно, отражая начальный период освоения территории, не стали предвестником её широкого освоения, которое могло выразиться в полноценных сарматских могильниках.

Скорее всего, небольшое количество рассматриваемых погребальных древностей свидетельствует о том, что расчёта формировать здесь большие некрополи не было. Оторванность же от массива сарматских памятников междуречья Днестра и Прута могла быть связана с намерением создать «клановую усыпальницу» в укромном месте, защищённом от разграбления не совсем обычной для сарматских памятников географической широтой (граница леса и лесостепи) и скрытностью могил в привычных для ландшафта старых курганах эпохи бронзы.

Это предположение согласуется с мнением о том, что «обычай скрывать места погребений дольше всего сохранялся в среде родовой аристократии, где древние обычаи культивировались и оберегались более тщательно, чем в среде простого народа» [Плетнёва. 1982, c. 17]. Хороший пример укрывания царских могил – знаменитый некрополь Тиллятепе в Афганистане. Ярчайшие по богатству инвентаря захоронения не имели никаких надмогильных сооружений [Сарианиди. 1989, c. 46–47], чем, вероятно, и обязаны своей непотревоженностью.

В случае с рассматриваемой группой памятников речь также идёт о погребениях представителей высшего сословия, возможно, о вожде и его близких родственницах. Укрепить предположение о том, что сооружение погребений в курганах предшествующих эпох не обязательно отражает начальный период освоения территории, а может быть частью погребального обряда, направленного на оберегание могилы от разграбления и осквернения, позволяет одно наблюдение. Из семи погребений6 рассматриваемой территории, шесть были впускными и не потревоженными, седьмое, единственное в индивидуальной сарматской насыпи (курган № 2 у с. Мокра) – разграблено в древности. И есть основания думать, что это не случайно.

Помимо основного сарматского погребения в кургане № 2 у с. Мокра, в его северо-западной полé исследователями было обнаружено вельбаркское трупосожжение. Хронологическое соотношение двух захоронений говорит о том, что время, прошедшее с момента сооружения сарматской насыпи, до помещения в неё готского комплекса могло быть непродолжительным. Молдавские коллеги датируют основное погребение первой четвертью II в. н.э., вельбаркский комплекс концом II в. н.э., самое позднее началом III в. н.э. [Кашуба и др. 2001–2002, c. 242–243; Kašuba, Kurčatov. 2005, s. 185, Abb. 11]. М.Б. Щукин датировку вельбаркского трупосожжения определял более широко – от конца I в. н.э. до конца II в. н.э. [Щукин. 2005, c. 106]. Т.е. появление готов на рассматриваемой территории могло произойти сразу после возведения сарматской насыпи или непродолжительное время спустя [Кашуба и др. 2001–2002, c. 213], и они могли видеть и понимать, что этот курган насыпан недавно, в отличие от курганов эпохи бронзы. Это обстоятельство могло побудить новых переселенцев к ограблению могил сарматов, бывших в то время хозяевами в Поднестровье и Южном Побужье.

В нашем случае, речь, возможно, идёт даже не о разграблении, а о ритуальном разрушении. Исходя из того, что останки погребённой оказались полностью разрушенными и частично выброшенными из гроба, а в заполнении камеры и на её дне был обнаружен многочисленный и довольно богатый инвентарь [Кашуба и др. 2001–2002, c. 213], можно предположить, что было совершенно именно ритуальное действие, направленное на предохранение новых хозяев территории – готов от мёртвых аборигенов сарматов. С.В. Полин, посвятивший в совместной с Б.Н. Мозолевским книге часть одной из глав теме ограбления скифских курганов, пишет: «Появление нового земледельческого населения (в нашем случае готов – С.В.), никакими традициями не связанного со степью, отчасти даже враждебного ей, вызывало такое же потребительское отношение и к существовавшим здесь памятникам древности – курганам, каменным бабам и проч.» [Мозолевский, Полин. 2005, с. 444].

Следует также упомянуть, что носители черняховской культуры, одним из основных компонентов которой, при её сложении, была вельбаркская культура, практиковали разрушение погребений своих соплеменников. Цель подобных действий определяется исследователями по разному – ограбление, повреждение костяка при помещении в ту же яму другого погребаемого, окончательное отправление умершего в «иной» мир или предотвращение угрозы вреда от мёртвых предков путём их обезвреживания через ритуальное разрушение могилы [Сымонович. 1963, c. 49–60; Магомедов. 1979, c. 113; Елпашев. 1997, c. 194–199].

Потревожили ли сарматское погребение готы или это произошло позднее, мы, вероятно, никогда не узнаем, но факт остаётся фактом – древние насыпи эпохи бронзы с впускными сарматскими погребениями остались нетронутыми, а индивидуальный сарматский курган № 2 у с. Мокра был осквернён и послужил местом упокоения германца, племя которого вскоре освоило данную территорию [Хавлюк. 1988, c. 137–144]. К уцелевшим могилам сарматской знати того же периода, наиболее близким территориально, также можно отнести впускное погребение у с. Ковалёвка «Соколова могила» в низовьях Южного Буга (Ковпаненко, 1986, рис. 1). Сарматских памятников, датирующихся позже первой четверти II в. н.э., в междуречье Южного Буга и Днестра не известно, что приводит к выводу о вытеснении кочевников готами7.

Таким образом, учитывая рассмотренный пример впускных погребений сарматской знати в Днестровско-Южнобужском регионе, можно предполагать, что сооружение сарматских могил в курганах предшествующих эпох может быть чертой погребального обряда, направленной на защиту могил от разграбления. И было бы интересным проверить данное предположение на материалах других регионов.

^ СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

Воронятов. 2009.Воронятов С.В. Прикубанье и Поднепровье на рубеже эр: некоторые параллели в моделировании взаимоотношений кочевого и оседлого населения // Пятая Кубанская археологическая конференция. Краснодар.

Воронятов. (в печати). Воронятов С.В. Соотношение сарматских и постзарубинецких памятников бассейнов Южного Буга и Днестра. Гроссу. 1986. Гросу В.И. Сарматское погребение в Поднестровье // СА. № 1.

Елпашев. 1997. Елпашев С.В. Разрушенные погребения черняховской культуры // Stratum + Петербургский археологический вестник. СПб – Кишинёв.

Загоруйко, Прилипко. 1989. Загоруйко В.Т., Прилипко В.П. Поховання знатноï сарматки з кургану бiля села Северинiвки Ямпiльского району // Тези доповiдей сьомоï Вiнницькой обласноï краезнавчоï конференцiï. Вiнниця.

Карышковский. 1982.Карышковский П.О. О монетах царя Фарзоя // Археологические памятники Северо-Западного Причерноморья. Киев.

Кашуба, Курчатов, Щербакова. 2001–2002. Кашуба М.Т., Курчатов С.И., Щербакова Т.А. Кочевники на западной границе Великой степи (по материалам курганов у с. Мокра) // На окраинах античного мира. Stratum plus, № 4. СПб – Кишинёв – Одесса – Бухарест.

Ковпаненко. 1986. Ковпаненко Г.Т. Сарматское погребение I в. н.э. на Южном Буге. Киев.

Магомедов. 1979. Магомедов Б.В. Могильник у городища Городок на Южном Буге // Памятники древних культур Северного Причерноморья. Киев.

Мозолевский, Полин. 2005. Мозолевский Б.Н., Полин С.В. Курганы скифского Герроса IV в. до н.э. (Бабина, Водяна и Соболева могилы). Киев.

Плетнёва. 1982.Плетнёва С.А. Кочевники средневековья. Поиски исторических закономерностей. М.

Раев. 2008. Раев Б.А. Меоты и степь: к взаимоотношениям кочевого и оседлого населения в Прикубанье на рубеже эр // Труды II (XVIII) Всероссийского археологического съезда в Суздале. Т. II. М.

Сарианиди. 1989. Сарианиди В.И. Храм и некрополь Тиллятепе. М.

Симоненко. 1999. Симоненко О.В. Сарматське поховання з тамгами на територiï Ольвiйськой держави // Археологiя, № 1.

Симоненко. 1991. Симоненко А.В., Лобай Б.И. Сарматы северо-западного Причерноморья в I в. н.э. (Погребения знати у с. Пороги). Киев.

Сымонович. 1963. Сымонович Э.А. Магия и обряд погребения в черняховскую эпоху // СА. № 1.

Хавлюк. 1988. Хавлюк П.И. Вельбаркские памятники на Южном Буге // Kultura wielbarska w młodszym okresie rzymskim. T. I. Lublin.

Щербакова, Кашуба. 1993. Щербакова Т.А, Кашуба М.Т. Сармато-аланские древности (Курганные захоронения близ с. Мокра). Тирасполь.

^ Щукин. 1982. Щукин М.Б. Царство Фарзоя. Эпизод из истории Северного Причерноморья // СГЭ. XLVII. Л.

Щукин Щукин М.Б. Горизонт Рахны-Почеп: причины и условия образования // Культуры Восточной Европы I тысячелетия. Куйбышев, 1986.

Щукин. 1994. Щукин М.Б. На рубеже эр. СПб.

Щукин. 2005. Щукин М.Б. Готский путь. Готы, Рим и черняховская культура. СПб.

Berezanskaja, Kokowski. 1997/1998. Berezanskaja Z.S., Kokowski A. Sarmacka księżniczka z miejscowości Gordeevka na Ukrainie // Annales Universitatis Mariae Curie-Skłodowska. Sectio F. Vol. LII/LIII. Lublin.

Kašuba, Kurčatov. 2005. Kašuba M., Kurčatov S. Ein Grabhügel der sarmatischen Elite von Mokra am mittleren Dnestr // Prähistorische Zeitschrift. Bd. 80. H. 2. Berlin–New York.

Simonenko. 2008. Simonenko A.V. Römische Importe in sarmatischen Denkmälern des nördlichen Schwarzmeergebietes // Simonenko A., Marčenko I.I. und Limberis N.Ju. Römische Importe in sarmatischen und maiotischen Gräbern. Archäologie in Eurasien. Band 25. Mainz.

^ СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ

СА – Советская археология

СГЭ – Сообщения Государственного Эрмитажа


ПОДПИСЬ К РИСУНКУ

Рис. 1. Сарматские и постзарубинецкие памятники Поднестровья и Южного Побужья. 1 – Пороги, 2 – Писаревка, 3 – Севериновка, 4 – Гордеевка, 5 – Грушка, 6 – Мокра, 7 – Ковалёвка «Соколова могила».



Ворошилов А.Н, Кашаев С.В.

(Москва., СПб.)


^ Уникальный биметаллический акинак из некрополя Артющенко-2.


Подавляющее большинство акинаков Боспора Киммерийского представляют собой типичные экземпляры железного оружия скифского типа. И лишь незначительное число боспорских клинков имеет те или иные своеобразные черты, выделяющие их из общей массы широко распространенных на территории Евразии акинаков. Эти не так часто встречающиеся экземпляры оружия с синкретичным набором характеристик являются довольно ярким археологическим источником, который приобретает особое значение при изучении процессов взаимопроникновения эллинской (греки-колонисты) и варварской (скифы-номады) культур на ранних этапах их сосуществования. Именно к этой немногочисленной группе оружия относится публикуемый биметаллический меч из некрополя Артющенко-2.

Из комплексов этого грунтового могильника происходит довольно представительная для Боспора и хорошо датируемая по погребальному инвентарю серия акинаков V в. до н.э. [Ворошилов, Кашаев, в печати]. Из всей коллекции, насчитывающей более десятка мечей и кинжалов скифского типа, особого внимания заслуживает биметаллический акинак из погребения № 32. Оно было открыто в 2006 году Таманским отрядом Боспорской экспедиции ИИМК РАН под руководством одного из авторов. Погребение представляло собой сырцовый склеп, в котором были обнаружены останки двух мужчин, предположительно отца и сына. Первым был захоронен мужчина 45-50 лет, кости которого по прошествии времени были собраны и компактно сложены у северной стены могилы. Этому воину принадлежал железный короткий акинак и копье. Несколько позже было произведено подзахоронение второго мужчины 25-30 лет. Его скелет располагался по центру склепа и был ориентирован головой на восток. Именно у него на поясе и находился биметаллический меч-акинак вместе с железным боевым ножом. Помимо этого рядом с воином были найдены: железный наконечник копья и наконечники стрел из железа (1 экз.) и бронзы (1 экз.). К югу от склепа в слое некрополя был обнаружен череп лошади. Этот комплекс, получивший наименование «Погребение коня 1» вероятно связан с погребением № 32 и может свидетельствовать о том, что молодой воин, вооруженный относительно длинным акинаком (62,2 см), был всадником. Помимо оружия в состав погребального инвентаря входили и керамические сосуды, которые послужили основанием датировки комплекса второй четвертью – первой третью V в. до н.э.

То обстоятельство, что акинак был обнаружен in situ, позволяет сделать некоторые выводы касательно особенностей его ношения. Следы древесного тлена на клинке и перекрестье меча указывают на то, что хранился он в деревянных ножнах. Положение меча на скелете погребенного воина говорит о ношении оружия спереди в области живота, вероятно, ближе к левой стороне (рис. 1). При этом «… ось клинка оказывалась под заметным углом относительно вертикальной оси фигуры воина, острие меча – направленным к левому бедру, а его рукоять удобно располагалась в непосредственной близости от правой кисти воина…» (Ольховский, 2005. С. 34). Подобная система подвески акинака, получила широкое распространение в скифской среде с рубежа VI–V вв. до н.э. о чем свидетельствуют многочисленные изображения на скифской монументальной скульптуре (Ольховский, 2005. С. 31-37). Размещение акинаков таким образом в области пояса погребенных весьма характерно и для скифских захоронений V в. до н.э. (Ольховский, 1991. С. 79).

В целом конструкция и морфология акинака типична для клинкового оружия скифского типа использовавшегося в V в. до н.э. Исключением являются бронзовые детали рукояти, которые заслуживают отдельного рассмотрения в рамках данной работы. В связи с этим, несколько видоизменив общепринятую структуру описания подобного оружия [Кокорина, Лихтер. 2009, c. 55-56, 69], начнем с характеристики железных деталей конструкции (рис. 2). Обоюдоострый треугольный клинок выкован из одной заготовки с рукояткой, на обеих его плоскостях сохранились следы двух параллельных долов (ширина – 0,2 см, сохранившаяся глубина – 0,1 см) протянувшихся от перекрестья к острию на ¾ от общей длины клинка (46,6 см), максимальной ширины (6 см) треугольный клинок традиционно достигает у своего основания – на стыке с перекрестьем. Становясь тоньше (от 1,4 см) к острию, клинок сохраняет линзовидное сечение по всей длине. Рукоять акинака снабжена массивным широким (8 см) перекрестьем, которое имеет так называемую «бабочковидную» форму характерную для аналогичного оружия V в. до н.э. встречающегося в большинстве регионов Европейской Скифии. Изготовлено оно из двух заготовок наваренных и тщательно прокованных в области перехода клинка в рукоять. Рукоятка (стержень рукояти от перекрестья до навершия) имеет длину 9 см и подпрямоугольное со скругленными углами сечение. Оканчивается она шипом, на котором закреплено навершие. С обеих сторон рукоятки сохранились детали декора – три вертикальные параллельные «канавки», протянувшиеся посередине плоскости от навершия к перекрестью. При этом центральная имеет значительно большую глубину, нежели боковые. Объясняется это тем, что в них была вмонтирована бронзовая проволока прямоугольного сечения. К сожалению, эта часть декора сохранилась лишь частично на одной из сторон рукояти, однако уцелевший фрагмент позволяет предположить, что верхнее окончание бронзовой проволоки было загнуто внутрь под прямым углом и закреплено в толще рукояти, а ее нижний конец, вероятно, зажимался между рукояткой и пластиной перекрестья.

Столь не характерный для скифского оружия прием украшения рукояти, у рассматриваемого акинака сочетается с уникальным бронзовым навершием, имеющим декор ранее неизвестный на клинковом оружии скифского типа. Хорошая сохранность навершия акинака позволяет детально его рассмотреть. Наиболее вероятно, что заготовка навершия была отлита и обработана отдельно, а уже потом закреплена на рукояти. Уникальная форма навершия позволяет отнести его к группе антенновидных, хотя по общим очертаниям оно напоминает не столько волюты, сколько бронзовую петлю, которая располагается на своего рода «базе» верхняя и нижняя кромки которой ограничены рельефным бордюром.

Орнамент мог быть нанесен как до, так и после монтажа самой детали, но скорее всего – после, иначе в процессе закрепления нанесенный заранее неглубокий орнамент мог быть поврежден. Что касается способа орнаментирования, то судя по характерным почти вертикальным следам от ударов, оставленным инструментом в канавках и выемках, орнамент наносился при помощи такого технического приема декорирования изделий как чеканка [Минасян, Шаблавина. 2009, c. 259]. При этом применялся набор пунсонов с различным рабочим краем, вероятно, подпрямоугольной формы, но разной толщины. Глубина чеканного орнамента местами достигает 1 мм.

В декоре навершия видится возможным выделить 4 композиции.

1 композиция расположена на «волютах» с обеих сторон навершия и представляет собой зеркальное отражение довольно стилизованного изображения головы хищной птицы или грифона. При помощи этой композиции на монолитной детали выделены две «волюты» оформленные в виде голов. Разделив их прямой вертикальной линией, совпадающей с осью симметрии [Кокорина, Лихтер. 2010, с. 170], мастер схематично изобразил глаза со зрачками и ушные отверстия, а также отделил изогнутой линией голову от шеи.

2 композиция – это единичный элемент на торце одной из «волют». Возможно, он представляет собой крайне схематичное изображение пальметты, хотя об однозначной интерпретации этого знака пока говорить не приходится.

3 композиция нанесена на торце другой «волюты» и представляет собой знак в виде креста с удлиненным нижним окончанием и наклонной перекладиной.

4 композиция занимает все поле «базы» навершия между верхним и нижним бордюрами, распространяясь и на его торцевые стороны. В отличие от остальных, эта композиция ориентирована горизонтально. Примечательно, что очертания некоторых выпуклых фрагментов композиции похожи на схематичные изображения ног копытных животных (олень?) с характерным для них изгибом суставов. Общая же структура и организация рассматриваемой части декора напоминает однорядную «плетенку», характерную для украшения более поздних изделий из Северного Причерноморья II в. до н.э. – I в. н.э. [Мордвинцева, Трейстер. 2007, табл. 15, рис. 62, 1.3.2]. Подобный орнамент известен и на близких мечу по времени вещах. Примером могут служить уникальные бронзовые псалии происходящие из конской могилы Среднего кургана группы Трехбратних [Трехбратние курганы… 2008, Табл. 127. 2b]. На внешней стороне одного из них сохранился декор в виде плетенки, связываемый исследователями с феноменом использования греческого орнамента на изделиях скифского типа [Трехбратние курганы… 2008, c. 107-108]. Следует отметить, что дата псалиев небезосновательно выводится за хронологические рамки практически всех комплексов трех курганов, сооруженных в IV в. до н.э. [Трехбратние курганы… 2008, c. 146]. Аргументируется это тем, что размер, форма и декор псалиев не характерны для узды IV в. до н.э., а оформление их верхних концов в виде скульптурной головки быка выглядит очень архаично. Приводятся и наиболее близкие аналогии, относящиеся к VI – первой половиной V в. до н.э. [Трехбратние курганы…, 2008, c. 107], косвенно подтверждающие раннюю датировку псалиев.

Результаты анализа морфологии и декора акинака позволяют говорить о его синкретичных чертах. В то время как, размеры, форма, конструкция железных составляющих меча полностью соответствуют характерным чертам клинкового оружия скифского типа V в. до н.э., некоторые признаки, связанные с уникальным для непосредственно скифского оружия видом рукояти, возможно, указывают на присутствие в его оформлении инокультурных традиций. Коротко их обозначим:

- наличие в конструкции акинака, хорошо датируемого первой половиной V в. до н.э., бронзовых деталей. Давно известно, что применение бронзы при изготовлении клинкового оружия скифского типа на территории Европейской Скифии, является крайне редким явлением [Мелюкова. 1964, c. 46]. Если в самом начале эпохи скифской архаики (первая половина VII в. до н.э.) биметаллизм присутствовал в качестве специфического признака наиболее ранних акинаков [Ворошилов. 2007, c. 13], то для оружия V в. до н.э. бронзовые детали крайне не характерны, известны лишь единичные подобные находки [Граков. 1961, рис. 4; Гуляев. 1961, рис. 1. 2, 2. 2].

- своеобразная форма бронзового навершия – отсутствие традиционных волют, основание выполнено в виде рельефно ограниченной «базы». У известных ранее акинаков с бронзовым волютообразным навершием его форма приближалась к традиционным очертаниям железных наверший.

- необычная и крайне стилизованная трактовка «птичьих» голов на навершии.

- присутствие таких отдельных элементов декора как знаки на торцах навершия. Подобные изображения не известны на скифском клинковом оружии.

- синкретичный характер орнамента базы навершия, сочетающий зооморфные образы вписанные в традиционно эллинскую организацию композиции – «плетенку».

Причины появления этих синкретичных признаков у рассматриваемого акинака могут быть разными. Нельзя исключать возможность доработки скифского оружия греческим мастером или его ремонт – восстановление утраченного навершия. Хотя с той же долей вероятности можно говорить и об использовании в художественном оформлении «варварского» типа оружия греческих мотивов, тем более, что основное смысловое содержание (зооморфные «волюты») остается скифским. Подобные ситуации уже отмечались исследователями для скифских по форме изделий, в декоре которых использованы греческие мотивы [Алексеев. 1991, c. 31-32; Алексеев, Мурзин, Ролле. 1991, c. 256-257; Трейстер. 2007, c. 84-90].

В заключение отметим, что уникальное оформление рукояти биметаллического акинака из погребения № 32 некрополя Артющенко-2, вероятно, может служить примером известного на Боспоре V–IV вв. до н.э. явления «усовершенствования» инокультурных вещей [Трейстер. 2007, c. 83-90], ранее не известного на предметах вооружения.

Список литературы

Алексеев. 1991. Алексеев А.Ю. Котел из кургана Раскопана Могила как реплика легендарного котла царя Арианта // Сообщения Государственного Эрмитажа. Вып. 55.

Алексеев, Мурзин, Ролле. 1991. Алексеев А.Ю., Мурзин В.Ю., Ролле Р. Чертомлык. Скифский царский курган IV в до н.э. Киев.

Ворошилов. 2007. Ворошилов А.Н. Биметаллические мечи скифского времени из междуречья Дона и Волги // РА. №3.

Ворошилов, Кашаев. в печати.Ворошилов А.Н., Кашаев С.В. Клинковое оружие из некрополя Артющенко-2 // ДБ. Том 14. М.

Граков. 1961. Граков Б.Н. Бронзовая рукоять меча из-под Мурома // СА. 1961 №4.

Гуляев.1961. Гуляев В.И. Мечи скифского типа с территории городецкой культуры // СА. №4.

Кокорина, Лихтер. 2009. Кокорина Ю.Г., Лихтер Ю.А. Проникающие орудия и оружие. Морфология древностей. М.,- Тула

Кокорина, Лихтер. 2010. Кокорина Ю.Г., Лихтер Ю.А. Морфология декора. М.,

Мелюкова. 1964. Мелюкова А.И. Вооружение скифов // САИ. Вып. Д1-4.

Минасян, Шаблавина. 2009. Минасян Р.С., Шаблавина Е.А. О роли технической терминологии в археологической литературе // Гунны, готы и сарматы между Волгой и Дунаем. Спб.

Мордвинцева, Трейстер. 2007. Мордвинцева В., Трейстер М. Произведения торевтики и ювелирного искусства в Северном Причерноморье. 2 в. до н.э. – 2 в. н.э. Т. 3. Симферополь, Бонн.

Ольховский.1991. Ольховский В.С. Погребально-поминальная обрядность населения степной Скифии (VII – III вв. до н.э.). М.

Ольховский. 2005. Ольховский В.С. Скифская монументальная скульптура (к проблеме достоверности источника) // Древности Евразии: от ранней бронзы до раннего средневековья. Памяти Валерия Сергеевича Ольховского. М.

Трейстер. 2007. Трейстер М.Ю. Некоторые наблюдения о вещах и их декоре в инокультурных контекстах (на примере памятников художественного металла с территории Боспорского царства и сопредельных областей) // БФ. Сакральный смысл региона, памятников, находок. Ч. 1. СПб.

^ Трехбратние курганы. 2008. Трехбратние курганы. Курганная группа второй половины IV – III вв. до н.э. в Восточном Крыму. Симферополь, Бонн.


Подрисуночные подписи

Рис. 1. Положение меча на скелете воина из погребения № 32 некрополя Артющенко-2.

Рис. 2. Биметаллический акинак из погребения № 32 некрополя Артющенко-2.


Список сокращений

БФ – Боспорский феномен

ДБ – Древности Боспора

ИИМК РАН – Институт истории материальной культуры РАН

РА – Российская археология

СА – Советская археология

САИ – Свод археологических источников







^ Глебов В.П.

(г. Ростов-на-Дону)

Погребальная обрядность раннесарматской культуры Нижнего Подонья II-I вв. до н.э.

Погребальный обряд считается одним из важнейших источников для изучения кочевнических культур, представленных лишь погребальными памятниками. Именно типы погребальной обрядности являются одним из основных критериев при дифференциации памятников различных сарматских культур.

Темой статьи является характеристика погребальной обрядности раннесарматской культуры Нижнего Подонья II-I вв. до н.э. К настоящему времени учтено около 500 погребений, датирующихся в рамках раннесарматской культуры II-I вв. до н.э., вероятно, с заходом в начало-первую половину I в. н.э.

^ Характер погребений, курганов и подкурганных конструкций.

Абсолютное большинство раннесарматских погребений Нижнего Подонья - впускные в курганы более ранних эпох – 93,3%. Размеры курганов, в которые впущены раннесарматские погребения, значительно варьируют: небольшие курганы (высотой до 0,5 м) – 32,2%, средние (0,5-1,5 м) – 40,5%, крупные (свыше 1,5 м) – 27,3%. Досыпки курганов в связи с раннесарматскими захоронениями не зафиксированы. Большинство впускных раннесарматских погребений тяготеют к центральной (наиболее высокой) части насыпи; для погребений, впущенных в полы курганов, предпочтений в расположении не выявлено – все секторы насыпи представлены почти одинаково.

Около 28% курганов содержали группы раннесарматских погребений – от 3 до 10-11, приблизительно в 20% курганов встречено по два погребения, в остальных случаях (около 52%) – по одному погребению. Под насыпью раннесарматские погребения часто располагались по определённой системе – по кольцу (рис. 1, 1-3) или в ряд (рис. 1, 4-6). Кольцевое или полукольцевое расположение могил отмечено в 14 курганах (6,5%), рядное – в 30 курганах (14,5%), погребения, составляющие пары, зафиксированы в 31 кургане (15,5%), в остальных случаях захоронения не имели видимого порядка. Иногда пары погребений присутствовали в компактных группах могил без общей системы. В курганах с кольцевым расположением могил, одно или два погребения обычно находились в центре, прочие – по кольцу или полукольцу, в одном кургане могилы располагались в два кольца (Подгорненский IV, к. 1). Примечательно, что погребения в центре кольца были представлены, как правило, простыми или заплечиковыми ямами, но ни разу – подбоями. Известны курганы с кольцевым или полукольцевым расположением могил, где погребения в центре отсутствовали (Ясырев III, к. 1, Донской, к. 1, Балабинский I, к. 25, Холодный, к. 1). В некоторых курганах одно-два погребения (очевидно, наиболее поздние) выбивались из ряда или кольца (Ясырев III, к. 1, Красногоровка III, к. 4, Кулешовка, к. 1, Подгорненский IV, к. 5, к. 30, Св. Колодезь III, к. 1) и иногда даже перекрывали более ранние захоронения.

Случаи возведения насыпей над раннесарматскими погребениями очень немногочисленны – всего семь курганов (3,5% от общего числа курганов с раннесарматскими погребениями): Подгорненский IV, курганы 5, 30, 31, Подгорненский V, курганы 1, 6, Св. Колодезь III, курган 1, Красногоровка III, курган 4. При этом насыпи не являлись индивидуальными в строгом смысле слова – под ними находилось от трех до восьми захоронений обычно с рядным или кольцевым расположением могил (за исключением к. 31 мог. Подгорненский IV, где под насыпью находилось одно парное захоронение, но с подзахоронением в ту же могильную яму ещё одного погребённого). В кургане 1 мог. Св. Колодезь III насыпь была сооружена сразу над группой погребений – выкиды трёх могил, составляющих ряд, зафиксированы на погребённой почве. В прочих сарматских курганах не ясно, одновременны ли захоронения. В ряде случаев (Красногоровка III, к. 4, Подгорненский IV, к. 5, Подгорненский V, к. 6) некоторые погребения, несомненно, были впущены в уже существующую насыпь, так как они перекрывают более ранние захоронения. Обычно насыпи раннесарматских курганов небольшого размера – в Подгорненских и Св. Колодезе III – 0,1-0,4 м высотой, 14-20 м в диаметре, лишь курган 4 мог. Красногоровка III средних размеров – 0,8 х 28 м.

Ровики мало характерны для раннесарматской культуры. В кургане 14 мог. Красногоровка I был прослежен округлый в плане ровик размерами 10 х 11 м с большими перемычками в западной и восточной частях (следует оговориться, что ровик отнесён к впускному раннесарматскому погребению 1 лишь предположительно). В кургане 1 мог. Подгорненский IV с восьмью впускными раннесарматскими погребениями был зафиксирован округлый в плане ровик размерами 19 х 20 м с перемычкой в северо-восточном секторе. Кроме того, с долей условности к ровикам может быть отнесено кольцо диаметром около 17 м из 29 ямок, опоясывающее центральную часть кургана 1 мог. Федосеевка II; находки в одной из ямок (в маленькой нише-подбое) серебряного колокольчика, бус и бисера позволяют соотнести ровик с раннесарматским погребением 3, впущенным в центр насыпи (рис. 2).

^ Конструкции погребальных сооружений. Оформление могил.

Всего выделено 7 типов погребальных сооружений: подпрямоугольные ямы (рис. 3) – 52% (у абсолютного большинства ям ширина составляет менее ½ длины, т.е., они относятся к категории узких), подбои (рис. 4-5) – 27% (в т.ч. подбои с двумя камерами, сделанными в противоположных длинных стенках входной ямы (рис. 5) – 9,5% от общего количества подбойных могил), ямы с заплечиками (рис. 6, 1-3) – 9%, овальные ямы (рис. 6, 4-5) – 3,8%, ямы неправильной формы (рис. 6, 6-8) – 6,4%, катакомбы (рис. 7) – около 1,8%. Примечательно наличие катакомб редких для Сарматии типов VI-1 (рис. 7, 6) и VI-2 (рис. 7, 5) по классификации М.Г. Мошковой и В.Ю. Малашева [Мошкова, Малашев. 1999, c. 175. Рис. 1], получивших широкое распространение в Средней Азии в первые века н.э. [Литвинский. 1972, c. 132-133]. Комбинированные погребальные сооружения встречены всего дважды: две заплечиковые ямы, соединённые перемычкой (рис. 8, 1), могильная конструкция, сочетавшая заплечиковую яму и подбой в восточной стенке (рис. 8, 2). Трижды в раннесарматских погребениях были зафиксированы подзахоронения.

Очень часто в погребениях прослеживались остатки подстилок, перекрытий, закладов входа. Остатки гробов или иных деревянных конструкций отмечены в 76 захоронениях (около 15% от общего числа погребений). Чаще всего встречаются настилы (носилки?) под погребёнными, обычно решетчатые, реже только из продольных или поперечных плах. Зафиксированы различные конструкции гробовищ – гробы со стенками, набранными из коротких, стоящих вертикально плах, гробы со стенками из досок, стоящих на ребре, гробы-колоды и др.

Отмечены единичные случаи устройства в могилах специальных ниш, в которых находился погребальный инвентарь (обычно котлы или посуда). Ниши в стенках, углах, дне могильных ям получают распространение в погребениях следующей, среднесарматской эпохи и даже считаются одной из наиболее характерных черт среднесарматского археологического комплекса междуречья Волги и Дона (Глухов, 2005. С. 89, 109).

^ Пол и возраст погребённых. Одиночные, парные и групповые погребения.

Абсолютно преобладают одиночные погребения – их около 87%. Мужские погребения составляют 29,5%, женские – 39,5%, погребения взрослых с неопределённым полом – 14,5%, подростковые погребения (12-15 лет) – 5%, детские погребения (до 12 лет) – 11,5%. Парных погребений насчитывается около 10%. Преимущественно это захоронения женщин с детьми – 42% от общего числа парных погребений (чаще всего дети младенческого возраста) или мужчины и женщины – 18%, другие варианты отмечены реже: мужчина и ребёнок – 12%, две женщины – 8%, прочие сочетания единичны – по 1-2 случая. Коллективные захоронения, содержавшие более двух погребённых, составляют только 3%. Обычно это погребения двух взрослых с ребёнком, реже – захоронения трёх взрослых или взрослого с двумя детьми. Погребения более чем трёх человек в одной могиле очень редки и все сосредоточены в Подгорненских могильниках – Подгорненский IV 5-5 (5 погребённых), Подгорненский VI 1-6 (4 погребённых), Подгорненский VI 1-8 (7 погребённых).

^ Позы и ориентировки погребённых.

Традиционным в раннесарматской культуре, как и во всех сарматских культурах, можно считать положение погребённых вытянуто на спине – более 90%, отклонения от этого правила (положение скорченно или вытянуто на боку, частичное разрушение или расчленение костяка) немногочисленны.

Ориентировки погребённых распределились по сторонам света следующим образом: южный сектор (Ю, ЮЮВ, ЮЮЗ) – 65,5 %; ЮВ – 4,8%; западный сектор (З, ЗЮЗ, ЗСЗ) – 9%; ЮЗ – 5,6%; восточный сектор (В, ВЮВ, ВСВ) – 5,6%; СВ – 0,9%; северный сектор (С, ССВ, ССЗ) – 7,8%; СЗ – 0,8%.

Таким образом, наблюдается преобладание ориентировки в южный полукруг – южная ориентировка вместе с юго-восточной и юго-западной составляет около 75%. Следует заметить, что количество погребений с ориентировкой в северный полукруг нарастает с востока на запад – в западных районах донского правобережья их значительно больше, чем на левобережье (в процентном отношении к общему числу погребений – 20,5% и 6,4% соответственно). Тенденция к увеличению процента североориентированных погребений продолжает нарастать далее к западу – в раннесарматских погребениях Северного Причерноморья (которых, правда, на порядок меньше, чем нижнедонских) северная ориентировка уже преобладает (Симоненко, 2004. С. 135).

^ Следы ритуальных действий в погребениях.

Широкое распространение в погребальной обрядности ранних сарматов имела ритуальная порча различных категорий инвентаря. Наиболее часто подвергались порче зеркала, мечи, ножи, котлы, сосуды.

Большинство зеркал (около 80%) найдены во фрагментированном состоянии. Фрагменты различны по величине – от совсем маленьких до крупных, представляющих собой сегменты, половинки, большие части диска; встречены даже полные диски, разбитые или разрубленные на куски. На многих зеркалах остались следы разрубания или сгибания-разгибания, трижды в могилы были положены согнутые зеркала. Очевидно, что фрагменты зеркал (возможно, за исключением половинок и крупных сегментов) не могли использоваться по прямому назначению. Считается, что разрубание зеркал и положение их обломков в могилы было следствием каких-то действий религиозно-культового характера [Хазанов. 1964, c. 94; Кузнецова. 1988, c. 56-60; Коробкова. 2003, c. 106-107].

Приблизительно 25% мечей носят следы ритуальной порчи – сломаны или согнуты. Также сломан один из наконечников копий (Сагванский I 12-2).

Большинство ножей дошли до нас во фрагментах, однако из-за плохой сохранности металла не всегда удаётся установить факт их преднамеренной порчи. Тем не менее, ясно, что количество преднамеренно испорченных (согнутых или сломанных) ножей очень велико. Количество достоверно целых экземпляров составляет всего около 37%.

Почти все котлы имеют различные повреждения – смяты, носят следы ударов (пробоины, вмятины).

У 15 кувшинов в древности была отбита часть горла, обычно в месте слива – вероятно, в ритуальных целях. Трижды сосуды были помещены в погребения в разбитом виде: в п. 4 к. 15 мог. Отрадный II – кувшин (фрагменты находились во входной яме и на ступеньке подбоя), в п. 31 к. 4 мог. Золотые Горки II – кружка, в п. 1 к. 5 мог. Хапры – миска. Вероятно, были разбиты в древности курильницы из п. 6 к. 1 и пп. 1 и 3 к. 6 мог. Подгорненский V.

В редких случаях ритуальной порче подвергались и другие вещи: оселки, шилья и иглы, пряслица, амулеты, бусы.

Следы огненных ритуалов в раннесарматских погребениях Нижнего Подонья весьма скромны: изредка отмечены обожжённые плашки от перекрытий или закладов, кострища или пятна сажи на дне могил, реже во входных ямах подбоев, древесные угли на дне или в заполнении (иногда с прослойками гари и шлаками). В п. 20 к. 3 («Крестовый») мог. Алитуб был встречен лепной горшок с золой, гальками и кусками песчаника.

^ Кости животных – состав и размещение в могиле.

Примерно половина раннесарматских погребений Нижнего Подонья (точнее – 54%) содержали напутственную мясную пищу в виде костей каких-либо животных. Среди костных останков животных абсолютно преобладают кости овцы – 88,8%, гораздо реже встречены кости лошади – 5%, коровы – 2,9%, ещё 1,8% составляют находки костей лошади или коровы, не поддающиеся точной атрибуции. Прочие случаи единичны – сайгак (1), кости различных птиц (3).

Останки животных представлены, главным образом, костями конечностей. В могилах кости животных размещались чаще всего в ногах погребённого (57%), значительно реже у верхней части туловища (14%) и у черепа (17,3%). В ряде погребений кости животных находились на перекрытиях могил (около 7-8%) и на ступеньках входных ям подбоев (1,4%). Приблизительно в 40% случаев кости животных сопровождались ножами.


^ Погребальный инвентарь, состав и размещение в могиле.

Посуда является наиболее массовой категорией инвентаря – различные сосуды встречены приблизительно в 75% погребений.

Керамические сосуды (как лепные, так и кружальные) чаще встречаются в женских захоронениях – около 45%, в мужских – около 24%, в погребениях взрослых без определения пола – 17% , в детских – 14%. Наиболее часто сосуды располагались в ногах (около 60%), преимущественно в области голеней и стоп, реже в изголовье (около 25%), ещё реже сбоку от туловища (около 13%). Изредка сосуды находились на заплечиках или в заполнении могил (на перекрытии?), а также в насыпи. Как правило, погребённый сопровождался одним, реже двумя сосудами, большее количество керамики при одном погребённом отмечено лишь в нескольких захоронениях: три сосуда – в 11-ти, четыре – в 2-х.

Бронзовые котлы (12 находок) встречены только в погребениях взрослых, чаще в мужских. В могилах котлы располагались в ногах погребённых, в большинстве случаев за стопами. Есть случаи находок котлов в нишах-«тайниках», в заполнении могил (на перекрытиях?), в насыпях курганов.

Предметы вооружения. Различные предметы вооружения содержались в 142 нижнедонских раннесарматских комплексах (около 28% от общего количества памятников). В действительности погребений с предметами вооружения несколько больше, однако захоронения с единичными наконечниками стрел (причина смерти, амулеты и др.) не включены в выборку. Наиболее часто из предметов вооружения встречаются короткие мечи и стрелы (колчанные наборы). Мечи обнаружены в 84 комплексах, колчаны – в 21, мечи и колчаны вместе – в 32. Прочие варианты наборов вооружения (меч-стрелы-копьё, меч-копьё) зафиксированы единично. Находки длинных мечей немногочисленны (6), комплект из двух мечей (длинного и короткого) встречен только один раз – Сухо-Дюдеревский II 1-12. Находки наконечников копий также редки (6). Из предметов защитного вооружения в это время известны только импортные шлемы, но происходят они не из погребений, а из т.н. «кладов» – жертвенных или поминальных комплексов. Наблюдается тяготение оружия к погребениям мужчин молодого и зрелого возраста, реже – подросткового и пожилого возраста. В единичных случаях мечи встречены в погребениях детей младше 10 лет. Женские захоронения с оружием малочисленны – не более 10-11% от общего числа нижнедонских раннесарматских погребений с предметами вооружения.

Мечи в большинстве случаев были положены справа, обычно вдоль бедра (72%), колчаны – чаще слева у ног или предплечья (61%), реже – справа у предплечья (17%). Для копий трудно выявить закономерности размещения в могиле из-за редкости находок этого оружия в раннесарматское время.

^ Конская упряжь. Детали узды встречены в шести погребениях, как в мужских, так и в женских, и в детских (в том числе захоронение ребёнка до 1 года – Сагванский I 13-1). В большинстве случаев узда находилась у левой ноги – в районе колена, голени, стопы. Помимо погребений, предметы конской упряжи присутствовали в жертвенно-поминальных комплексах («кладах»).

Предметы культа и туалета. Зеркала. Встречены в 125 комплексах (около 25% от общего количества памятников). Основную часть находок составляют фрагменты зеркал, целых экземпляров всего лишь приблизительно 20%. Подавляющее большинство находок зеркал или их фрагментов происходит из женских погребений (более 80%), гораздо меньше – из мужских, при детских костяках фрагменты зеркал находились только дважды. Существенных различий в местонахождении в могиле целых и фрагментированных зеркал не отмечено. Почти все зеркала и фрагменты зеркал располагались близко к телу погребённого, нередко вплотную, иногда на теле или под ним, наиболее часто – возле черепа, плеч, груди (51%), реже в области живота (21,2%) и ног (23%). В стороне от тела зеркала или их фрагменты зафиксированы лишь в единичных случаях.

Курильницы – 38 находок в 28 погребениях (около 5,5% от общего количества памятников). Большинство курильниц происходит из женских захоронений, в мужских и детских погребениях встречены только по одному разу. В могилах курильницы обычно располагались в ногах, чаще справа (около 70%), значительно реже – у таза или кистей рук (около 12%), слева возле черепа или плеча (около 18%). Дважды курильницы были найдены в насыпях курганов. В нескольких погребениях были встречены пары курильниц, состоявшие из большого и маленького сосудиков, меньший обычно находился внутри большего или оба стояли рядом (единственное исключение – п. 3 к. 6 мог. Подгорненский V, где обе курильницы небольшие, одна располагалась возле правой стопы, вторая – у правого бедра). В п. 7 к. 22 мог. Ливенцовский VII было три курильницы, одна из которых стояла у черепа слева, две – у правого колена, маленькая находилась внутри большой. Обычай помещения в захоронение набора из большой и малой курильниц, зародившись в раннесарматское время, получает широкое распространение в среднесарматскую эпоху.

Костяные ложечки – встречены в 17 погребениях (около 3,3% от общего количества памятников), почти все происходят из женских захоронений. В погребениях ложечки находились чаще всего в районе стоп, голеней или колен (7), реже – в области черепа, обычно справа (4), а также единично – возле кистей рук, локтей, бедренных и плечевых костей.

Различные амулеты (раковины, астрагалы, архаические бронзовые наконечники стрел, колокольчики, миниатюрные модельки котлов и горитов, обточенные обломки стеклянных и кружальных сосудов, различные окаменелости, зубы и когти различных животных обычно с отверстиями для подвешивания и пр.) в погребениях обнаруживают тяготение к району правого плеча и предплечья – там сосредоточено более 60% всех находок. Иногда в женских погребениях амулеты образуют скопления – очевидно, находились в связках или мешочках.

Орудия труда. Ножи – 231 находка в 219 комплексах (около 43% от общего количества памятников), встречены как в мужских, так и в женских, и в детских погребениях. Приблизительно в половине случаев (48%) ножи сопровождали напутственную пищу. В тех погребениях, где ножи не были связаны с костями животных, они располагались чаще всего в районе предплечий, пояса или таза (особо следует отметить тяготение к кистям рук) – 49% находок. Кроме того, отмечен ряд находок ножей вместе с мечами (6), со стрелами (2).

Пряслица – 109 находок в 103 комплексах (около 20% от общего количества памятников), встречены почти исключительно в женских погребениях (около 90%). В могилах пряслица наиболее часто располагались в районе черепа или плеч – 30%, предплечий и кистей рук – 24%, колен – 19%, редко – у голеней и стоп, бёдер или в стороне от костяка.

Оселки – 20 находок (около 4% от общего количества памятников) встречены только в мужских погребениях (за исключением п. 17 к. 1 мог. Кадамовский, где оселок был найден при костяке ребёнка приблизительно 12 лет). Большинство оселков (более 70%) располагались в районе предплечий, таза, бёдер; в ряде случаев они, вероятно, висели на поясе. Иногда оселки находились рядом с мечами.

Тёрочники (лощила) – 15 находок в 11 комплексах (около 2% от общего количества памятников). Большинство встречено в женских погребениях – 8, в мужских – 3. Как правило, располагались у стоп (80%). В женских погребениях тёрочники иногда находились вместе с комочками или порошками различных красок – очевидно, использовались для растирания их.

Шилья и иглы – 35 находок в 31 комплексе (6% от общего количества памятников) – встречены как в мужских, так и женских погребениях. В большинстве случаев находились справа от погребённого.

Особо следует сказать о полированных костяных «проколках» с отверстием в головке (6 находок) – все они встречены в погребениях с оружием и располагались зачастую рядом с ним: со стрелами (Золотые Горки IV 9-3, Кулешовка 1-17), с мечом (Пирожок 5-4).

Пряжки – 102 находки в 91 погребении (около 18% от общего количества комплексов). В большинстве встречены в мужских погребениях (более 70%), где находились обычно в районе пояса. Примечательно, что в женских и детских погребениях пряжки чаще располагались не на поясе, а в других местах – в районе колен, стоп, у предплечья или плеча, под лопаткой, на ключице.

Украшения. Наиболее массовой категорией украшений являются бусы и бисер, встреченные в 214 комплексах (42% от общего количества погребений). В большинстве случаев бусы и бисер отмечены в женских погребениях – более 70%, детские погребения с бусами составляют 18%, мужские – около 4%, прочие – взрослые без определения пола. Обычные места расположения бус и бисера: район черепа, шея, грудь, запястья, голени и щиколотки. В женских и детских захоронениях преобладают большие наборы бус из нескольких десятков или сотен бусин, зачастую (особенно у женщин) представляющие собой гарнитуры, подобранные по цвету и типам бус. В мужских погребениях обычно содержалось всего по 1-3 бусины. Крупные бусины иногда находились в наборах амулетов, подвешивались к рукоятям мечей (темляки). Иногда бусы группировались в районе зеркал и под ними – очевидно, бусами были расшиты чехлы для зеркал.

Прочие украшения чаще всего также располагались там, где носились при жизни. Перстни – 13 экземпляров (почти все из женских погребений) – во всех случаях были надеты на пальцы, единственное исключение: Северо-Западный I 1-3, где три перстня были найдены под правым плечом погребённой, вероятно, в связке, т.к. лежали стопкой. Гривны – две находки в женских погребениях – находились на шее. Браслеты – шесть находок (пять в женских погребениях, один в детском) – чаще всего на запястьях или предплечьях. Височные кольца встречены в 43 погребениях, почти исключительно женских, в 21 захоронении кольца парные, в 22 – одиночные. Большинство колец располагались в районе черепа, в остальных случаях кольца чаще всего были смещены в результате ограблений или деятельности грызунов. В одном погребении два бронзовых кольца, аналогичные височным, были надеты на безымянные пальцы погребённой, т.е. использовались как перстни (Кутейников II 1-2).

Интересно сравнить памятники нижнедонской раннесарматской культуры II-I вв. до н.э. с комплексами IV - начала III вв. до н.э., которые также считаются раннесарматскими. Наиболее известные из них: погребение в г. Новочеркасск, Азов 2-3, Карнауховский 43-1, Ясырев I 1-2, Крепинский II 3-11 и 5-4, Мокрая Кугульта 2-3, Арпачин II 6-5 [Максименко. 1983, c. 32-33, 37, 40-42, рис. 19, 20, 26, 27], Высочино VII 17-3, Житков II 3-2 [Скрипкин. 2009, c. 175, рис. 3, II, 4], Целинский III 2-1, Кастырский VIII 14-11 [Глебов, Житников. 2008, c. 104-109, рис. 1, 2] и др. Эти комплексы представляют собой основные и впускные захоронения в прямоугольных ямах (преимущественно широкие, есть подквадратные) или в подбоях, обычно с южной, реже с широтной ориентацией погребённых, иногда с диагональным положением погребённого в могильной яме. Локализуются они преимущественно на левобережье Дона, хотя есть и на правом берегу (Новочеркасск, Карнауховский, Кастырский VIII).

По мнению большинства исследователей, восточное происхождение имеет и группа комплексов в нижнем течении Северского Донца, открытых в могильниках Шолоховский, Сладковский, Кащеевский, Нижнедонские Частые курганы [Максименко. 1983, c. 29-32, 127, рис. 11-18; Смирнов. 1984, c. 40 и сл.; Клепиков, Скрипкин. 1997, c. 28-30; Максименко, Ключников, Гуркин. 2001, c. 220-225, рис. 1-4; Медведев. 2002, c. 15; Березуцкий. 2004, c 197-200; Скрипкин. 2009, c. 174 и сл.], хотя есть и точка зрения об их скифской принадлежности [Гуляев. 2001, c. 25; 2002, c. 148-149]. Все погребения северодонецкой группы совершены под индивидуальными насыпями в больших дромосных подквадратных ямах, кроме к. 25 могильника Сладковский, возведённого над несколькими подбойными могилами-кенотафами, и к. 1 могильника Частые курганы II, под насыпью которого находилась кремация (поминально-ритуальный комплекс?); захоронения часто коллективные, преобладает южная и западная ориентация погребённых.

Обращает на себя внимание насыщенность большинства погребений восточного облика оружием. Нередки комплекты наступательного вооружения (меч, копьё, стрелы), есть находки панцирей.

Нижнедонские кочевники восточного происхождения IV - начала III вв. до н.э. идентифицируются исследователями с сирматами письменных источников (Эвдокс, «Землеописание», I, 1; Псевдо-Скилак, «Описание моря …», 68). Появление их на Нижнем Дону в IV в. до н.э. считается результатом миграции кочевого населения из Южного Приуралья на запад, в ходе которой отдельные группы номадов на излёте миграцинного импульса достигли Калмыкии, Прикубанья и Нижнего Подонья [Максименко. 1983, c. 127; Смирнов. 1984, c. 37 и сл.; Клепиков. 1999, c. 80-89; 2002, c. 133-134; Скрипкин. 2009, c. 172 и сл.]. В силу относительной малочисленности и разрозненности «сирматских» погребений, версия о доминировании сирматов в Нижнем Подонье в IV в. до н.э. [Скрипкин. 2009, c. 176, 178] вызывает определённые сомнения. Собственно и сам А.С. Скрипкин, предполагая лидерство сирматов в нижнедонском регионе, уточняет, что речь идёт лишь о глубинных степных районах. Но тогда вряд ли правомерно говорить о «сирматском периоде» в истории Нижнего Подонья. Степное Нижнее Подонье в этот период было заселено кочевниками, принадлежавшими к нескольким различным этнокультурным группам, как западного, так и восточного происхождения. Более вероятно, что в рассматриваемое время ведущей в военно-политическом отношении силой в степях Нижнего Подонья являлись кочевые скифы. Их погребальные памятники – катакомбные и подбойные захоронения с ровиками и богатыми тризнами под индивидуальными насыпями, расположены довольно компактно в низовьях Дона: могильники Высочино, Красногоровка, Новоалександровка, Новониколаевка, Красное Знамя, Царский, Кировский и др. [Субботин. 1980, c. 294-298; Ильюков. 1993, c. 78-96; Лукьяшко. 2000, c. 167-180]. Строительство и разрушение укреплений Елизаветовского городища, скорее всего, связано именно с их активностью [Глебов. 2007, c. 62-63].

Погребальные памятники сирматов исчезают в начале III в. до н.э. вместе с памятниками других кочевников нижнедонского региона. Таким образом, в Нижнем Подонье не прослеживается непрерывной линии развития раннесарматской культуры с IV по I вв. до н.э. – кочевники II-I вв. до н.э. не являлись прямыми потомками нижнедонских номадов IV - начала III вв. до н.э., а представляли собой новый миграционный импульс с востока, гораздо более мощный, чем в IV в. до н.э., в результате которого сарматы заняли весь нижнедонской регион и распространились далее на запад до Днепра.

Сравнивая обрядность нижнедонских сарматов IV - начала III вв. до н.э. и II-I вв. до н.э., следует отметить, что на позднем этапе раннесарматской культуры в погребальной практике номадов происходят существенные изменения: традиция сооружения индивидуальных насыпей почти прекращается, абсолютно господствуют впускные погребения, среди погребальных сооружений преобладают узкие прямоугольные ямы и подбои, полностью исчезают широкие и подквадратные ямы, дромосные могилы, диагональные погребения, и др. Эти различия прослеживаются при сравнении памятников раннесарматской культуры раннего и позднего этапов и в других регионах. Примечательно, что в Нижнем Подонье, в отличие от более восточных регионов, раннесарматские погребения IV- начала III вв. до н.э. не образуют ни семейно-родовых могильников, ни даже компактных территориальных групп (за исключением северодонецкой).

И в заключение хотелось бы остановиться на вопросе преемственности раннесарматской и среднесарматской культур. Как уже отмечалось, в обрядности и вещевом комплексе раннесарматской культуры присутствуют отдельные элементы, получившие впоследствии широкое распространение в среднесарматской культуре (ниши-«тайники», парные курильницы, алебастровые сосудики, зеркала «бактрийского» типа и др.). Однако, этого вряд ли достаточно, чтобы предполагать зарождение среднесарматской культуры в недрах раннесарматской. Археологический комплекс среднесарматской культуры с его набором диагностирующих признаков, чуждых раннесарматской культуре на её завершающем этапе (индивидуальные насыпи, подквадратные и широкие прямоугольные ямы, оформленные выкиды, диагональное положение погребенных, «погребальные дары» у края могильной ямы, многочисленные восточные инновации в вещевом комплексе – в первую очередь, предметы роскоши в полихромном зверином стиле и др.), явно привнесён в волго-донские степи извне. Сегодня большинство сарматологов являются сторонниками миграционной концепции формирования среднесарматской культуры, которую связывают с аланами письменных источников [Скрипкин. 1990, c. 214-220; 1992, c. 22-41; Сергацков. 1999, c. 138 и сл.; Глебов. 2004, c. 129-131; Глухов. 2005, c. 102 и сл.].

Список литературы :

Березуцкий. 2004. Березуцкий В.Д. Погребальный инвентарь из курганов скифского времени лесостепного Дона и вопрос об «этнокультурном сходстве и единстве» // Археологические памятники бассейна Дона. Воронеж.

Глебов. 2004. Глебов В.П. Хронология раннесарматской и среднесарматской культур Нижнего Подонья // Сарматские культуры Евразии: проблемы региональной хронологии. Доклады к 5 международной конференции «Проблемы сарматской археологии и истории». Краснодар.

Глебов. 2007. Глебов В.П. Специфика становления раннесарматской культуры на Нижнем Дону // Региональные особенности раннесарматской культуры. Материалы семинара Центра изучения истории и культуры сарматов. Вып. II. Волгоград.

^ Глебов, Житников. 2008. Глебов В.П., Житников В.Г. Раннесарматские погребения с мечами переходного типа в Нижнем Подонье // Труды Археологического научно-исследовательского бюро. Том III. Ростов-на-Дону.

Глухов. 2005. Глухов А.А. Сарматы междуречья Волги и Дона в I - первой половине II в. н.э. Волгоград,

Гуляев. 2001. Гуляев В.И. Общие проблемы археологии Среднего Дона скифского времени // Археология Среднего Дона в скифскую эпоху. Труды Потуданской археологической экспедиции ИА РАН, 1993-2000 гг. М.

Гуляев. 2002. Гуляев В.И. Дискуссионные проблемы скифологии (по археологии Подонья) // ВДИ. № 1.

Ильюков. 1993. Ильюков Л.С. Скифские курганы Северо-Восточного Приазовья // Историко-археологические исследования в Азове и на Нижнем Дону в 1991 г. Азов. Вып. 11.

Клепиков. 1999. Клепиков В.М. Погребения IV в. до н.э. и начало раннесарматской миграции в Нижнем Поволжье // Археология Волго-Уральского региона в эпоху раннего железного века и средневековья. Волгоград.

Клепиков. 2002. Клепиков В.М. Сарматы Нижнего Поволжья в IV-II вв. до н.э. Волгоград.

^ Клепиков. Скрипкин. 1997. Клепиков В.М., А.С. Скрипкин. Ранние сарматы в контексте исторических событий Восточной Европы // Сарматы и Скифия. Сборник научных докладов III международной конференции «Проблемы сарматской археологии и истории». Донские древности. Вып. 5. Азов.

Коробкова. 2003. Коробкова Е.А. О семантическом значении зеркал в сарматской культуре // Нижневолжский археологический вестник. Вып. 6.

Кузнецова. 1988. Кузнецова Т.М. Зеркала в погребальном обряде сарматов // СА. № 4.

Литвинский. 1972. Литвинский Б.А. Курганы и курумы Западной Ферганы. М.

Лукьяшко. 2000. Лукьяшко С.И. К реконструкции событий конца IV - начала III вв. до н.э. на Нижнем Дону // Скифы и сарматы в VII - III в. до н.э. Палеоэкология, антропология и археология. М.

Максименко. 1983. Максименко В.Е. Савроматы и сарматы на Нижнем Дону. Ростов-на-Дону.

^ Максименко, Ключников, Гуркин С.В. 2001. Максименко В.Е., Ключников В.В., Гуркин С.В. Исследование могильника «Частые курганы II» на Нижнем Дону в 2001 г. (предварительная публикация) // Археология Среднего Дона в скифскую эпоху. М.

Медведев. 2002. Медведев А.П. Курганные могильники скифского времени в правобережье Среднего и Нижнего Дона (опыт сравнительного исследования) // Донская археология. № 3-4.

Мошкова, Малашев. 1999. Мошкова М.Г., Малашев В.Ю. Хронология и типология сарматских катакомбных погребальных сооружений // Археология Волго-Уральского региона в эпоху раннего железного века и средневековья. Волгоград.

Сергацков. 1999. Сергацков И.В. Проблема формирования среднесарматской культуры // Археология Волго-Уральского региона в эпоху раннего железного века и средневековья. Волгоград.

Симоненко. 2004. Симоненко А.В. Хронология и периодизация сарматских памятников Северного Причерноморья // Сарматские культуры Евразии: проблемы региональной хронологии. Доклады к 5 международной конференции «проблемы сарматской археологии и истории». Краснодар.

Смирнов. 1984. Смирнов К.Ф. Сарматы и утверждение их политического господства в Скифии. М.

Скрипкин. 1990. Скрипкин А.С. Азиатская Сарматия. Проблемы хронологии и её исторический аспект. Саратов.

Скрипкин. 1992. Скрипкин А.С. Азиатская Сарматия. Проблемы хронологии, периодизации и этнополитической истории. Научный доклад, представленный в качестве диссертации на соискание ученой степени доктора исторических наук. М.

Скрипкин. 2009. Скрипкин А.С. Проблемы этнической истории Нижнего Дона в IV в. до н.э. и некоторые вопросы ранней истории сарматов // Нижневолжский археологический вестник. Вып. 10.

Субботин. 1980. Субботин А.В. Скифский курган близ Новочеркасска // СА. № 3.
^

Хазанов. 1964. Хазанов А.М. Религиозно-магическое понимание зеркал у сарматов // СЭ. № 3.








Гуцалов С.Ю


Погребальный обряд кочевников Южного Приуралья в конце VI – V вв. до н.э.: истоки


В степях Южного Урала в конце VI в. до н.э. появилась культура, получившая название «савроматской» [Смирнов. 1964] или «древнепрохоровской» [Таиров, Гаврилюк. 1988. С. 147]8. Несмотря на то, что основные черты этой культуры возникают в «готовом сложившемся виде» [Железчиков, Пшеничнюк. 1994, c. 5-6], формирование ее протекало совсем не одинаково в зауральской и предуральской частях региона.

В Южном Зауралье это событие происходило в ходе взаимодействия пришлых элементов с носителями тасмолинской ИЭО, обитавшими здесь на предшествующем этапе [Таиров. 2007. С. 9-10]. Поэтому здесь в культуре наблюдаются, с одной стороны культурно-генетическая преемственность, а с другой, многие черты погребального ритуала, не имеют местных корней [Таиров. 1999, c.173-176; Таиров. 2000, c. 7].

Степи же к западу от хребтов Южного Урала и Мугоджар в VII – первой половине VI вв. до н.э. были, в принципе, свободны от кочевого населения. Однако в конце VI по V вв. до н.э. в предуральской зоне насчитывается уже 230 погребений. Курганы этого времени, как правило, земляные. Они располагаются как некрополями, так и в одиночку – на плато, на первых надпойменных террасах, на речных увалах.

В насыпи каждого четвертого кургана – остатки тризны. В каждом десятом – захоронения взнузданных коней или черепа лошадей на погребенной почве. Нередко в южных секторах курганов находят уздечные наборы.

При строительстве гробниц широко применялось дерево. При этом деревянные шатры составляли 18%; срубы – 9,5%; настилы – 9%. Есть и наземные бревенчато-столбовые сооружения (Кадырбаев, 1984. Рис. 3). Деревянные конструкции опирались на глиняный вал. Нередко они со следами воздействия огня9. Прокалы, вкраплений углей или золы фиксируются в каждом четвертом кургане.

Иногда погребения впущены в насыпь. 13% захоронений – на уровне древного горизонта. Но, как правило, погребения совершались в грунтовых ямах – узких прямоугольных (61%), квадратных (11%), круглые или овальные (6%), дромосные (5,6%) и подбойно-катакомбные (5,6%). Иногда в могилах есть заплечики и уступы вдоль стен, еще реже – канавки вдоль стен.

Обычно ямы закрывались деревянным настилом, часто покрытым ветками или камышом. По центру или вдоль стен крупных могил фиксировались опорные столбы, на которых держалось деревянное перекрытие шатрового типа. Иногда могила была завалена камнем. Вход в катакомбы перекрывался каменными плитами или деревом.

На дне могильных ям фиксируется подстилка из органики. Иногда дно посыпалось мелом, известью, углем или золой. Редко в ямах находят глиняные очаги.

Обычны одиночные погребения, но есть также парные и коллективные. Последние совершены, как правило, в дромосных могилах или на площадке на уровне погребенной почвы.

Трупосожжения редки. Обычно погребенные укладывались вытянуто на спине. В отдельных случаях покойники помещались с подогнутыми ногами, либо скорченно на боку. Иногда умерших хоронили сидя. Прослежено несколько вариантов намеренного расчленения покойников: 1) отчленение черепа; 2) отчленение черепа и конечностей; 3) «упаковка» костей скелета. Изредка в могильных ямах погребенных располагали ярусами.

Останки умерших обычно находились по центру ямы, реже – у одной из ее стенок или по диагонали. Иногда они располагались в центре конструкции в виде деревянной рамы. В коллективных погребениях покойники часто укладывались ортогонально.

Среди установленных ориентировок преобладает западный сектор (З, З-ЮЗ, З-СЗ) – 50%. Ориентировка на Ю составляет 26%, на В – около 14%, на ЮЗ – около 7% и на С – около 3%.

В 1/4 могил встречаются ритуальные вещества. Остатки мясной пищи представлены костями обезглавленной туши или ребрами с передними конечностями МРС (61%), костями лошади (30%), КРС (7 %), птицы (3%) и рыбы (1%).

В отдельных могильниках находят «святилища огня» – сооружения прямоугольной формы, внутри которых находилась яма, заполненная углями, битой керамикой, костями животных и пр. [Смирнов, Попов. 1969; Гуцалов. 1998]. В кургане 1 могильника Жанабаз в яме было установлен каменный антропоморф, сопровождаемый детскими черепами, костями овцы, предметами культа и пр. [Гуцалов, Таиров. 2000].

Анализ погребального обряда кочевников Южного Приуралья конца VI-V вв. до н.э. говорит, во-первых, о его смешанности; и, во-вторых, о привнесенном характере основных его признаков. Отсюда возникает необходимость рассмотреть этнокультурную ситуацию в сопредельных с Южным Уралом кочевых обществах предыдущего времени, с целью определить регионы, откуда могли быть привнесены черты новой культуры.

Таковыми в VII-VI вв. до н.э. не могли быть территории Южного Зауралья, Северного и Центрального Казахстана, памятники которых входят в тасмолинскую ИЭО. Памятники номадов Восточного Казахстана, Алтая и Южной Сибири, сходные по многим параметрам с комплексами тасмолинской ИЭО [Таиров. 2007] также не могут рассматриваться в качестве основных доноров южноуральской культуры конца VI-V вв. до н.э.

В то же время среди скотоводческих культур Казахстана и Средней Азии особняком выглядит район Приаралья. Так, погребальный обряд номадов низовьев Сырдарьи отличают такие черты: «шлаковые курганы» с ямой по центру, заполненной углями и культурными остатками [Итина. 1984]; земляные курганы; захоронения на уровне древнего горизонта, в прямоугольных и квадратных ямах; каркасные деревянные конструкции, как на уровне погребенной почвы, так и с основанием в могильных ямах, которые иногда поджигались; дромосные конструкции, как наземные, так и в ямах; нередко на дно могил помещались деревянные решетки, устланные камышом, изредка встречаются остатки мелких кусков жертвенного мяса; покойники укладывались в вытянутом положении на спине головой обычно на З, ЮЗ, Ю, С и на ЮВ. Часто в могилу помещались ритуальные вещества. Среди сопровождающего инвентаря нередки предметы вооружения, конского убора и культа [Вишневская. 1973, c. 60-70; Итина, Яблонский. 1997, c. 30-66].

Для погребальных сооружений некрополей Сакар-Чага 3-6 в Южном Приаралье характерно частое использование камня при возведении курганов. Захоронения совершались как на уровне древнего горизонта, так и в грунтовых ямах квадратной или прямоугольной форм. Фиксируются ямки столбов надмогильных деревянных конструкций. Прослежена посыпка песком погребальной площадки на уровне погребенной почвы, иногда окруженной кольцевым валом из камня. Дно могил иногда выстилалось камышом. Погребения как одиночные, так и коллективные многоактные. Покойники помещались обычно вытянуто на спине головой на З, реже – на В, С или на Ю. Однако есть и скорченные, и расчлененные. Инвентарь представлен глиняной посудой, украшениями, предметами культа, вооружения и конской упряжи [Яблонский. 1996, c. 20-50].

Немногочисленным погребениям VII-VI вв. до н.э. в степях между Уралом и Дунаем присущ нестабильный обряд захоронения. Преобладают могилы, впущенные в курганы эпохи бронзы. Среди основных прослежена сожженная деревянная гробница на уровне погребенной почвы и каменная стела в насыпи [Смирнов. 1964; Мурзин. 1984; Мурзин. 1990. c. 17-20, 51; Ольховский. 1991, c. 56; Левицкий, Демченко. 1995].

Обращает на себя внимание погребения в низовьях Дона, которые разбивается на две хронологические группы. Для более ранней – конца VII – первой половины VI в. до н.э. характерны впускные захоронения в крупных квадратных могильных ямах, иногда со столбовой конструкцией и положением погребенных по диагонали могилы, вытянуто с разворотом на правый бок, головой на ЮЗ, З и СЗ. В могилах – остатки больших кусков жертвенного мяса. Сопровождающий инвентарь представлен каменными жертвенниками, бронзовыми зеркалами с петлей на обороте, лощеными корчагами [Кореняко, Лукьяшко. 1982; Максименко. 1983; Парусимов. 1991; Ильюков, Лукьяшко. 1994]

Группу середины – второй половины VI в. до н.э., отличает впускные захоронения в ямах узкой прямоугольной формы, часто с подбоями вдоль одной из длинных стен. Покойники лежали вытянуто на спине головой на З или В. Погребальный инвентарь стандартен: бронзовые наконечники стрел, железные крючки, костяные застежки, гончарные (греческие), а также лепные лощеные сосуды [Кореняко, Лукьяшко, 1982; Беспалый, Парусимов. 1991; Ильюков. 2002].

Кочевнические погребения конца VII-VI в. до н.э. широко представлены в предгорьях Северного Кавказа. Здесь преобладают основные захоронения. Но если в Закубанье курганы – земляные, то в Центральном и Восточном Предкавказье при их строительстве часто использовался камень [Петренко. 2006; Батчаев. 1985; Махортых. 1991. c. 18]. В насыпях находят кости животных и фрагменты керамики. Нередко на погребальной площадке, ограниченной глиняным валом, сооружалась деревянная конструкция шатрового или срубного типов, обложенные тростником и часто подожженные. На Ставрополье обычны каменные склепы. В значительной части курганов зафиксированы сопровождающие захоронения коней – на погребенной почве или в могиле.

Большинство захоронений совершалось в ямах, отдельные – на дневной поверхности. Могилы обычно широкие прямоугольные, часто перекрытые деревом, а стены обшиты досками [Маслов, Петренко. 1998, pис. 5; Петренко, Маслов, Канторович. 2004, pис. 6]. Зафиксированы и канавки вдоль стен. Захоронения как одиночные, так и коллективные. Погребенные укладывались вытянуто на спине, головой в разные направления [Виноградов. 1974; Батчаев. 1985; Галанина. 1997; Петренко. 2006 и др.]. В Нартанском могильнике преобладает положение скорченно на боку, реже – вытянуто, головой на Ю или ЮЗ [Батчаев, 1985]. Погребенных сопровождала пища в виде больших кусков жертвенного мяса.

На Северном Кавказе повсеместно были распространены каменные антропоморфные стелы, имеющие региональные особенности [Ольховский, Евдокимов. 1994, c. 34-39]. Показательно преобладание мужских погребений, насыщенных оружием и предметами конской узды. Следует подчеркнуть, что по основным параметрам погребального обряда, памятники кочевников Северного Кавказа не обнаруживают единства, что, скорее всего, говорит об этнической пестроте кочевого населения региона.

В днепровской лесостепи обычай возводить курганы возродился в VII-VI вв. до н.э. [Ильинская. 1975, c. 79]. Другой особенностью данной зоны является наличие городищ – свидетельство контакта номадов с оседлым населением.

На правобережье Днепра наблюдается значительное ритуальное разнообразие. При этом, пестрота и неустойчивость обряда – отличительная черта впускных погребений рядовых номадов [Ильинская. 1975, c. 79]. В то же время, в курганах с основными погребениями прослеживаются устойчивые обрядовые черты, встречающиеся, к тому же, в тесной связи друг с другом [Ильинская. 1975; Ильинская и др., 1980; Ковпаненко. 1981; Скорий. 1990]. Курганы знати отличают размеры (до 8-11 м в высоту), деревянные конструкции шатрового и срубного типов, возведенные на погребальной площадке окруженной глиняным валом, под которыми на дневной поверхности или в больших прямоугольных ямах, часто с дромосом, совершались коллективные захоронения с ортогональным положением погребенных с ориентировкой их головой на Ю или В [Ильинская. 1975, c. 22-37; Ковпаненко. 1981, c. 13-15, 35-45]. Умершие укладывались вытянуто на спине, редко скорчено на боку. Преобладает ориентировка головой на З, но при этом ориентировка на Ю составляет около трети погребений. Сопровождающий инвентарь здесь либо воинский, либо культового характера, часто в сочетании друг с другом [Ильинская. 1975, Табл. VIII-X; XII]. Изредка встречается сопровождающее захоронение коня.

На левом берегу Днепра выделяются памятники Посулья [Ильинская. 1968. С. 67-71]. Курганы этого региона обладают крупными размерами – до 20 м в высоту. В насыпях – остатки тризны. Примерно в половине из них зафиксированы деревянные гробницы (срубы, шатры, накаты), возведенные внутри погребальной площадки, окруженной глиняным валом. Обычны парные захоронения, совершенные в прямоугольных ямах в вытянутом положении головой на Ю, редко – С. Остатки заупокойной пищи представлены костями КРС и МРС. Инвентарь насыщен предметами вооружения, конской узды и культа. Можно констатировать, что население Посулья в рассматриваемое время было наиболее монолитной к тому же, элитарной кочевой группой в днепровской Лесостепи.

Погребальный обряд номадов Воркслы и Северского Донца характеризуется пестротой. В курганах фиксируются глиняные валы, устроенные на уровне погребенной почвы по периметру прямоугольных ям, часть из которых имеет дромос. Нередко в могилах присутствует ровик вдоль стен и деревянный настил на дне. Ямы (иногда со столбовыми конструкциями) перекрыты деревянным накатом, на котором разводился костер [Радзиевская. 1985, c. 257-260; Черненко. 2000. c. 297-303]. Покойники укладывались как скорченно на боку, так и вытянуто на спине, головой на С и З, но чаще на Ю [Моруженко. 1986, c. 115, pис. 2, 6-10; Моруженко. 1989, c. 27-28]. В состав инвентаря входят предметы вооружения и культа, украшения и домашняя утварь.

Погребальные памятники лесостепного Подонья редки, отличаются пестротой обряда и невыразительностью инвентаря [Медведев. 1999].

Таким образом, можно сделать вывод, что в погребальном обряде номадов Восточной Европы VII-VI вв. до н.э. присутствовали разнородные черты, при том, что рядовое население демонстрирует культурное сходство, выражающееся в простоте устройства погребений, преобладании ориентировки погребенных головой на З, скромности инвентаря. В то же время, кочевая элита обладала устоявшимся набором обрядовых черт, тесно связанных друг с другом и, несмотря на определенное сходство, специфичным в каждой зоне.

Истоки культуры номадов Южного Приуралья конца VI-V вв. до н.э. следует видеть в Приаралье, на Северном Кавказе и в Поднепровье. Отдельные элементы этих параллелей отражены в сравнительных таблицах (рис. 1-3).

Так, в Приаралье в качестве источниковых надо рассматривать следующие элементы: «святилища огня», наземные и внутримогильные деревянные каркасные конструкции (в том числе, дромосные), захоронения на уровне древней дневной поверхности, канавки вдоль стен и глиняные очажки в могилах и, может быть, ориентировка погребенных головой на Ю и ЮЗ. Учитывая большое сходство материальной культуры скотоводов Приаралья и Южного Урала, можно констатировать, что вероятность участия скотоводов Приаралья в сложении южноуральского объединения кочевников является очень большой.

Культура номадов Северного Кавказа также имеет ряд сходных черт с погребальным обрядом кочевников Южного Приуралья. К таковым относятся: подкурганные деревянные конструкции шатрового и срубного типов, захоронения взнузданных коней на древней поверхности; большие могильные ямы квадратной или широкой прямоугольной форм, захоронения на древнем горизонте, южная ориентировка погребенных, каменные антропоморфы.

В культуре номадов днепровской лесостепи также наблюдаются признаки, присущие погребальному обряду элиты Южного Урала конца VI-V вв. до н.э. Это каркасные деревянные конструкции; погребения взнузданных коней; крупные ямы квадратной или прямоугольной форм; ортогональное положение и южная ориентировка погребенных. Причем наибольшие параллели находятся в обряде кочевого населения Посулья.

Показательно, что исходные обрядовые традиции на Южном Урале не наблюдаются в «чистом» виде. Надо заметить, что историко-культурные процессы, происходившие на рубеже VI-V вв. до н.э. в степях Восточной Европы имели общий характер. Это подчеркивает то, что количество погребальных памятников резко возросло повсеместно и везде наблюдается сильная обрядовая смешанность. При этом, во всех регионах обряд захоронения рядовых кочевников и знати заметно отличается10. Скорее всего это говорит о смешении разных групп населения, которые занимая новые территории, вступали друг с другом в отношения социально-этнической иерархии. Об этом свидетельствует, кстати, и тот факт, что «степи Самаро-Уральского региона первоначально осваивали скотоводческие коллективы, являющиеся либо преимущественно, либо сугубо мужскими по своему составу» [Мышкин. 2004, c. 11].

Природно-климатические условия, сложившиеся на рубеже VI-V вв. до н.э. способствовали массовому хозяйственному освоению кочевниками степей. В частности, пик периода похолодания в Европе, приходившийся на середину I тыс. до н.э., сопровождался значительным увлажнением климата, что привело к повышению уровня рек и озер, а также многочисленным выходам пресных грунтовых вод в аридной зоне, в частности, на Арало-Каспийском водоразделе [Клименко. 2004, c. 46-50].

Причина сосредоточения элитарных памятников в районе Орска [Смирнов. 1977, c. 43-51] и в верховьях Илека [Смирнов. 1964; Смирнов. 1975, c. 149-155; Кадырбаев, Курманкулов. 1976; Кадырбаев, Курманкулов. 1977; Кадырбаев. 1984] заключается в стремлении кочевой знати контролировать залежи цветных металлов11 и железа на Южном Урале, и, соответственно, поток металлов в степи Восточной Европы. Об этом говорит тот факт, что уже в VI в. до н.э. доля восточного сырья среди металлических изделий в курганах Сулы и Воркслы составляла 24%, а в V в. до н.э. она возрастает до 36% [Барцева. 1981, c. 23]. Именно в это время в лесостепи произошла общая переориентация в использовании источников сырья, что выразилось в увеличении доли восточного металла [Барцева. 1981, c. 36]. Данное обстоятельство объясняется наличием в VI-V вв. до н.э. торгового пути, проходившего «через земли нескифских племен в область савроматских кочевий» [Барцева. 1981, c. 24; Таиров. 2008]. Бассейн р. Сулы и Орская долина, вероятно, являются узловыми станциями этого торгового пути.

Учитывая наличие в погребальном обряде элиты номадов Южного Урала специфических черт культуры кочевников Предкавказья (каменные антропоморфные изваяниям, гекатомбы, типы деревянных гробниц и пр.), можно предположить, что какие-то родо-племенные группы могли осуществить продвижение в приуральские степи непосредственно с территории Северного Кавказа. Вероятно, именно этим можно объяснить сходство ряда памятников кочевников низовьев Волги (Никольский и Комсомольский могильники, Хошеутовский комплекс) с южноуральскими, с одной стороны, и северокавказскими, – с другой.

Раннесакские приаральские культурные маркеры проявились в целом ряде курганных некрополей в верховьях Ори, в верхнем и среднем течении Илека, на территории Уральского Левобережья на рубеже VI-V вв., свидетельство тому, что прибытие сюда мигрантов из низовьев Сырдарьи и Амударьи произошло не раньше конца VI в. до н.э. [Таиров. 1999, c. 173-175], тем самым завершая процесс формирования союза южноуральских номадов.

Список литературы:

^ Архипова, Ястребов. 1982. Архипова Н.П., Ястребов Е.В. Как были открыты Уральские горы: очерки истории открытия и изучения природы Урала. – Челябинск.

Барцева. 1981. Барцева Т.Б. Цветная металлообработка скифского времени. Лесостепное днепровское левобережье. – М.

Батчаев. 1985. Батчаев В.М. Древности предскифского и скифского периодов // Археологические исследования на новостройках Кабардино-Балкарии. Т. 2. – Нальчик.

Беспалый, Парусимов. 1991. Беспалый Е.И., Парусимов И.Н. Комплексы переходного и раннескифского периодов на Нижнем Дону // СА, , № 3.

Вишневская. 1973. Вишневская О.А. Культура сакских племен низовьев Сыр-Дарьи в VII–V вв. до н.э. (по материалам Уйгарака) // ТХАЭЭ. – Т. VIII.

Галанина. 1997. Галанина Л.К. Келермесские курганы. «Царские» погребения раннескифской эпохи. – М.

Гуцалов. 1998. Гуцалов С.Ю. Культовый комплекс на горе Жилантау // УАВ. – Вып. 1. – Уфа.

Гуцалов, Таиров. 2000. Гуцалов С.Ю., Таиров А.Д. Стелы и антропоморфные изваяния раннего железного века южноуральских степей // Археология, палеоэкология и палеодемография Евразии. – М.

Железчиков, Пшеничнюк. 1994. Железчиков Б.Ф., Пшеничнюк А.Х. Племена Южного Приуралья в VI-III вв. до н.э. // Проблемы истории и культуры сарматов. Тезисы докладов международной конференции. – Волгоград.

Ильинская. 1968.Ильинская В.А. Скифы Днепровского лесостепного Левобережья (курганы Посулья). – Киев.

Ильинская. 1975. Ильинская В.А. Раннескифские курганы бассейна р. Тясьмин (VII-VI вв. до н.э.) – Киев.

Ильинская, Мозолевский, Тереножкин. 1980. Ильинская В.А., Мозолевский Б.Н., Тереножкин А.И. Курганы VI в. до н.э. у с. Матусов // Скифия и Кавказ. – Киев.

Ильюков. 2002. Ильюков Л.С. Каратаевскй могильник // Археол. записки. – Вып. 2. Ростов-на-Дону.

Ильюков, Лукьяшко. 1994.Ильюков Л.С., Лукьяшко С.И. Новые памятники скифского времени на нижнем Дону // Донские древности. – Азов. Вып. 2. Азовский краеведческий музей.

Итина. 1984. Итина М.А. Загадочные ограды на курганных группах низовьев Сырдарьи и Южного Приуралья // Древности Евразии в скифо-сарматское время. – М.

Итина, Яблонский. 1997.Итина М.А., Яблонский Л.Т. Саки Нижней Сырдарьи (по материалам могильника Южный Тагискен). – М. Кадырбаев М.К. Курганные некрополи верховьев р. Илек // Древности Евразии в скифо-сарматское время. – М., 1984.

Кадырбаев, Курманкулов. 1976. Кадырбаев М.К., Курманкулов Ж. Захоронение воинов савроматского времени на левобережье р. Илек // Прошлое Казахстана по археологическим источникам. – Алма-Ата. Кадырбаев, Курманкулов. 1977. Кадырбаев М.К., Курманкулов Ж. Материалы раскопок могильника Бесоба // Археологические исследования в Отраре. – Алма-Ата.

Клименко. 2004. Клименко В.В. Холодный климат ранней субатлантической эпохи в Северном полушарии. – М.

Ковпаненко. 1981. Ковпаненко Г.Т. Курганы раннескифского времени в бассейне р. Рось. – Киев.

Кореняко, Лукьяшко. 1982. Кореняко В.А., Лукьяшко С.И. Новые материалы раннескифского времени на левобережье Нижнего Дона // СА, , № 3.

Левицкий, Демченко. 1995. Левицкий О.Г., Демченко Т.И. Памятники скифской архаики на территории Молдовы // Древности степного Причерноморья и Крыма. – Запорожье.

Максименко. 1983. Максименко В. Е. Савроматы и сарматы на Нижнем Дону. – Ростов-на-Дону.

Марковин. 1965. Марковин В.И. Скифские курганы у селения Гойты (Чечено-Ингушетия) // – СА, № 2.

Маслов, Петренко. 1998. Маслов В.Е., Петренко В.Г. Курган № 12 могильника Новозаведенное-II // Материалы по изучению историко-культурного наследия Северного Кавказа. – Вып. 1. Археология.– Ставрополь.

Махортых. 1991. Махортых С.В. Скифы на Северном Кавказе. – Киев.

Медведев. 1999. Медведев А.П. Ранний железный век лесостепного Подонья. Археология и этнокультурная история I тысячелетия до н.э. – М.

Моруженко. 1986. Моруженко А.А. Скифские погребения в бассейне Воркслы // Проблемы археологии Поднепровья: Сборник научных трудов. – Днепропетровск.

Моруженко. 1989. Моруженко А.А. Историко-культурная общность лесостепных племен междуречья Днепра и Дона в скифское время // СА, № 4.

Мошкова. 1974. Мошкова М.Г. Происхождение раннесарматской (прохоровской) культуры. – М.

Мурзин. 1984. Мурзин В.Ю. Скифская архаика Северного Причерноморья. – Киев.

Мышкин. 2004. Мышкин В.Н. О характере формирования общества кочевников Самаро-Уральского региона V-IV вв. до н.э. // Вопросы археологии Урала и Поволжья. – Самара.

Ольховский. 1991. Ольховский В.С. Погребально-поминальная обрядность населения степной Скифии (VII-III вв. до н.э.). – М. Ольховский, Евдокимов. 1994. Ольховский В.С., Евдокимов Г.Л. Скифские изваяния VII-III вв. до н.э. – М.

Петренко. 2006. Петренко В.Г. Краснознаменский могильник. Элитные курганы раннескифской эпохи на Северном Кавказе. Степные народы Евразии. Том III. – М., Берлин, Бордо.

^ Петренко, Маслов, Канторович. 2004.Петренко В.Г., Маслов В.Е., Канторович А.Р. Погребение знатной скифянки из могильника Новозаведенное-II (предварительная публикация) // Археологические памятники раннего железного века юга России: – М.

Радзиевская. 1985. Радзиевская В.Е. Курганы VI в. до н.э. у пос. Коломак на Харьковщине // СА, № 1.

Скорий. 1990. Скорий С.А. Курган Переп"ятиха: (До етнокультурноï iсторiï Днiпровського Лiсостепового Правобережжя). – Киïв.

Смирнов. 1964.Смирнов К.Ф. Савроматы. Ранняя история и культура сарматов. – М.

Смирнов. 1975.Смирнов К.Ф. Сарматы на Илеке. – М.

Смирнов. 1977. Смирнов К. Ф. Орские курганы ранних кочевников // Исследования по археологии Южного Урала. – Уфа.

Смирнов, Попов. 1969.Смирнов К.Ф., Попов С.А. Сарматское святилище огня // Древности Восточной Европы. – М.

Таиров. 1988. Таиров А.Д., Гаврилюк А.Г. К вопросу о формировании раннесарматской (прохоровской) культуры // Проблемы археологии Урало-Казахстанских степей. – Челябинск.

Таиров. 1999. Таиров А.Д. Средняя Азия во второй половине VI в. до н.э. и кочевой мир Южного Урала // Итоги изучения скифской эпохи Алтая и сопредельных территорий. – Барнаул.

Таиров. 2000. Таиров А.Д. Погребальный обряд ранних кочевников Южного Зауралья // Раннесарматская культура: формирование, развитие, хронология. Материалы IV международной конференции «Проблемы сарматской археологии и истории». Вып. 2. – Самара. Таиров. 2007. Таиров А.Д. Кочевники Урало-Казахстанских степей в VII-VI вв. до н.э. – Челябинск.

Таиров. 2008.Таиров А.Д. О причинах движения «скифов» на Южный Урал во второй половине VI в. до н. э. // Вестник Южно-Уральского государственного университета.. № 6 (106). Серия «Социально-гуманитарные науки». Вып. 10.

Ульянов. 2000. Ульянов И.В. Об использовании огня в погребальной практике ранних ираноязычных кочевников евразийских степей // Взаимодействие и развитие древних культур южного пограничья Европы и Азии. Материалы международной научной конференции, посвященной 100-летию со дня рождения И.В. Синицына (1900-1972). – Саратов-Энгельс.

Черненко. 2000. Черненко Е.В. Люботинский курган // Археология, палеоэкология и палеодемография Евразии. – М.

Яблонский. 1996. Яблонский Л.Т. Саки Южного Приаралья (археология и антропология могильников). – М.


^ Список сокращений к докладу:

С.Ю. Гуцалов. Погребальный обряд кочевников Южного Приуралья в конце VI – V вв. до н.э.: истоки


СА – Советская археология

ТХАЭЭ – Труды Хорезмской археолого-этнографической экспедиции

УАВ – Уфимский археологический вестник


Подписи к рисункам к докладу С.Ю. Гуцалова

^ Погребальный обряд кочевников Южного Приуралья в конце VI – V вв. до н.э.: истоки


Рис. 1. Погребальные комплексы кочевников Южного Приуралья конца VI-V вв. до н.э. и Восточного Приаралья VII-VI вв. до н.э.:

I – Южное Приуралье: 1 – Бесоба, курганы 4, 8-9; 2 – Бесоба, курган 3; II – Восточное Приаралье: 3 – Южный Тагискен, курган 66; там же, курган 45; 5 – Уйгарак, курган 25. I – по: (Кадырбаев, 1984 и Кадырбаев, 1978); 3,4 – по: (Итина, Яблонский, 1997); 5 – по: (Вишневская, 1973).


Рис. 2. Погребальные комплексы кочевников Южного Приуралья конца VI-V вв. до н.э. и Предкавказья конца VII-VI вв. до н.э.:

I – Южное Приуралье: Пятимары I, 8; II – Предкавказье: Келермес, ст. Костромская и Елизаветинская, Нартан. I – по: (Смирнов, 1961 и Смирнов, 1964); II – по: (Галанина, 1997; Граков, 1971; Батчаев, 1985).


Рис. 3. Погребальные комплексы кочевников Южного Приуралья конца VI-V вв. до н.э. и лесостепного Поднепровья конца VII-VI вв. до н.э.:

I – Южное Приуралье: 1 – Баюли-Тау, курган 5; 2 – там же, курган 1, п. 3; 3 – Кырык-Оба II, курган 15; II – лесостепное Приднепровье: 4 – ур. Стайкин Верх, Старшая могила; 5 – Журовка, курган 407; 6 – Яснозорье, курган 6, п.1. 1-2 – по: (Богданов и др., 2006); 4 – по: (Ильинская, 1968); 5 – (Ильинская, 1975); 6 – по (Ковпаненко и др., 1994).





^ В.А.Демкин, С.Н.Удальцов, Т.С.Демкина,

В.М.Клепиков, А.С.Скрипкин, А.Н.Дьяченко


ЕСТЕСТВЕННОНАУЧНЫЕ ИССЛЕДОВАНИЯ СРЕДНЕСАРМАТСКОГО КУРГАНА (1 в. н.э.) У с. ПЕРЕГРУЗНОЕ В ВОЛГОГРАДСКОЙ ОБЛАСТИ

Институт физико-химических и биологических проблем почвоведения РАН

Волгоградский государственный университет


В 2000 г. у с.Перегрузное (Октябрьский район Волгоградской области) комплексной почвенно-археологической экспедицией Института физико-химических и биологических проблем почвоведения РАН и Волгоградского государственного университета были начаты исследования курганного могильника, продолжающиеся с некоторым перерывом (2006-2008 гг.) до настоящего времени. Всего изучено около 50 курганов, время сооружения которых относится к эпохам энеолита, бронзы, раннего железа и средневековья (4 тыс. до н.э. – 14 в. н.э.), причем ведущее место занимают памятники сарматской эпохи. Могильник приурочен к плоской вершине межбалочного водораздела, ориентированного в направлении восток – запад. Абсолютные высоты около 90 м. Грунтовые воды залегают глубже 30 м. Естественный травяной растительный покров представлен типчаково-полынной ассоциацией с проективным покрытием до 60-70%. В общем геоморфологическом отношении территория представляет собой западный склон Северных Ергеней, полого спускающийся к долине Дона. С поверхности она сложена лессовидными карбонатными суглинками. Район исследований находится в восточной периферийной части ареала каштановых почв на границе с пустынно-степной зоной, где развиты светло-каштановые почвы.

Среди исследованных в 2010 г. сарматских курганов могильника «Перегрузное» особый интерес представляет наиболее крупный курган №45 (1 в. н.э., среднесарматская культура), высота которого в настоящее время более 1 м, диаметр около 40 м. Следует отметить, что исходные размеры кургана претерпели существенные изменения вследствие современного антропогенного воздействия. По имеющейся информации, распашка участка, где расположены памятники, началась около 30 лет назад. Не вызывает сомнений, что ей предшествовала мелиоративная планировка поверхности со срезкой верхней части курганных насыпей. В частности, центральная часть насыпи кургана №45, на наш взгляд, была срезана не менее чем на 1 м, что подтверждается наличием вокруг кургана ареала не нарушенного почвенного покрова шириной до 10-15 м, погребенного под пахотным и перемещенным почвенно-грунтовым слоем мощностью 30-35 см и более. Следовательно, высота насыпи до планировки в 70-е гг. прошлого века составляла не менее 200-250 см.

При сооружении насыпи кургана №45 применялась «монолитно-блочная» технология [Демкин, Борисов, Удальцов. 2010. c.15] с использованием в качестве строительного материала монолитов, вырезанных из верхнего слоя древней палеопочвы в форме куба или параллелепипеда. Как правило, эти монолиты представляют собой гор.А1 и В1 (белесого и коричнево-бурого цвета соответственно) палеосолонцов и сильно солонцеватых каштановых палеопочв. По химическому составу и величине магнитной восприимчивости эти горизонты близки своим аналогам, залегающим in situ. Подобного рода строительный материал можно было получить лишь при достижении определенной влажности в верхнем слое почвы, которая в исследуемом регионе обычно достигается в поздневесенний период (вторая половина апреля – май). Следовательно, можно полагать, что сооружение данного памятника происходило именно в это время.

По археологическим материалам основное женское погребение 3 (вероятно, жрицы) кургана №45 датируется в рамках 1 в. н.э. В связи с этим представляет особый интерес определение возраста органического вещества (гумуса) подкурганных палеопочв по 14С, что в данном случае дает возможность оценить точность радиоуглеродного метода при исследовании подобного рода объектов, а также получить новую информацию о закономерностях формирования гумусового профиля почв. Определение возраста органического вещества проводилось в радиоуглеродных лабораториях Киева (Украина) и Нюрнберга (Германия) (табл. 1). Объектами изучения послужили гор.А1 и В1 погребенной (курган №45, р. Д-754) и гор.А1 современной фоновой (р. Д-678) каштановых почв. Для определения возраста археологических памятников (курганов) используются данные радиоуглеродного датирования органического вещества гор.А1 палеопочвы,


Таблица 1. Возраст органического вещества подкурганной («Перегрузное-2010», курган №45) и современной почв


Разрез

Почва

Горизонт, глубина, см

№ образца

Лаборатория

Возраст по 14С, ВР

Д-754

Подкурганная каштановая солонцеватая глубоко солончаковатая

А1, 93-105

Ki-1

Киiвська радiовуглецева лабораторiя

2340±70

В1, 105-125

Ki-2

3960±90

Д-678

Современная каштановая солонцеватая солончаковатая

А1, 0-18

Erl-12821

AMS-Labor Erlangen, Nurnberg

573±66



а в качестве контроля – гор.А1 современной почвы. Как известно, возраст гумуса дневных каштановых почв является довольно постоянной величиной и, как правило, колеблется в пределах 400-600 лет, не изменяясь на протяжении тысячелетий. Это обусловлено глобальными и региональными биоклиматическими закономерностями круговорота и скоростью обновления органического углерода в гор.А1 при почвообразовании. Поэтому возраст кургана определяется по разности возраста органического углерода в гор.А1 подкурганной и современной почв. В исследованных нами почвах он составляет 2340±70 и 573±66 лет соответственно (табл. 1). Следовательно, с учетом возможных отклонений от среднего возраст кургана №45 по данным 14С органического вещества гор.А1 составляет ~1900 лет, то есть он сооружался в конце 1 – начале 2 вв. н.э. Этот вывод подтверждается и данными морфолого-химических исследований подкурганных палеопочв, на которых мы остановимся ниже. В заключение отметим, что возраст органического вещества в гор.В1 палеопочвы равен 3960±90 лет, то есть он совпадает со временем эволюции каштановидных палеопочв в зональные каштановые солонцеватые палеопочвы и палеосолонцы, которая имела место в первой четверти 2 тыс. до н.э. [Демкин, Борисов, Демкина и др., 2010, c.35-36].

Насыпью кургана №45 на значительной площади (около 1000 кв. м.) перекрыт древний комплексный почвенный покров среднесарматского времени, представленный мелкими и средними солонцами, каштановыми солонцеватыми и несолонцеватыми почвами и лугово-каштановыми почвами. Подобного рода объект впервые исследован в степях Нижнего Поволжья. По профилю пяти курганных бровок проведена нивелировка (через 0.5 м) древней поверхности с фиксацией границ различных палеопочвенных контуров. Это дало возможность впервые, причем для достаточно крупного участка площадью более 300 м2, составить гипсометрическую и палеопочвенную карты. Остановимся на их характеристике. Максимальный перепад высот в пределах исследуемого участка 40-45 см, причем могильная яма приурочена к микроповышению. Микрорельеф выражен слабо, хотя для структуры палеопочвенного покрова характерна резкая контрастность с формированием трехчленного солонцового комплекса. При этом не наблюдается обычной строгой приуроченности различных почвенных типов к элементам микрорельефа, когда на микроповышениях развиты солонцы, на микросклонах – зональные каштановые почвы, а в микрозападинах – лугово-каштановые почвы. Доминирующее положение в составе палеопочвенного покрова занимают солонцы, а также каштановые почвы различной степени солонцеватости. Последние приурочены к наиболее повышенному участку микрорельефа и склонам, а палеосолонцы, как правило, - к склоновым поверхностям. Ареалы лугово-каштановых палеопочв не всегда совпадают с микродепрессиями рельефа. На наш взгляд, подобного рода инверсии в структуре почвенного покрова обусловлены развитием микрорельефа с трансформацией, денудацией и планировкой его отдельных элементов. Эти процессы обычно усиливаются в периоды с повышенной среднегодовой нормой атмосферных, когда возрастает мощность снежного покрова, а, следовательно, усиливается поверхностный водный сток при весеннем снеготаянии. В результате происходит более активный снос мелкоземистого материала с повышенных и склоновых участков микрорельефа в понижения. Явление несоответствия приуроченности почв к элементам микрорельефа зафиксировано нами при изучении близ расположенного курганного могильника «Аксай-3» (курган 3, 1 в. н.э.), где к выровненному участку древней поверхности с перепадом высот всего лишь ±2 см были приурочены палеосолонцы и каштановые палеопочвы различной степени солонцеватости. Таким образом, мы полагаем, что в 1 в. до н.э. – 1 в. н. э. в результате повышения увлажненности климата [Демкин, Борисов, Демкина и др., 2010, c.82-83], скорее всего за счет увеличения количества атмосферных осадков в зимний период, в сухих степях Северных Ергеней происходила планировка поверхности плакорных (водораздельных) участков рельефа с преобразованием бугорково-западинного типа микрорельефа в элементы нанорельефа с последующим возникновением инверсий в составе палеопочвенного покрова.

Исследования подкурганных палеопочв проводились в траншее (около 4 м) и серии разрезов, что позволило получить детальную характеристику морфологических и химических свойств упомянутых выше палеопочв и выявить закономерности их пространственной изменчивости. Современные фоновые каштановые почвы и солонцы изучены в нескольких разрезах на прилегающем к пашне целинном участке в 200 м от кургана №45. Остановимся на наиболее важных и информативных результатах сравнительного анализа различных свойств подкурганных и современных почв. Прежде всего следует отметить, что по некоторым морфолого-химическим параметрам погребенные и современные солонцы и каштановые почвы достаточно близки. Это касается гранулометрического состава (средне-тяжелосуглинистый), мощности гумусового слоя (гор.А1+В1), глубины вскипания, средневзвешенного содержания карбонатов и легкорастворимых солей (слой 0-150 см), а также гипса (слой 0-100 см). Подкурганные палеопочвы характеризовались большей гумусированностью, в частности, содержание гумуса в гор.А1 и В1 как минимум в 1.5-2 раза превышало современные показатели. Реакция среды погребенных почв менее щелочная, чем современных, величина рН по генетическим горизонтам колеблется в пределах 7.6-8.4 и 7.9-9.1 соответственно. Весьма интересным представляется наличие в иллювиальном гор.В1 подкурганных солонцов и солонцеватых каштановых почв новообразований оксидов марганца биогенного (бактериального) происхождения, причем их количество постепенно снижается в ряду солонец мелкий – солонец средний – каштановая солонцеватая почва. В каштановых несолонцеватых и палеопочвах эти новообразования встречаются единично, а в подкурганных лугово-каштановых и современных почвах вовсе отсутствуют. При этом максимальные величины магнитной восприимчивости (более 70 единиц СИ) зафиксированы в гор.В1 палеосолонцов. Учитывая существенные различия между гор. А1 и В1 по гранулометрическому составу и водно-физическим свойствам, одной из возможных причин формирования новообразований оксидов марганца могло быть большее по сравнению с современностью количество атмосферных осадков в зимний период. При весеннем снеготаянии возникала избыточная увлажненность верхней части профиля палеопочв, причем иллювиальный солонцовый гор.В1 являлся водоупорным слоем вследствие его существенных отличий от гор.А1 по плотности сложения, гранулометрическому составу, физико-химическим и физическим свойствам. В результате в гор.В1 имели место резкие изменения окислительно-восстановительных условий, которые способствовали активизации бактерий Metallogenium, в частности, марганце-редукторов, которые в свою очередь обусловили формирование обильных новообразований оксидов марганца.

Обращает на себя внимание сравнительно высокая засоленность лугово-каштановой палеопочвы, что, как правило, не характерно для этих почв, приуроченных к микрозападинам. Максимальное содержание легкорастворимых солей и гипса во всех исследованных почвах отмечается в зоне основной аккумуляции в гор.Сs,г, где их содержание, как правило, составляет 1% и более. В лугово-каштановой палеопочве содержание гипса превышает 9%, но при этом его аккумуляция залегает на 50-60 см глубже по сравнению с другими почвами. Особого внимания заслуживают следующие особенности профильного распределения содержания легкорастворимых и гипса в подкурганных палеопочвах. Во-первых, их основные аккумуляции совмещены по глубине залегания и имеют ровную и резкую верхнюю границу. Во-вторых, верхняя метровая толща всех палеопочв характеризуется сравнительно высокой концентрацией легкорастворимых солей (до 0.5-0.6%) и выщелоченностью от гипса (0.0-0.2%). В-третьих, в составе солей в слое 0-100 см доминирует хлорид натрия, концентрация которого, например, в гор.А1 превосходит концентрацию сульфатов на порядок. Подобное сочетание солевых характеристик в почвенном профиле однозначно свидетельствует о смене климатических условий почвообразования в эпоху сооружения кургана от сравнительно влажных к более засушливым.

Таким образом, полученные данные о морфологических, химических, магнитных свойствах подкурганных палеопочв свидетельствуют о повышенной увлажненности климата в сухих степях Северных Ергеней в среднесарматское время, которая превышала современные показатели атмосферных осадков не менее чем на 30-50 мм/год. Вместе с тем, повышенное содержание хлоридов в верхних горизонтах исследованных подкурганных палеопочв является свидетельством начальной стадии аридизации климата, которая в Прикаспийском регионе прежде всего проявляется в интенсификации эолового переноса легкорастворимых солей, главным образом хлоридов натрия, с акватории Каспийского моря и с поверхности многочисленных солончаков с последующей их аккумуляцией в верхних горизонтах почв. Наряду с этим процессом накопление хлоридов в верхней метровой толще почвенного профиля, как наиболее подвижных минеральных соединений, происходило и за счет их восходящей миграции из зоны аккумуляции, приуроченной к гор.Сs,г, которая, как известно, резко усиливается в засушливые климатические периоды. Исследования подкурганных палеопочв позднесарматского времени, проведенные нами ранее на территории Ергенинской (в том числе и могильника «Перегрузное») и Приволжской возвышенностей, Прикаспийской низменности, показали [Демкин, Демкина, Алексеев и др., 2009, c.84-86; Демкин, Борисов, Демкина и др., 2010, c.82-83], что во 2-й пол. 2 – 1-й пол. 3 вв. н.э. климатические условия в регионе были более засушливыми по сравнению с предшествующей среднесарматской эпохой со снижением среднегодового количества атмосферных осадков примерно на 50 мм. Учитывая эти данные, а также изложенные выше материалы изучения подкурганных палеопочв, мы имеем основания полагать, что сооружение кургана №45 могильника «Перегрузное-2010» скорее всего имело место в конце 1 – начале 2 вв. н.э. Напомним, что к такому же выводу мы пришли и по результатам палеопочвенных исследований среднесарматских курганов этого же могильника в 2009 году [Демкин, Борисов, Демкина и др., 2010. c.48-50].

Особо отметим, что курган №45 является уникальным объектом как для палеопочвенных, но и для археологических исследований. Комплексный естественнонаучно-археологический подход в изучении данного памятника позволил реконструировать не только технологию и сезон сооружения насыпи, но и выявить ряд важных и, вероятно, новых особенностей в погребальном обряде среднесарматских племен Нижнего Поволжья. На древней поверхности к востоку от основного погребения 3 нами обнаружена площадка овальной или подпрямоугольной формы, примыкающая к краю могильной ямы и ориентированная по длинной оси запад - восток. Ее размер примерно 10 х 8 м, мощность в центральной части около 20 см, к периферии постепенно уменьшается до 5-10 см. Как показал полевой модельный эксперимент, слагающий площадку материал представляет собой гомогенную смесь серовато-желтого цвета гор.А1 и С палеосолонцов и сильно солонцеватых каштановых палеопочв. Лабораторными химическими анализами установлено, что этот слой характеризуется сравнительно


Таблица 2. Характеристика состава материала «ритуальной площадки» и модельной смеси с соотношением гор.А1 и С 50% + 50%


Объект

Гумус, %

рНводн

СаСО3,

%

СаSО4,

%

Ил,

%

Глина, %

Сумма

солей, %

Ритуальная площадка

0.72

8.4

2.4

0.00

9.0

25.0

0.33

Модельная смесь

0.28

8.3

5.4

0.00

14.7

29.6

0.38


высоким содержанием гумуса, легкосуглинистым гранулометрическим составом, низким содержанием карбонатов, отсутствием гипса, незначительным содержанием легкорастворимых солей (табл. 2). Для определения соотношения материала гор.А1 и С, использованного при сооружении площадки, нами была приготовлена и проанализирована модельная смесь с соотношением упомянутых почвенных горизонтов 50% + 50% (табл. 2). Химический состав этих субстратов оказался довольно близким. Вместе с тем, более высокое содержание гумуса, несколько меньшее содержание карбонатов, ила, глины и легкорастворимых солей свидетельствуют, что гор.А1 в материале ритуальной площадки была немного выше, но не превышала 60%. Этот вывод подтверждается и несложным математическим расчетом. Но прежде остановимся на источниках почвенно-грунтового материала, использовавшегося для строительства площадки. Как показали палеопочвенные исследования курганных бровок, в пределах двух ареалов палеосолонцов и сильно солонцеватых каштановых палеопочв, расположенных к северо-западу и северо-востоку от могильной ямы, гор.А1 белесого цвета оказался срезанным вплоть до иллювиального гор.В1 коричневого-бурого цвета. Другим источником оказался гор.С желтого цвета, извлеченный из могильной ямы, причем в полном объеме, так как в качестве выкида гор.С не зафиксирован ни в одной из курганных бровок. Обнаруженный же выкид к югу от могильной ямы представляет собой довольно равномерную смесь гор.А1, В1, В2са и ВСса древней почвы. Объем грунта, слагающего площадку, составляет примерно 12 м3 из расчета ее размера 10 х 8 м и средней мощности 0.15 м. Мощность гор.С, вскрытого в могильной яме размером 2.8 х 1.9 м, около 1 м. Следовательно, его объем составил 5 м3. В таком случае на долю гор.А1 пришлось 7 м3 или 60% общего объема материала площадки. При средней мощности гор.А1 10 см площадь срезанной древней поверхности оказалось равной 70 м2. На наш взгляд, данная площадка в погребальном обряде имела своего рода ритуальное назначение, на которой могла происходить церемония прощания с умершей, после чего по прошествии определенного времени (какого именно мы рассмотрим ниже) было совершено ее захоронение.

Теперь перейдем к рассмотрению, на наш взгляд, наиболее интересного и нового сюжета в естественнонаучном исследовании кургана №45, непосредственно связанного с реконструкцией погребального обряда. На дне могильной ямы основного погребения №3 строго в границах фрагментарно сохранившейся деревянной конструкции (вероятно, настила), на которой было расположено тело умершей, обнаружен слой рыхлого материала органического происхождения, состоящий из мелких (преимущественно 1-3 мм) белесых образований овальной формы. Под некоторыми костями скелета мощность слоя достигала 5 мм. С помощью микроскопического анализа эти структуры идентифицированы как обезвоженные (высохшие) хитиновые покровы личинок (пупариев) мух, причем хорошо сохранившиеся (рис. 1). Как известно, хитин относится к числу устойчивых трудно разлагаемых органических соединений, которые в почвах и грунтах могут сохраняться сотни и тысячи лет. В частности, в глиняном горшке в одном из среднесарматских курганных захоронений в Заволжье (могильник «Колобовка») нами были обнаружены хитиновые надкрылья жужелиц [Демкин, Гольева, Сергацков и др. 2001, c.14-25]. Определить видовую принадлежность пупариев не удалось. Однако можно считать, что они относятся к одному или нескольким семействам Tachinidae, Muscidae,



Рис. 1. Микрофотографии пупариев мух (погребение 3, курган №45)


Calliphoridae, Sarcophagidae мух [Васильев. 2005, c.34], обитающих в степной зоне России. Известно [Судебная медицина. 2008, c.245], что появление трупа в окружающей среде является биологическим сигналом для уничтожения его многочисленными представителями животного мира. Деятельность большинства насекомых отличается сезонностью. Например, в средних широтах наибольшая активность падает на позднюю весну, лето и раннюю осень. В каждой климатической зоне сезонное время начала и окончания жизнедеятельности насекомых имеет строго определенные временные пределы. Следовательно, оценивая деятельность насекомых, можно определить не только время смерти, но и время года, когда наступила смерть. Лучше всего изучен порядок заселения трупа различными насекомыми. Так, при нахождении трупа в условиях теплого открытого воздуха с доступом мух отряда Diptera (Двукрылые), как правило, через два дня после смерти их личинки первыми заселяют гниющие ткани. Например, очень тонкое обоняние самок зеленой падальной мухи (род Lucilia) позволяет им чувствовать запах трупа на расстоянии многих сотен метров [Васильев. 2005, c.34]. Уже через несколько часов мухи откладывают яйца под веками, в полости носа и рта, в складках кожи. К концу первых суток из яиц образуются белые мелкие личинки (пупарии), которые выделяют фермент, «расплавляющий» мягкие ткани, что значительно ускоряет процесс их уничтожения. К концу второй недели, после нескольких линек, личинки уползают в темные места (под труп, под одежду), теряют подвижность и окукливаются. Куколки вначале имеют желтовато-серый цвет, который постепенно становится темно-бурым. Поверхность куколки покрывается плотной оболочкой, внутри которой в течение двух недель развивается взрослая особь. Полностью сформировавшееся насекомое прогрызает один из концов оболочки и выползает наружу. Биологический цикл развития мух, охватывающий в среднем около 4 недель, с повышением температуры окружающей среды может сокращаться, с понижением — несколько увеличиваться. При гидротермических условиях, обеспечивающих максимальную активность, личинки мух могут полностью скелетировать труп взрослого человека от двух до четырех недель [Васильев. 2005, c.36; Судебная медицина. 2008, c.245.]. Напротив, при возникновении пороговой температуры активности (ниже 20оС) и при ограниченном доступе кислорода личинки практически сразу погибают. В связи с этим отметим, что в исследованном погребении кургана №45 куколки обнаружить не удалось. Поэтому можно полагать, что в данном случае биологический цикл развития мух прервался на стадии личинки в связи с возникшими неблагоприятными экологическими условиями (низкая температура, кислородное голодание).

Подводя итог сказанному, мы имеем основания предложить следующий алгоритм погребальной церемонии умершей жрицы в кургане №45. Она началась с рытья погребальной камеры, причем верхние горизонты палеопочвы (А1 – ВСса) в смешанном состоянии складировались полукольцом к югу от нее. С момента вскрытия почвообразующей породы (гор.С) она смешивалась до гомогенного состояния с материалом срезанного гор.А1. Из полученной почвенно-грунтовой смеси к востоку от могильной ямы была сооружена ритуальная площадка. Использование именно этих «строительных» материалов, на наш взгляд, можно объяснить следующими причинами. Во-первых, суглинистый гор.С являлся компонентом, «цементирующим» рыхлый и пылеватый материал гор.А1, обедненный илистой фракцией. Во-вторых, подобное сочетание почвенных горизонтов могло иметь и ритуальное назначение, символизируя соединение мира живущих людей (корнеобитаемый «живой» слой гор.А1) и мира умерших («мертвый» слой гор.С). Подготовка погребальной камеры и ритуальной площадки скорее всего заняла несколько дней. Затем на площадку был помещен деревянный настил с телом умершей и погребальным инвентарем для совершения поминальной церемонии. Мы полагаем, что ее голова, а также глиняный сосуд в ногах (для большей устойчивости) располагались на рыхлых грунтовых «подушках». За прошедшие дни труп был заселен мухами, причем за этот период из яиц образовались личинки, которые начали активное разрушение мягких тканей в благоприятных условиях окружающей среды с доступом кислорода и при температуре выше 20оС. Однако стадии куколки биологический цикл развития мух не достиг. Поэтому есть веские основания считать, что тело умершей находилось на открытом воздухе на ритуальной площадке не более двух недель, а затем настил с останками, которые в значительной степени или целиком были скелетированы, поместили в погребальную камеру. Но прежде имело место расчленение останков с отсечением головы (черепа), нескольких грудных позвонков и ступней ног с фалангами пальцев. Мы полагаем, что упомянутые части тела, а также некоторый погребальный инвентарь (плохо сохранившиеся фрагменты железных, серебряного и бронзового изделий, несколько золотых бляшек, «пешня», фрагменты деревянного и керамического сосудов) были размещены на деревянном перекрытии могильной ямы. Причем керамический сосуд, находившийся на настиле в ногах умершей на грунтовой «подушке», был расколот, а часть его обломков помещена на перекрытии. След от горшка в виде вмятины в грунте сохранился на дне могильной ямы. В данном случае вполне очевиден ответ на вопрос: зачем умершей «пища в дорогу», если ее лишили головы? Оставшаяся часть тела была прикрыта покрывалом, расшитым золотыми бляшками. Изложенные особенности процедуры захоронения подтверждаются нахождением на одном уровне в засыпи могильной ямы (примерно в 20-30 см от дна) перечисленных выше частей скелета и артефактов, скоплением in situ золотых бляшек на месте, где были бы расположены ступни, а также нахождением пупариев мух строго в границах деревянного настила. Что же касается последних. В условиях недостатка кислорода и низкой температуры (не более 10-15оС) личинки быстро погибли и цикл развития мух на этой стадии завершился. Заключительный этап погребального обряда – сооружение над могильной ямой насыпи. Учитывая различные размеры и степень оформленности почвенных монолитов, слагающих насыпь, мы полагаем, что ее сооружение заняло достаточно продолжительное время (вероятно, несколько недель), на протяжении которого влажность верхних горизонтов палеопочв постепенно понижалась. Это затрудняло процесс вырезания блоков и нарушало прочность их сложения. Наиболее четко монолитно-блочное строение насыпи выражено в профиле первой восточной и первой западной бровок, а также в северной и южной частях центральной бровки. Поэтому, по-видимому, сооружение насыпи началось сразу же после размещения на ритуальной площадке настила с умершей от периферии к центру. Центральная часть насыпи над могильной ямой оказалась сложенной из более высохшего и перемешанного почвенного-грунтового материала со сравнительно небольшими фрагментами гор.А1 и В1.

Таким образом, морфолого-химические свойства палеопочв, почвенно-архитектурные особенности курганной насыпи и весьма активная жизнедеятельность мух (это подтверждается обилием пупариев) свидетельствуют о том, что сооружение кургана №45 скорее всего происходило в первые недели мая в конце 1 – начале 2 вв. н.э. Между днем смерти жрицы и днем ее захоронения прошло не более двух недель.


^ СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ


Васильев. 2005. Васильев Ю.М. Деструкция органических веществ при двухактных погребениях // Вестник ДВО РАН.. №2.

Демкин, Гольева, Сергацков, Демкина, Райхль. 2001 Демкин В.А., Гольева А.А., Сергацков И.В., Демкина Т.С., Райхль С. Курганный могильник "Колобовка-3" (опыт комплексного археологического и естественно-научного изучения) // Донская археология.. №1-2.

^ Демкин, Демкина, Алексеев, Хомутова, и др. 2009.

Демкин В.А., Демкина Т.С., Алексеев А.О., Хомутова Т.Э., Золотарева Б.Н., Каширская Н.Н., Удальцов С.Н., Алексеева Т.В., Борисов А.В., Демкина Е.В., Журавлев А.Н. Палеопочвы и климат степей Нижнего Поволжья в I-IV вв. н.э. Пущино: ОНТИ ПНЦ РАН,

^ Демкин, Борисов, Удальцов. 2010. Демкин В.А., Борисов А.В.. Удальцов С.Н. Палеопочвы и климат юго-востока Среднерусской возвышенности в эпохи средней и поздней бронзы (XXV-XV вв. до н.э.) // Почвоведение. №1.

Демкин, Борисов, Демкина, и др. 2010. Демкин В.А., Борисов А.В., Демкина Т.С., Хомутова Т.Э., Золотарева Б.Н., Каширская Н.Н., Удальцов С.Н., Ельцов М.В. Волго-Донские степи в древности и средневековье (по материалам почвенно-археологических исследований). Пущино: SYNCHROBOOK.

^ Судебная медицина.2008. Под ред. В.Н.Крюкова. М.: Медицина.

Ильюков Л.С.

( г. Ростов-на-Дону)

Двухкамерные подбои раннесарматской культуры Нижнего Дона.


Погребальные памятники сарматской культурно-исторической общности на левобережье Нижнего Дона имели ряд особенностей. Одна из них состояла в том, что в этом регионе погребальная традиция раннесарматской культуры сохранялась дольше, чем … в Поволжье. Видимо, в салько-маныских степях при смене раннесарматской и среднесарматской культур не произошло резкой смены населения. Вещи, типичные для I в. до н.э. - I в. н.э. встречаются в погребениях, которые были устроены по погребальной традиции, характерной для раннесарматской культуре. Создается впечатление, что здесь раннесарматская культура сохраняла значительный консерватизм. По-видимому, в этих степях какое-то время она существовала даже в течение первого века нашей эры [Ильюков, Власкин. 1992, с.230; Ильюков. 1998, с.21,22]. Исследователи соглашаются, что раннесарматская культура в бассейне Дона не исчезает сразу, ее памятники прослеживаются на протяжении большей части I в. н.э. [ Глебов. 2010, с.27]. Однако механизм сосуществования ранне- и среднесарматской культур остается неизученным. Шлейф раннесарматских традиций оказался столь значительным, что в рамках раннесарматской культуры в междуречье Сала и Маныча по данным погребального инвентаря следует выделять два этапа в ее развитии: ранний II - I вв. до н .э. и поздний I в. до н.э. – I в. н.э. Предположение В.П. Глебова о том, что в бассейне Нижнего Дона одна из первых миграционных волн сарматов датируется IV - начале III вв. до н.э., вызывает возражения, поскольку погребальный обряд ее носителей существенно отличался от погребального обряда кочевников второй волны миграции, которая относилась ко II в. до н.э. – I в. н.э. [ Глебов. 2010, с.19-21]. Видимо, это обстоятельство заставило В.П. Глебова признать, что период IV - начало III вв. до н.э. «не может быть охарактеризован как раннесарматский» [ Глебов. 2010, с.21].

В раннесарматских курганах довольно часто погребения располагались под одной курганной насыпью по кругу, не нарушая друг друга, что свидетельствовало об их относительной одновременности. Это был один из отличительных признаков курганов этой культуры [Мошкова. 1989]. Очевидно, они были оставлены близкородственным населением [Скрипкин. 1982, с.89]. Конструкции могильных ям варьируют. А.С.Скрипкин сделал выборку из двух десятков курганов Поволжья, содержавших полторы сотни раннесарматских погребений. В ней оказались простые ямы прямоугольной формы, ямы с заплечиками, подбои, катакомбы и захоронения в насыпи. Им было отмечено сочетание в одной конструкции разных типов ям: простая яма и подбой, яма с заплечиками и подбой и простая яма и катакомба. В одном случае в этих погребениях были захоронены взрослые и дети, в других – разнополые взрослые. Он предположил, что в первом случае это были дети и родители, во втором –видимо, супруги или находящиеся в других степенях семейного родства взрослые [Скрипкин. 1982, с.90]. Он же отметил, что «форма могильной ямы может нести в себе ритуально-религиозную или социальную смысловую нагрузку, она характеризует какие-то внутренние особенности развития культуры данного общества и поэтому отражает его этническую специфику» [Скрипкин. 1982, с.93]. Однако, почему в одной могильной яме, в некоторых случаях сочетались две конструкций, которые обычно существовали самостоятельно?

Рассмотрим выборку из раннесарматских погребений из междуречья Сала и Маныча. В этом районе был отмечен тот же набор типов погребальных конструкций, что и в Поволжье [Ильюков, Власкин. 1992, с.170-185].

1). Могилы в виде простых ям, перекрытые плахами, или в виде простой ямы с уступом (уступами), на которые опирались плахи перекрытия (яма с заплечиками). Средняя глубина простой ямы в бассейне Сала и Маныча около 1,2 м, средняя глубина ямы до заплечиков около 1,35 м, а глубина ямы ниже заплечиков около 0,8 м [Ильюков, Власкин. 1992, с.172,173].

2). Могилы подбойного типа. Входная яма у дна имела в продольной стенке подбой. Обычно его дно было отделено ступенькой от дна входной ямы. Вход в подбой был загорожен плахами и рогожей. По пропорциям входная яма с подбоем слабо отличалась от простой ямы (отношение ширины к длине для простой ямы – 0.43, а для входной ямы, имевшей подбой, - 0,48) [Ильюков, Власкин. 1992, с.177].

3). В раннесарматской культуре редкими были катакомбы коридорного (дромосовидного) типа. По данным В.П.Глебова, в Нижнем Подонье среди раннесарматских погребений катакомбы составляют всего лишь около 1% [Глебов. 2010]. Обычно исследователи рассматривают их не как подбои, а как катакомбы коридорного типа. С одной стороны, их малочисленность, а с другой, их встречаемость в одной конструкции вместе с обычным подбоем позволяет такие конструкции рассматривать как «особую разновидность подбоя», тогда как в позднесарматское время подбои с зауженным устьем, по-видимому, являлись «особой разновидностью катакомб».

4). ^ Двухкамерные конструкции. В Сало-Маныском междуречье открыто всего 10 двухкамерных погребений раннесарматского времени. Обе подбойные камеры в одной могиле могли находиться в продольных стенках входной ямы, либо они были в одной ее поперечной стенке, либо в двух смежных стенках [Ильюков, Власкин. 1992, с.177-185, табл.3]. Аналогичные могильные ямы обнаружены в Поволжье: в Калиновке (курган 19 погр. 20) [Скрипкин. 1982, рис.3,2] и в Жутово (курган 27 погр. 5, 6) [Скрипкин. 1982, рис.3,2].

Наряду с духкамерными погребениями в бассейне Нижнего Дона известны двухярусные погребения (Подгорненский VI к.31 п.1; Попов к.50/18 п.10). В этих погребениях совершалось подзахоронения той же культуры к уже ранее совершенному. Отметим случай, когда захоронения были совершены одновременно в разных камерах, а иногда еще и во входной яме (Подгорненский VI курган 1 погр.8).

По-видимому, особое место занимали подбои «коридорного» типа с двумя камерами, расположенными в одной узкой стенке входной ямы. Связующим звеном между простым подбоем и подбоем «коридорного» типа являются могилы, в которых простой и «коридорный» подбои имели общую входную яму [Скрипкин. 1982, рис.3,1; Ильюков, Власкин. 1992, рис.23, 17]. В таких погребениях, судя по полевым наблюдениям, не было подзахоронений; оба захоронения было одновременными. В Подгорненском могильнике V в кургане 1 две рядом расположенные заплечиковые могилы соединялись между собой ритуальной ямой. Они рассматриваются в работе В.П.Глебова как единую конструкцию, он их относит к группе нетипичных раннесарматских погребений на территории Нижнего Подонья [Глебов. 2010]. Аналогичный комплекс из двух простых могил, связанных жертвенной ямой, был обнаружен в Первомайском VII могильнике [Мамонтов. Архив ИА РАН, р-I № 11313 ].

Судя по антропологическим определениям, выполненных Е.Ф.Батиевой, в двухкамерных подбоях находились захоронения либо мужчин (5 комплексов), либо женщин (1 комплекс), либо детей вместе с подростком (1 комплекс).

Судя по данным погребального обряда, вероятно, раннесарматское общество было потестарным, состоявшим из различных групп систем: возрастной, территориальной, линиджной (генеологической), кроме того, оно было расчленено по половозрастному принципу [Куббель. 1988; Эванс-Причард, 1985]. Возможно, у них был распространен обычай побратимства, согласно которому, помимо кровного родства, в кочевом обществе, имели место сакральные связи между людьми [Толстая С.М. 2002, с.367-369 ]. Греческий историк Ксенофонт приводит интересный сюжет об обычае гостеприимства в древнем мире. Согласно ему, спартанец Агесилай в знак гостеприимства получает от сына персидского сатрапа Фарнабаза дар в виде копья, а затем он снимает со своего коня две бляхи и отдает их в качестве ответного дара (Ксенофонт. Греческая история. IV,I, 39) [Ксенофонт. 1993 ]. По словам спартанца, между жителями различных греческих городов иногда заключались подобные союзы гостеприимства. У Лукиана описаны разные примеры гостеприимства. Токсарид восклицал: «Будем же друзьями и гостеприимцами: ты для меня здесь, в Элладе, я же для тебя … в Скифии» [Лукиан из Самосаты. Токсарид, или дружба. 63] Однако проследить такие следы гостеприимства крайне сложно [Ильюков. 2000, с. 134, 135].

Судя по археологическим источникам в раннесарматской культуре сало-манычских степей наиболее ярко был отражен принцип деления погребенных в системе возрастных групп и в системе половозрастной дифференциации. Особого внимания заслуживают курганы, в которых находились останки «сверстников» одного пола, объединенные одной насыпью [Ильюков, Власкин. 1992, с.182].

Двухкамерные подбои раннесарматской культуры, являясь редким типом погребальных сооружений. Вероятно, они предназначались для захоронений умерших, имевших не столько родственные отношения. В каких-то случаях (?), возможно, между людьми устанавливалась сакральную связь, которую переносили в «загробный мир», помещая умерших в разные погребальные камеры, но в одной могиле, с единым входом в нее. Возможно, между людьми устанавливалась связь, которая опиралась на принцип гостепреимства между ними. В этих случаях умерших помещали в разные погребальные камеры, имевших один вход, одну входную яму. В них оба погребенных, вероятно, имели самостоятельный путь в «загробный мир», для этого они находились в «самостоятельных погребальных камерах», и в тоже время, между ними была какая-то «сакральная связь».


Литература

Глебов. 2010. Глебов. В.П. Раннесарматская культура Нижнего Подонья II - I вв. до н.э. // Автореферат дис. … канд. ист. наук. М.


Ильюков, Власкин. 1992. Ильюков Л.С., Власкин М.В. Сарматы междуречья Сала и Маныча. Ростов-на-Дону.

Ильюков. 1992. Ильюков Л.С. Кочевники междуречья Сала и Маныча II в. до н.э. - II в. н.э. (по материалам курганных могильников близ хут.Нового) // Автореферат дис. … канд. ист.наук. Воронеж.

Ильюков. 2000. Ильюков Л.С. Два серебряных фалара из Новочеркасского музея истории донского казачества // Донская археология, № 3-4.

Ксенофонт. 1993. Ксенофонт. Греческая история. Санкт-Петербург.

Куббель. 1979. Куббель Л.Е. Очерки потестарно-политической этнографии. М.

Мамонтов. 1986. Мамонтов В.И.. Отчет о работе Поволжского отряда ЛОИА АН СССР в Донской экспедиции ВГПИ за 1986 год // Архив ИА РАН р-I № 11313.

Мошкова. 1989. Мошкова М.Г. Пути и особенности развития савромато-сарматской культурно-исторической общности // Научный доклад, представленный в качестве диссертации на соискание ученой степени доктора исторических наук. М.

Скрипкин. 1982. Скрипкин А.С. Этнические проблемы сарматской культуры // Вопросы древней и средневековой истории Южного Урала. Уфа.

^ Лукиан из Самосаты. 1991. Лукиан из Самосаты. Токсарид, или дружба //Избранная проза. М.

Толстая. 2002. Толстая С.М. Побратимство // Славянская мифология. М.

Эванс-Причард. 1985. Эванс-Причард Э.Э. Нуэры. М.

Е.А. Коробкова

(Волгоград)

^ Половозрастные особенности погребального обряда поздних сарматов (по материалам могильников Есауловского Аксая).


Особенность археологической науки заключается, прежде всего, в специфичности ее источниковой базы. Основным, а зачастую и единственным источником по истории многих древних обществ являются погребальные комплексы. Именно на них опираются исследователи, разрабатывая культурно-хронологический построения, выявляя политические и экономические связи, определяя социальную структуру и другие аспекты жизни бесписьменных обществ, при этом оставляя в стороне изначальный смысл своего источника – ритуальное действие.

Именно ритуал обуславливал определенный тип захоронения, вещевой комплекс и многое другое, и связан он не только с общемифологическими представлениями и племенными обрядами, но и с родовыми обычаями, половозрастным и социальным положением и даже с местом и способом смерти человека. И если скоррелировать погребальную обрядность со способом, местом смерти или прижизненным социальным статусом весьма проблематично, то выявить половозрастные особенности погребального обряда населения небольшой территории, относящиеся к определенной эпохе, вполне возможно.

Для исследования были выбраны памятники позднесарматского времени Есауловского Аксая. В настоящее время на данной территории обнаружено чуть более 100 погребальных комплексов позднесарматского времени, правда, большинство из них разграблены и не все имеют половозрастные определения.

Половозрастные определения были сделаны для 79 погребенных12 55 погребений были отнесены к мужским, 22 к женским и только два являлись детскими.

Как для мужских, так и для женских погребений характерны признаки общие для погребального обряда позднесарматского времени (индивидуальная насыпь, погребение в центре кургана, форма могильной ямы, поза погребенного, основной набор погребального инвентаря и его расположение в верхней части тела погребенного, в основном в области головы). Но есть и различия между этими группами.

Так, в насыпях мужских курганов присутствуют кости лошади (4 случая), в женских же они не обнаружены. Разброс форм могильных ям больше в мужской выборке, но, как и в женской, «предпочтение» отдается узкой яме с подбоем в западной стенке (63,6% женских и 44,2 % мужских могил устроены по этому способу), вторыми по «популярности» являются подквадратные и широкие прямоугольные ямы, встречающиеся в равной пропорции в обеих группах, но диагональное положение погребенного преобладает в женской группе (21%).

Разнится в этих двух группах и возраст дожития, большинство женщин похоронены в возрасте от 25 до 45 лет (57,8%), в то время как мужчины в возрасте от 45 лет и старше (50,9%) с преобладанием стариков (15 случаев). Деформация черепа, являющаяся основной черной позднесарматской эпохи, чаще встречается у женщин (77,2 %) чем у мужчин (52,7%).

Ориентировка головы данной группы на указанной территории отличается от классической, так как большинство погребенных уложены головой на юг, что характерно в равных пропорциях, как для мужских, так и для женских погребений (42,8 % и 40 % соответственно).

«Ритуальные» вещества чаще встречаются в женских нежели в мужских погребениях, при этом существует отличие и по их составу, так у женщин чаще всего был обнаружен кусок мела, не встречающийся в мужских захоронениях, и наоборот кремень (19,3%) и ярозит (12,7%) часто встречаемые в могилах мужчин в женском погребении встречен лишь однажды.

Наиболее распространенным жертвенным животным в позднесарматское время, как и в предыдущие эпохи, была овца, и погребальные комплексы Есауловского Аксая в этом плане не являются исключением. Но, если в женских погребениях овца является единственным жертвенным животным (кости других видов зафиксированы лишь однажды), то в мужских погребениях набор жертвенной пищи разнообразнее. Кроме костей овцы в их погребениях зафиксированы также остатки лошади, КРС и птицы. В целом мужских погребений с останками жертвенных животных, пусть и не значительно, но все же больше чем женских. Различается и часть туши помещаемая в могилу, так, если в мужских погребениях чаще встречаются кости задней ноги и таза (55%), то в женских – просто ноги. Однолезвийные ножи, которые, по-видимому, правильнее связывать с животной жертвой, так как более 50% ножей и их обломков зафиксировано среди костей животных, чаще встречаются в мужских погребениях.

Количество посуды в мужских и женских погребениях вполне сопоставимо. В среднем на каждое из погребений приходится по два сосуда, но вот состав ее разный, в женских погребениях хоть и не значительно преобладают горшки, обнаруженные в 81,8 % погребений, в мужских погребениях они встречены в 61,8 % погребений, и, наоборот, в мужских погребениях чаще чем в женских встречаются миски (34, 5% погребений). При этом в женских погребениях преобладает лепная, а в мужских кружальная керамика.

Как и ожидалось в мужских погребениях, хоть и не часто, встречены различные типы вооружения, не обнаруженные в женских погребениях (кроме одного случая находки в женском погребении кинжала), а вот пряслица которые обычно считают атрибутом женского погребения (45,4 %) встречаются и в мужских погребениях (три случая).

Зеркало чаще встречается в женских, нежели в мужских погребениях (40,9% и 3,6% соответственно), как и различные категории украшений, которые более свойственны женским погребениям. Они встречены практически во всех захоронениях женщин, в то время как в 47% мужских погребений какие либо типы украшений не были зафиксированы вовсе, но вот разделить украшения на чисто мужские и женские на представляется возможным.

Погребальный обряд различных возрастных групп в целом повторяет общие обрядовые черты и различается лишь в отдельных моментах.

В группе зафиксировано лишь два детских погребения (2 и 6 лет). Оба ребенка захоронены вместе со взрослыми (ребенок двух лет с мужчиной, а шестилетний ребенок - с женщиной) и уложены слева от них. Вещевой набор, который можно соотнести с детьми, не богат. В одном случае это зеркальце-подвеска и бусы, в другом небольшой лепной горшочек.

В погребальных комплексах, где возраст погребенных старше 60 лет, не зафиксированы следы тризны в насыпях курганов. Следует отметить, что именно эта возрастная группа в большей степени отличается от основного обряда. Так если для всех возрастных групп основным типом могильного сооружения является подбой в западной стенке, составляющий от 50 до 78% могильных конструкций в каждой возрастной группе, то погребения стариков чаще сделаны в узких прямоугольных ямах. В этой группе большинство умерших уложены головой на север, в то время как в других возрастных группах преобладает южная ориентировка погребенных. Такая же тенденция характерна и для возрастной группы от 35 до 45 лет.

Погребения взрослых от 25 до 35 лет так же выделяются из общего погребального обряда, именно в этой группе чаще, чем в других встречаются «ритуальные» вещества, обнаруженные в 57,1 % погребений, зеркала (21,4%), миски (42,8%) и мечи (42,8%).

Таким образом, половозрастные группы позднесарматского времени Есауловского Аксая обнаруживают как ряд общих черт с погребальной обрядностью позднесарматкой эпохи, так и ряд существенных отличий, выделяющих этот район.

Как уже отмечалось, в этой группе, как и во всей позднесарматской культуре, наблюдается явный перекос в «пользу» мужских захоронений, и практически полное отсутствие детских погребений, а так же высокий возраст дожития (Балабанова, 2000), что вряд ли отражает реальную демографическую картину, а может свидетельствовать лишь об особенностях погребального обряда позднесарматского населения, при котором под курганами погребались не все члены общества. Вполне возможно, что для отдельных групп, в том числе и половозрастных, существовали другие места погребений.

Характер и особенности погребального обряда, обусловленные полом и возрастом умершего известны во многих культурах.

Так, например, у русских существовало понятие «заложных покойников», ярко выражавшееся в погребальных обрядах. Заложных покойников не хоронили в земле, а бросали либо в убогие дома, либо в водоемы со стоячей водой [Зеленин. 1994. c. 247, 261]. При этом к заложным покойным относились не только люди умершие неестественной смертью, но и женщины умершие при родах.

Киргизы не справляют поминки ни по женщине, ни по детям [Фиельструп. 2002, c. 171], что, по-видимому, является отголоском иного погребального обряда для этих половозрастных групп, существовавшем у киргизов до принятия ислама.

В Нартском эпосе, в сказании «Сын Албега, маленький Тотраз» говорится о том, что не мог Тотраз получить свою могилу на Нартском кладбище, погибнув бесславно [Нарты. 1989, с. 388].

У осетин еще в конце XIX в. был зафиксирован обычай дотрагивания до груди женщины означающий усыновление чужого человека. Так, если убит единственный сын матери, то молодой убийца бежит с кинжалом к матери убитого и принуждает ее подать ему грудь. Во время этого насильственного требования родственники требуют кровной мести. Решение предоставляется матери. Если же все же убийцу лишают жизни, она теряет этим самым двух сыновей. Женщины, зачастую сами подавали грудь убийце, ведь если они лишаются сыновей, то их продают или держат как рабынь в семье [Штедер. 1967, c. 33], а значит и место на родовом кладбище они получить не могут.

Алтайцы хоронили (хотя и не всегда) на деревьях умерших девушек и людей, погибших от удара молнии. Таких покойников поднимали на деревья с помощью веревок, привязывали к ветвям или устраивали в сидячем положении [Ситнянский. 2001. c. 175].

Но чаще всего «иные» способы погребения применялись по отношению к детям.

Так, захчины, одна из групп ойратов, клали умершего ребенка в мешочек из выделанной шкуры, который, приторачивали с правой, неправильной стороны седла. Привязывали торочными ремешками, делая легко развязывающийся узел. Когда ехали, то всадник, не оборачиваясь, тянул узел и сбрасывал мешочек с телом ребенка. Этот способ похорон назывался «гээх» («потерять») [Мэнас. 1992, c. 124]. Алтайские телеуты детские трупы вешали на деревьях [Ситнянский. 2001, c. 175].

Такие случаи детской погребальной обрядности, по-видимому, были связаны с тем, что ребенок еще не успел пройти обряд инициации, а, следовательно, не принадлежал еще данному обществу и этому миру. Одним из таких обрядов перехода и связывания ребенка с этим миром является наречение имени или узнавания истинного имени ребенка. Причем в разных культурах время наречения имени колеблется от нескольких дней после рождения (например, крещение) до нескольких лет (наречение после обряда инициации и вступлении во взрослую жизнь).

Так, например, у кетов ребенку до года (точнее, до появления зубов) не дают имени, он считается принадлежащим небесному миру (в случае смерти его хоронят на дереве, а не в земле), такой же обычай зафиксирован у тибетцев [Итс. 1991, c.129].

Объяснялся иной обряд захоронения детей тем, что не имеющий имени младенец не может поминаться.

Так, в некоторых русских селах вплоть до начала XX века, детей закапывали под порогом избы, теперь крестьяне объясняют этот обычай в христианском духе: они говорят, что священник, идя со крестом, переступает порог и тем самым сообщает освящение душе некрещеного младенца [Афанасьев. 1995, c. 84].

Похожее объяснение существует и в Нартском эпосе. Был у Урызмага безымянный сын, умерший в малолетстве и никто не поминал его, так как не было у него имени. [Нарты. 1989, c. 463].

По-видимому, погребение детей вместе со взрослыми может быть связано с тем, что ребенок не получил еще имя, и поминки справляли по взрослому с которым он был захоронен, а тем самым поминался и ребенок.

Проведенный анализ погребального обряда позднесарматской культуры Есауловского Аксая по половому признаку показал, что группа мужских и женских погребений весьма однородна, в ней практически невозможно выделить специфические признаки свойственные только мужским или женским погребениям или наиболее характерные для них. Кроме, пожалуй, наличия в мужских погребениях оружия и удил, встречаемых, правда, не часто, и отсутствующих в женских погребениях, а также некоторых типов «ритуальных» веществ и видов жертвенных животных. Здесь, правда, надо отметить, что в обеих выборках значительный процент (30%) занимают так называемые погребения «переходного» типа, в которых сохраняются погребальные традиции предыдущего периода. Практически все эти погребения датируются второй половиной II в. и при их исключении из выборки погребальный обряд этих двух групп становится более структурированным. И в каждой группе выделяются свои специфические особенности. Четкое структурирование погребального обряда, как в общих, так и в половозрастных группах Есауловского Аксая, начиная с III в. н.э. свидетельствует о культурной однородности группы. Но малочисленность этих выборок не позволяет говорить о репрезентативности таких данных.


Список литературы

Афанасьев. 1995. Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу: Опыт сравнительного изучения славянских преданий и верований в связи с мифическими сказаниями других родственных народов. Т. 3. М.

Балабанова. 2000. Балабанова М.А. Демография поздних сарматов // Нижневолжский археологический вестник. Вып. 3. Волгоград. Зеленин. 1991.Зеленин Д.К. Избранные труды. Статьи по духовной культуре 1901 – 1913. М.

Итс.1991. Итс Р.Ф. Введение в этнографию. М.,

Мэнас. 1992. Мэнас Г. Материалы по традиционной похоронной обрядности захчинов МНР конца XIX — начала XX в. // Традиционная обрядность монгольских народов. Новосибирск.

Нарты. 1989. Нарты. Осетинский героический эпос. Кн. 2. М..

Ситнянский. 2001. Ситнянский Г.Ю. О происхождении древнего киргизсого погребального обряда // Среднеазиатский этнографический сборник. Выпуск IV. М.

Фиельструп. 2002. Фиельструп Ф.А. Из обрядовой жизни киргизов начала XX века. М.

Штедер. 1967. Штедер. Дневник путешествия из пограничной крепости Моздок во внутренние местности Кавказа, предпринятого в 1781 году // Осетины глазами русских и иностранных путешественников. М.

^ Краева Л.А.

( Оренбург)

Керамика в погребальном обряде ранних кочевников Южного Приуралья VI-I вв. до н.э.13

Керамическая посуда у многих народов активно эксплуатировалась в быту, а также всегда использовалась в похоронной церемонии и других религиозных обрядах. Во многих мифах глина считается материалом, из которого были созданы первые люди на Земле, горшки представляют собой живительную силу, воплощенную в воде, часто содержащейся в этих сосудах, а "принимающая" полость глиняной емкости символизирует утробу матери и Мать-Землю.

Все важные моменты жизни могут сопровождаться глиняными принадлежностями – от рождения и омовения ребенка до обмывания усопших. Предметы, которые помещались в могилы, чтобы умерший мог использовать их в следующей жизни, включали керамику [Сентенс. 2005, c. 200-205].

Керамика ранних кочевников Южного Приуралья VI-I вв. до н.э. является самой массовой категорией погребального инвентаря.

Исследование технологии изготовления данной керамики (263 сосуда) (рис. 1), производимое по методике А.А. Бобринского, позволило затронуть проблему роли керамики в погребальном обряде ранних кочевников на качественно ином уровне. Методика анализа посуды базируется на бинокулярной микроскопии, физическом моделировании, сравнительном анализе по эталонным сериям и трасологии [Бобринский. 1978; 1999; Краева. 2008].

В одно погребение на протяжении VI-I вв. до н.э. ранние кочевники помещали от одного до четырех сосудов, но обычно ставился только один сосуд. Количество сосудов не зависело от числа погребенных.

Посуду ставили не в каждое захоронение, чаще всего ее помещали в погребения женщин и детей, однако жесткой взаимосвязи с полом погребенного все же не прослеживается. Какая-либо связь между размещением посуды и формой могильной ямы также не обнаружена.

Посуда сопровождала не только человеческие захоронения, но и погребения животных. Так в могильнике Шумаево II лепной сосуд был помещен в погребение козы (к. 9 п. 7), похороненной по человеческому обряду [Моргунова и др.2003, pис. 81, 1-2] (рис. 2, 1).

Известны местонахождения керамики на деревянном перекрытии могилы, а также в насыпи кургана или могилы, что связано с ритуальным кормлением духов и тризной. Наибольший процент составляет посуда, поставленная в погребения в качестве приношения усопшему, в чем проявляется любовь и забота о близких, в частности, об их жизни после смерти [Сентенс. 2005, с. 204].

Наиболее часто встречается помещение целых сосудов, реже фрагментов или разбитых в ходе погребальной церемонии горшков.

Наблюдается определенный стандарт в местоположении керамики в погребении: Посуду ставили: 1) за головой; 2) в ногах; 3) у таза; 4) у руки. Чаще всего размещали керамику в ногах или за головой покойного. По мнению В.А. Демкина и Я.Г. Рыскова, местоположение керамики могло быть связано с содержимым сосудов. Полученные исследователями данные по материалам левобережного Илека показывают, что в 80 % сарматских погребений прослеживается закономерность: сосуды с водой расположены у головы, с кашей или бульоном – в ногах, а в погребениях, где имеется лишь один сосуд с водой, как правило, отмечается присутствие и костей животных [Демкин, Рысков. 1994, с. 78-79].

Как и при использовании, сосуды устанавливались в погребение на дно. Необычное исключение составляют два сосуда котловидной формы высотой 29,6-34,3 см из могильника Шумаево I (к. 4 п. 1), которые были обнаружены в заполнении могилы в перевернутом состоянии плотно прижатыми друг к другу [Моргунова и др., 2003, c. 30, pис. 20, 2, 4].

Очень важным представляется вопрос: могла ли посуда изготавливаться специально для погребальной церемонии или в могилы помещалась только посуда, используемая в быту.

К сожалению, четкие критерии, помогающие ответить на этот вопрос, пока выделить сложно. К косвенным признакам бытового использования посуды можно отнести: 1) наличие нагара на внутренних и внешних стенках сосудов; 2) следы ремонта; 3) старые сколы керамики с завальцованными краями (отбитые ручки, края сосудов и т.д.); 4) следы потертости, бытовая полировка; 5) цветовые изменения поверхностей сосуда и слоев излома черепка. Однако исследователям надо быть предельно осторожными с однозначной интерпретацией даже этих внешне выглядящих безусловными признаков. Остановимся на некоторых их них.

Большинство сарматской керамики имеет следы нагаров и копоти. Но не всегда они могут быть связаны с варкой пищи, так как в ряде случаев, как показывают экспериментальные работы, такие следы могут образовываться при обжиге посуды. Для того чтобы говорить о пищевом происхождении нагаров необходимо специальное их изучение.

Особой толщиной нагаров выделялись сосуды из могильников Шумаево II (к. 9 п. 4 с. 1) (рис. 2, 2), Прохоровка I (к. 4 п. 2 с. 2 ) (рис. 2, 3), Покровка II (к. 8 п. 10 с. 2) (рис. 2, 4) [Моргунова и др. 2003, c. 129, pис. 83, 2; Краева, в печати, pис. 1, 3; Курганы левобережного Илека. 1995, c. 38-39, pис. 61, 2]. Сосуды из данных захоронений имели небольшие размеры (13,5 см; 10,7 см; 9,5 см), внутренние их поверхности были покрыты толстым слоем нагара толщиной 3-4 мм, а внутрь помещены камни или фрагменты керамики. По определению А.А. Гольевой, в шумаевском сосуде сжигались веточки и травы, но не конопля, а приготовление или хранение в нем какой либо пищи исключено. Сосуд также мог быть приспособлен для освещения при погребальной церемонии [Моргунова и др. 2003, c. 218]. Видимо все эти сосуды использовались в каких-то сходных ритуальных церемониях, что сближает их по функциональному назначению с курильницами, хотя по форме они ничем не отличаются от обычных сосудов.

Наиболее полному исследованию такой категории сарматской керамики как курильницы была посвящена специальная работа К.Ф. Смирнова "Курильницы и туалетные сосудики Азиатской Сарматии". В ней он изложил свои взгляды на функциональное назначение, типологию, происхождение и хронологию этих предметов. Курильницы и туалетные сосудики рассматривались в единой классификации, а функциональное назначение этих сосудиков в пределах одного типа определялось условно по их общему сходству между собой. Сосудики, имеющие следы действия огня, относились автором к курильницам, в которых воскуривались ароматические вещества богам и предкам. Помещение красящих веществ рядом или внутри отдельных курильниц служило основанием отнесения их к туалетным сосудикам для хранения косметических средств [Смирнов. 1973, с. 166-179]. К сожалению, как уже отмечалось выше, визуальная интерпретация нагара не всегда может быть корректной. Наряду с "классическими" курильницами, которые выделяются своеобразными формами, вполне могли быть использованы в ритуалах с огнем и простые сосуды (Шумаево II к. 9 п. 4 с. 1; Прохоровка I к. 4 п. 2 с. 2; Покровка II к. 8 п. 10 с. 2) (рис. 2, 2-4). Примечательно, что во всех этих сосудах помимо толстого слоя нагара находились камни, "тальковые молоточки" или обточенные днища сосудов, что также подтверждает их особое использование в ритуалах. Однако, на наш взгляд, описание такой посуды должно производиться по алгоритму описания обычного сосуда, и только при достаточно веской аргументации высказываться мнение об использовании его в качестве курильницы, чтобы не вносить путаницу в терминологию.

Интересное использование керамики в обрядовой церемонии, связанной с огнем, зафиксировано в могильнике Бердянка V (к. 5 п. 3). В катакомбе на столике, сложенном из угля и гумуса, вместе с обожженными камнями и мелом находился небольшой сосудик со следами маслянистого вещества на внешней и внутренней поверхностях. Рядом с ним лежала перевернутая вверх дном миска (рис. 2, 5) со следами в виде темно-коричневых “звездочек” на внутренней и частично на внешней поверхностях [Моргунова, Мещеряков. 1999, c. 129; Краева. 2000, pис. 1, 3, 4-5]. Как свидетельствуют проведенные эксперименты, такие следы могли образоваться в результате целенаправленного разбрызгивания маслянистого вещества.

Технологический анализ показал, что при изготовлении курильниц IV-I вв. до н.э. были зафиксированы в основном более архаичные навыки, характерные для гончарства савроматского периода. Это преобладание рецептов из ожелезненной «тощей» глины, ила и глиноподобного сырья с добавлением органических добавок и шамота; отсутствие выбивания при формообразовании; заглаживание пальцами. Только в формовочных массах курильницы из Линевского одиночного кургана (п. 3) (рис. 2, 6) и сосудов редких форм (КМ Филипповка к. 7, КМ Акоба II к. 1 п. 3) была зафиксирована примесь шерсти [Пшеничнюк. 1988, c. 17, pис. 106; Мещеряков. 1996, c. 48, pис. 5, 5; Краева, Моргунова. 2007, c. 201-203; Краева. 2009. c. 198, pис. 1, 17-19]. Видимо, примесь шерсти имела культовое назначение и подчеркивала связь животных с этими ритуальными сосудами.

Комплексный подход в изучении керамики позволил сделать предположение о функциональном назначении сосуда редкой формы из могильника Акоба II (к. 1 п. 3) [Краева. 2006, c. 197-201]. Сосуд имитировал форму вымени козы. Сосуды в форме вымени известны у разных скотоводческих народов (алтайцы, киргизы, башкиры, арауканы). Их можно разделить на две группы: 1) сосуды, изготовленные непосредственно из вымени животных сосуды, имитирующие вымя животных, изготовленные из камня, дерева и керамики [Зиберт. 1953, c. 93-97, pис. 1-3, 5-6; Руденко. 1955, c. 141-143]; 2). Именно ко второй группе относится сосуд из могильника Акоба II (рис. 2, 7), а также сосуд из КМ Филипповка I (к. 7), имитирующий кобылье вымя (рис. 2, 8).

Вполне возможно, что данные предметы могли использоваться в качестве емкости для выжимания творога или даже священной Сомы, так называемого "вымени Сомы", упоминаемого в Ригведе [Федоров. 2001, c. 32]. Однако наблюдения под микроскопом за следами на сосуде позволили выдвинуть альтернативную гипотезу его использования. Внешняя поверхность акобинского сосуда была сильно повреждена отслоившимися участками. Наряду с "выколами", образовавшимися в результате обжига, отдельные поврежденные участки связаны с бытовым использованием сосуда. Сходные следы повреждения внешних поверхностей зафиксированы нами на курильницах с одним боковым отверстием, они возникают в ходе бытового использования керамики под частым воздействием огня (рис. 2, 9). Очень тонкий слой нагара фиксировался на таких участках на высоте 1-1,5 см от края устья на внешней поверхности, а также по срезу венчика сосуда. На внутренней поверхности слой нагара читался лучше и проходил по кругу полосой шириной 1-1,5 см от края устья. Следы от нагара аналогичной толщины были зафиксированы на внутренней поверхности сквозных отверстий «выступов-ножек». Учитывая, что сосуд имел только две неустойчивые ножки и расположение нагара, можно предположить, что он ставился в перевернутом положении на какое-то горящее вещество, дым от которого выходил из отверстий "ножек-сосков". В таком случае, по всей видимости, мы имеем дело с предметом, используемым в ритуальных целях. Косвенно подтверждает эту гипотезу и абстрактный орнамент на сосудике, напоминающий взвивающиеся языки пламени.

По данным исследователей известно, что кочевникам были знакомы такие достаточно сложные технологии, как курение конопли, при котором они использовали целый комплекс оборудования [Очир-Горяева. 2004, c. 173]. По сообщению И. Идеса и А. Бранда для курения приобские остяки пользуются каменным сосудом, куда они втыкают специально сделанный для этого чубук. Набрав немного воды в рот, они могут в два или три вдоха выкурить целую трубку. Дым они вдыхают в себя и потом падают на землю и лежат по полчаса без сознания, как мертвые, с закатившимися глазами и дрожью в руках и ногах [Идес, Бранд. 1967, c. 103]. В Азербайджане известен процесс курения с помощью полых палочек, вставленных в наполненный дымом от пахучих трав мешок.

В исследованной выборке керамики 15 % сосудов имели следы ремонта. Традиция ремонта посуды имеет давние корни. Она широко известна на территории Южного Приуралья и других регионов у различных народов в эпоху неолита, энеолита и бронзы [Гутков. 2000, c. 179]. Следы ремонта на исследуемой керамической посуде ранних кочевников VI-I вв. до н.э. представлены в виде просверленных сквозных отверстий, располагающихся обычно парами по краям трещин. Количество отверстий варьирует от 2-х до 22-х. Сосуд с наибольшим количеством отверстий (22) для ремонта был исследован в могильнике Шумаево I (к. 4 п. 1 с. 1) [Моргунова и др.2003, c. 30, pис. 20, 2]. Отверстия на отремонтированной посуде имеют, как правило, круглую форму. Высверливание их производилось твердым предметом в основном с внешней стороны сосуда обычными круговыми движениями, о чем свидетельствуют концентрические полосы и штрихи на внутренних поверхностях отверстий. Наличие специальных скоб, скрепляющих эти отверстия, как, например, в позднем бронзовом веке, очень редкое явление. Примером может служить ремонт сосуда из могильника Прохоровка I (к. "Б" п. 1), у которого верхняя часть венчика была прикреплена с помощью бронзовой проволоки, продетой через просверленные сквозные отверстия [Яблонский, Мещеряков. 2008, c. 185, pис. 9, 6].

Видимо, обычно отверстия для ремонта соединялись шнурами из органических материалов растительного или животного происхождения (кожа, ткань и т.д.), которые не сохраняются. Корни такой традиции видятся в широком использовании кочевниками сшитой кожаной посуды.

Примером активного бытового использования служит кувшин из погребения 4 одиночного кургана у с. Благославенка [Краева, Мещеряков, Моргунова. 2000, c. 188, pис. 4, 1] (рис. 2, 10). В результате исследования было выявлено несколько признаков его хозяйственного использования, прежде чем он попал в могилу. Ручка и венчик этого кувшина были отбиты в древности и поверхности сколов завальцованы, в средней части тулова и по горлу располагались сквозные отверстия для ремонта. Нижняя часть сосуда имела блестящую поверхность в результате полировки мягким материалом после обжига в ходе бытового использования. По этнографическим данным известно, что женщины-гуцулки Карпат наводили на свою глиняную посуду "глянец" после варки пищи мягким материалом типа замши или ветошью, в результате чего она становилась блестящей14.

Кроме того, как показал проведенный эксперимент по выявлению низкотемпературного обжига, благославенский сосуд был обожжен при температурах ниже 450°С [Бобринский. 1989, c. 20-23]. При помещении образца в воду из его формовочной массы можно было скатать жгутик, следовательно, сосуд мог использоваться только для хранения сыпучих продуктов, а не для жидкости.

Не исключено также, что в ряде случаев посуду специально изготавливали для погребальной церемонии. Так сосуд из могильника Прохоровка I (к. "б" п. 6) (рис. 2, 11) не имел нагара, был сформован крайне небрежно из плохо промешанной формовочной массы глина+шамот+навоз, имел грубые естественные железистые включения в исходном пластичном сырье (размерами до 1 см) и слабое соединение между строительными элементами. Он был подвергнут кратковременному воздействию температур менее 450ºС, о чем свидетельствует проверка на низкотемпературный обжиг: фрагмент при пребывании в воде в течение 1 минуты превратился в глинистую массу из которой можно было скатать жгутик [Краева, в печати, pис. 3, 1].

Косвенные признаки, указывающие на специальное изготовление керамических предметов для религиозной церемонии, были зафиксированы в захоронении рубежа VI-V вв. до н.э. у с. Пятилетка [Краева, Богданов. 2000, c. 168-171, pис. 2-3]. В погребении "женщины-жрицы" наряду с другими предметами культа были найдены сосуд (рис. 2, 12) и коническое пряслице. Эти керамические вещи имели схожую орнаментацию из пиктограмм и знаков, а также были изготовлены из аналогичного исходного пластичного сырья и общего состава формовочной массы (глина+шамот+органический раствор), нагар внутри сосуда отсутствовал.

Таким образом, керамика у ранних кочевников VI-I вв. до н.э. имела многофункциональное назначение. Она активно использовалась как в хозяйстве, так и в религиозных церемониях. В могилы могли помещать специально подготовленные для обряда погребения сосуды, а также уже использованную в быту посуду, в том числе реставрированную.

^ СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

Бобринский. 1978. Бобринский А.А. Гончарство Восточной Европы. М.

Бобринский. 1989. Бобринский А.А. К методике изучения обжига керамики // Первая кубанская археологическая конференция. Тезисы докл. Краснодар.

Бобринский. 1999. Бобринский А.А. Гончарная технология как объект историко-культурного изучения // Актуальные проблемы изучения древнего гончарства. Самара.

Гутков. 2000. Гутков А.И. О традиции ремонта глиняной посуды // Археологический источник и моделирование древних технологий. Челябинск.

^ Демкин, Рысков. 1994. Демкин В.А., Рысков Я.Г. Реконструкция погребальной пищи в курганных захоронениях бронзового и раннежелезного веков // Курганы левобережного Илека. Вып. 2. М.

Зиберт Э.В. 1953. Зиберт Э.В. Сосуды из коровьего вымени в коллекциях Музея антропологии и этнографии Академии Наук СССР // Сборник Музея антропологии и этнографии. Т. XIV. М.-Л.


Идес, Бранд. 1967. Идес И., Бранд А. Записки о русском посольстве в Китае (1692–1695). М.

Курганы. 1995. Курганы левобережного Илека. М. Вып. 3.

Краева. 2000. Краева Л.А. Технология изготовления керамики из "прохоровских" погребений на р. Бердянка // Раннесарматская культура: формирование, развитие, хронология. Вып. 2. Самара.


Краева. 2003. Краева Л.А. Технико-технологическое исследование керамики из сарматских погребений Шумаевских курганов // Шумаевские курганы. Оренбург.

Краева. 2006. Краева Л.А. Сарматский ритуальный сосуд из второго курганного могильника у с. Акоба // Известия Самарского научного центра Российской академии наук. Спец. вып.: Актуальные проблемы истории и археологии. Самара.

Краева. 2008. Краева Л.А. Гончарство ранних кочевников Южного Приуралья в VI-I вв. до н.э.: Автореф. дис. …канд. ист. наук. М.

Краева. 2009. Краева Л.А. Технология изготовления керамики ранних кочевников Южного Приуралья в IV-I вв. до н.э. // Нижневолжский археологический вестник. Вып. 10. Волгоград.

^ Краева. (в печати). Краева Л.А. Технология изготовления лепной керамики из могильника Прохоровка 1 // Прохоровка: у истоков сарматской археологии.

Краева, Богданов. 2000. Краева Л.А., Богданов С.В. Сарматские погребения могильника у с. Пятилетка // Археологические памятники Оренбуржья. Вып. IV.Оренбург.

^ Краева, Мещеряков, Моргунова. 2000. Краева Л.А., Мещеряков Д.В., Моргунова Н.Л. Одиночный курган у с. Благославенка // Археологические памятники Оренбуржья. Вып. IV. Оренбург.

^ Краева Л.А., Моргунова. 2007. Краева Л.А., Моргунова Н.Л. Сарматский курганный могильник Акоба II в Оренбургской области // Материалы XVII Уральского археологического совещания. Екатеринбург.

Мещеряков. 1996. Мещеряков Д.В. Впускные погребения сарматской культуры в курганах на р. Илек // Археологические памятники Оренбуржья. Вып. 1. Оренбург.

Моргунова, Мещеряков. 1999. Моргунова Н.Л., Мещеряков Д.В. «Прохоровские» погребения V Бердянского могильника // Археологические памятники Оренбуржья. Вып. 3. Оренбург,

Моргунова, Гольева, Краева, Мещеряков, Турецкий, Халяпин, Хохлова. 2003. Моргунова Н.Л., Гольева А.А., Краева Л.А., Мещеряков Д.В., Турецкий М.А., Халяпин М.В., Хохлова О.С. Шумаевские курганы. Оренбург.

Очир-Горяева. 2004. Очир-Горяева М. О возможном назначении парных бронзовых котлов у кочевников раннего железного века Евразии // Археологические памятники раннего железного века юга России. М.

Пшеничнюк. 1987. Пшеничнюк А.Х. Отчет о раскопках Филипповских курганов в Илекском районе Оренбургской области в 1987 году. // Архив ИА РАН.
^

Руденко. 1955. Руденко С.И. Башкиры. Историко-этнографические очерки. М.-Л.


Сентенс. 2005. Сентенс Б. Керамика. Путеводитель по традиционным техникам мира. М.

Смирнов. 1973. Смирнов К.Ф. Курильницы и туалетные сосудики Азиатской Сарматии // Кавказ и Восточная Европа в древности. М.

Федоров. 2001. Федоров В.К. О функциональном назначении так называемых "савроматских жертвенников" Южного Приуралья //Уфимский археологический вестник. Вып. 3. Уфа.

Яблонский, Мещеряков. 2008. Яблонский Л.Т., Мещеряков Д.В. Доследование курганного могильника у д. Прохоровка // Ранние кочевники Волго-Уральского региона. Оренбург.


Подписи к рисункам

Рис. 1. Карта памятников ранних кочевников Южного Приуралья VI-I вв. до н.э.: 1-Акоба 2; 2-Акоба 5; 3-Близнецы; 4-Линевка ОК; 5-Мечет-Сай; 6-Покр. 1; 7-Покровка 2; 8-Покровка 7; 9-Покровка 8; 10-Привольное; 11-Филипповка; 12-Черный Яр; 13-Бердянка 5; 14-Благославенка ОК; 15-Краснопартизан 2; 16-Краснохолм 1; 17-Краснохолм 2; 18-Ниж. Павловка 5; 19-Ниж. Павловка ОК; 20-Чкаловский; 21-Болдырево 1; 22-Болдырево 4; 23-Мустаево 5; 24-Шумаево 1; 25-Шумаево 2; 26-Рязановка 5; 27-Прохоровка 1; 28-Новый Кумак; 29-Пятимары I; 30-Тара-Бутак; 31-Пятилетка; 32-Красный Яр; 33-Барышников; 34-Медведка; 35-Липовка; 36-Ивановская дюна


Рис. 2. Керамика ранних кочевников: 1– Шумаево 2 к. 9 п. 7; 2 – Шумаево 2 к. 9 п. 4 с. 1; 3– Прохоровка 1 к. 4 п. 2 с. 2; 4 – Покровка 2 к. 8 п. 10 с. 2; 5 – Бердянка к. 5 п. 3; 6 – Линевка ОК п. 3; 7 – Акоба 2 к. 1 п. 3; 8 – Филипповка к. 7; 9– Шумаево 1 к. 3 п. 2 с. 3; 10 – Благославенка ОК п. 4; 11 – Прохоровка 1 к. "б" п. 6; 12 – Пятилетка к. 4 п. 1.







М.В. Кривошеев, А.С. Скрипкин


^ ФОРМИРОВАНИЕ И РАЗВИТИЕ ПОЗДНЕСАРМАТСКОЙ КУЛЬТУРЫ В НИЖНЕМ ПОВОЛЖЬЕ (ПО ДАННЫМ ПОГРЕБАЛЬНОГО ОБРЯДА)

Проблема хронологии позднесарматской культуры Нижнего Поволжья постоянно находилась в поле зрения исследователей [(Rau. 1927, s. 61-65, 79, 111-112; Смирнов. 1947, с. 75-78, 82; Граков, 1947, с. 120-121; Скрипкин, 1984; Кривошеев, Скрипкин, 2006; Статистическая обработка…, 2009]. Суммируя выводы этих работ, можно следующим образом охарактеризовать этапы развития позднесарматской культуры в Нижнем Поволжье. Середина и вся вторая половина II в. н.э. – период её становления. С конца II – до середины III вв. н.э. господство сформировавшейся позднесарматской культуры. Вторая половина III- конец IV в. н.э. относятся к завершающему этапу позднесарматской культуры Нижнего Поволжья.

Многолетние исследования позволяют очертить круг основных признаков, присущих позднесарматской культуре исследуемого региона: преобладание погребений под индивидуальными, небольших размеров курганными насыпями; широкое распространение ориентированных в меридиональном направлении узких прямоугольных ям и подбойных могил с узкими входными ямами; ориентировка погребенных головой в северный сектор; массовое распространение обычая искусственной деформации черепов. Кроме того, позднесарматская культура характеризуется целым ряда других признаков, о которых речь пойдет ниже.

Для того чтобы выявить основные особенности формирования позднесарматской культуры, следует дать общую характеристику среднесарматской культуры. В среднесарматское время ведущими типами погребальных ям в Нижнем Поволжье были средние, широкие прямоугольные и квадратные конструкции (здесь и далее принятые размерные значения для погребальных ям взяты из изданий «Статистической обработки погребальных памятников Азиатской Сарматии. Раннесарматская культура». Вып. II. М., 1997. В северной части междуречья Волги и Дона (к северу от Волгограда) суммарно погребения в квадратных и широких прямоугольных ямах составляли 61,25%, в южной 49,23%, в Заволжье – 35,44% [Статистическая обработка… 2002, с. 93, табл. 1]. Большой процент в них составляют диагональные погребения. В междуречье Волги и Дона – от 13,85% до 18,75%, в Заволжье – 28,21% [Скрипкин. 1990, с. 185, табл. 16; Глухов. 2005, с. 89, 134, табл. 6; Статистическая обработка…, 2002, с. 94, табл. 1].

Узкие прямоугольные могилы среднесарматской культуры в Нижнем Поволжье составляют – 9,66%: в междуречье они известны в 8% случаев, в Заволжье – в 15,81%. Подбойные захоронения занимают одну из ведущих позиций среди иных погребальных конструкций (16,34%). Ямы с заплечиками в сарматское время не были широко распространены в Нижнем Поволжье и в среднесарматскую эпоху их количество составляет 3,49% [Статистическая обработка…. 2002, с. 93, табл. 1].

После середины II в. н.э. соотношение типов погребальных ям резко изменяется (рис. 1, табл. 1). Подбои теперь занимают ведущее положение среди других типов ям: 36% от общего числа ям (рис. 1/9,10). При этом в Заволжье они составляют 48%, в междуречье – 30,5%. Во второй половине II- нач. III в. н.э. широкие прямоугольные ямы составляют 33% (104 погребения) от общего числа ям (рис. 1/1-8). В Заволжье они фиксируются в 12,5% курганов, в междуречье Волги и Дона в 43%. Необходимо отметить, что в позднесарматское время квадратные ямы практически исчезают, в подавляющем большинстве случаев это широкие прямоугольные ямы, ориентированные длинной осью в меридиональном направлении. В 41% широких прямоугольных ям зафиксировано диагональное положение погребенного (43 погребения): из них лишь 14% диагональных погребений находилось в Заволжье и 86% в междуречье (рис. 1/1-6).

Во второй половине II- первой половине III в. н.э. узкие прямоугольные ямы занимают третье место по частоте встречаемости и известны в 24% случаев от общего числа ям (рис. 1/11,12, табл. 1). В Заволжье они встречаются в 39,5% случаев, в междуречье – в 16% курганов.

Катакомбные конструкции, неизвестные в погребальном обряде среднесарматской культуры, в позднесарматское время встречаются в 4% курганов (12 погребений) на территории междуречья Волги и Дона (табл. 1). В Заволжье такие конструкции пока неизвестны.

Ямы с заплечиками в позднесарматское время встречаются также редко, как и в среднесарматскую эпоху, только в междуречье Волги и Дона они составляют 3% от общего числа ям (табл. 1).

Со второй половины II в. еще более, по сравнению с предыдущим периодом, сокращается количество впускных захоронений: так в междуречье впускные могилы составляют 5,5%, в Заволжье 4,6%. В среднесарматское время, к примеру, этот показатель в целом достигал 42,55% [Статистическая обработка… 2002, с. 93, табл. 1].

Сравнение ориентировок погребенных в среднесарматский и позднесарматский периоды указывает на серьезные изменения, произошедшие в погребальном обряде. В среднесарматский период ведущим было положение головой в южный сектор. Северный сектор занимал 1,64% [Статистическая обработка…. 2002, с. 94, табл. 1]. В позднесарматское время наблюдается иная картина (табл. 2). Северная ориентировка во второй половине II- первой половине III в. н.э. в Нижнем Поволжье составляет 57,6%, южная – 38%. Однако распределение её по районам показывает преобладание южной ориентировки в междуречье – 54,2%, северная составляет 40,7%. В Заволжье ситуация противоположная - северная ориентировка составляет 84,2%, южная – 12,3%.

В подбоях отмечается значительное преобладание северной ориентировки над южной: 73% и 26% соответственно. При этом в Заволжье северная ориентировка составляет 89%, южная – 11%, в междуречье северная – 59%, южная – 39%.

Наблюдаются изменения и в широких прямоугольных ямах во второй половине II-первой половине III в. н.э.: северная ориентировка здесь фиксируется в 25% погребений, южная в 67,6% (рис. 1/1-6). В Заволжье северная ориентировка в этих ямах значительно преобладает над южной – 69% и 23% соответственно. В междуречье ситуация прямо противоположная: 15,5% погребенных ориентированы в северный сектор, 77,5% в южный. Диагональные погребения в широких прямоугольных ямах отличаются консервативностью в плане ориентировки: 72% погребенных в них были уложены в южный сектор, лишь 16% в северный.

В узких прямоугольных ямах суммарно северная ориентировка (72%) также преобладает над южной (22%). В Заволжье погребенные ориентированы к северу в 84% случаев, к югу в 10% случаев. В междуречье северная ориентировка отмечается в 56,5% могил, южная – в 39%.

Новым явлением в позднесарматской культуре стало массовое распространение обычая искусственной деформации головы (табл. 3). Наиболее часто деформация встречается в подбойных могилах (50% от числа определенных), реже в узких прямоугольных ямах (25,5%), на третьем месте широкие прямоугольные ямы (21,7%), единичные случаи деформации обнаружены в ямах с заплечиками (1,5%) и в катакомбах (0,8%).

В Заволжье деформация отмечена в 56% случаев в подбоях, в 42% случаев в узких прямоугольных ямах и лишь в 2% в широких прямоугольных ямах. В междуречье деформация в 46% случаев отмечена в подбоях, в 15,3% в узких прямоугольных ямах, в 34,7% в широких прямоугольных ямах, в 1,4% в катакомбах и в 2,6% в ямах заплечиках.

Интересно отметить, что в диагональных погребениях в подавляющем большинстве случаев, в 8 погребениях, деформация черепов у погребенных сочетается с южной ориентировкой и лишь однажды с восточной. Обратная зависимость наблюдается в подбойных могилах – в 78% случаев деформация черепа сочетается с северной ориентировкой и 22% с южной. В подбоях Заволжья сочетание деформации черепа и северной ориентировки погребенных значительно выше, чем в междуречье. В узких прямоугольных ямах деформация черепов у погребенных отмечена только в комплексах с территории междуречья, где в 72% она сочетается с северной ориентировкой и в 24% с южной.

Появление новых погребальных традиций не связанных со среднесарматской культурой может свидетельствовать о том, что в середине II в. н.э. в среде кочевников Нижнего Поволжья происходят значительные этнические изменения. Причем этот процесс носил крупномасштабный характер, поскольку ведущие, определяющие черты позднесарматской культуры синхронно распространяются на огромной территории от Приуралья до Северного Причерноморья.

Отмеченные изменения были вызваны, скорее всего, проникновением в уральские и волго-донские степи новых кочевых традиций из более восточных районов. В наиболее чистом виде признаки позднесарматской культуры во всем ареале её распространения проявляются в памятниках Южного Приуралья [Статистическая обработка…. 2009, с. 164]. В Нижнем Поволжье восточное происхождение позднесарматской культуры отражается в наиболее интенсивном распространении новых традиций в первую очередь в Заволжье. Здесь гораздо быстрее затухают традиции среднесарматской культуры по сравнению с междуречьем Волги и Дона. Так северная ориентировка погребенных в Заволжье с 1,64% в среднесарматских памятниках возрастает до 84% в позднесарматских второй половины II- первой полвины III в. н.э. Количество погребений в широких прямоугольных ямах здесь уменьшается до 12,5%, число подбойных ям в этом районе увеличивается с 14,1% до 48% во второй половине II- первой половины III в. н.э. Таким образом, в Заволжье после середины II в. фиксируется господство позднесарматской археологической культуры при сохранении только отдельных элементов среднесарматской культуры.

Ситуация в междуречье Волги и Дона во многом была иной, чем в Заволжье. Продвижение носителей позднесарматской культуры с востока и закрепление их на левом берегу Волги во второй половине II в. н.э. привело к оттоку населения среднесарматской культуры из Заволжья в районы междуречья., что объясняет длительное сохранение здесь погребальных традиций среднесарматской культуры. В междуречье в это время ведущим типом являлись широкие прямоугольные ямы, южная ориентировка преобладала над северной. Однако довольно высокий процент северной ориентировки и искусственной деформации черепов у погребенных указывают на достаточно интенсивное распространение позднесарматских традиций в среде среднесарматского населения и в междуречье. Здесь в одном могильнике встречаются одновременные погребения, относящиеся к различным культурным традициям. Так в могильнике Перегрузное I в кургане 21 в широкой прямоугольной яме по диагонали была погребена женщина с деформированным черепом, ориентированная головой к юго-западу. В качестве примера в кургане 27 в узкой прямоугольной яме также была погребена женщина, ориентированная головой на север, череп её также деформирован. По сопутствующему инвентарю, среди которого в обоих погребениях найдены по две профилированные фибулы 1 серии 2 варианта, можно предположить, что оба кургана синхронны, и датируются в рамках второй половины II в. н.э. (рис. 3/2) [Клепиков, Кривошеев. 2004, с. 169-185]. Таким образом, искусственная деформация черепа в одинаковой мере встречается как в погребениях с среднесарматскими, так и позднесарматскими традициями.

Вероятно, районы междуречья, хоть и в меньшей степени по сравнению с Заволжьем, но также испытывали влияние позднесарматских традиций. Это отразилось в появлении здесь большого количества памятников синкретического характера во второй половине II в. н.э., сочетающих в себе черты обеих культур.

Для позднесарматской культуры характерно нарушение соотношения погребенных по полу и возрасту. Явное преобладание мужских захоронений над женщинами: 71,7% и 28,3% соответственно, практически полное отсутствие детских захоронений. Не исключено, что позднесарматское население не всех своих умерших хоронило под курганными насыпями, отдавая в первую очередь предпочтение пожилым и старым мужчинам, затем более молодым мужчинам и женщинам, в исключительных случаях детям [Балабанова. 2001, с. 110].

С появлением позднесарматской культуры в Нижнем Поволжье резко меняются некоторые обрядовые нормы, о которых еще не упоминалось, которые были характерны для предшествующих сарматских культур. Эти изменения коснулись всех погребений, как со среднесарматскими обрядовыми нормами, так и с позднесарматскими. После середины II в. перестали класть в могилы по две курильницы, как это практиковалось в среднесарматское время. Получили распространение курильницы квадратной формы, вместо круглой, встречающиеся по одной в погребении. Эта традиция сохранялась до конца позднесарматской культуры, но после середины III в. встречается гораздо реже.

В среднесарматское время в могилы клали, как правило, переднюю ногу и лопатку овцы. После середины II в. этот обряд резко трансформируется, и в могилы в подавляющем большинстве случаев кладут заднюю ногу овцы с тазовой костью. Чаще всего их обнаруживают за головами погребенных.

Обращает на себя внимание практически полное отмирание обряда положения в могилу стрел. Если в среднесарматское время дольно часто встречаются погребения со стрелами, то в позднесарматское эти случаи единичны, в могилы клались часто один или несколько наконечников для обозначения их наличия.

В позднесарматских погребениях часто встречается уголь. Он обычно находился в заполнениях могильных ям. Часто стали класть в могилы кусочки кремня, находки которых сочетаются с находками минералов желтого цвета (сера, ярозит).

Говорить о характере взаимоотношений между пришлым и местным населением в Нижнем Поволжье в рассматриваемое время, опираясь только на археологический материал, сложно. Мы не располагаем данными о каких-либо военных конфликтах между различными кочевническими группировками. Археологические свидетельства позволяют предполагать высокую военизацию позднесарматского населения [Кривошеев. 2007, с. 65-70]. Это подтверждается данными антропологии. Палеопатологический анализ антропологического материала из погребений позднесарматского времени выявляет очень высокий по сравнению с предшествующими сарматскими культурами уровень травматизма, в том числе и связанного с военной деятельностью [Балабанова, Перерва. 2007, с. 178-181].

Во второй половине II- первой половине III в. н.э. в Нижнем Поволжье вооружение встречается в 25% погребений. Клинковое оружие в позднесарматских погребальных комплексах представлено мечами и кинжалами преимущественно одного типа без металлических наверший и перекрестий (рис. 4/20,21,23,24). Причем это относится и к тем комплексам, которые сохраняют традиции среднесарматской культуры.

Анализ массового материала показывает, что со второй половины II в. н.э. у сарматов Нижнего Поволжья происходит смена типов клинкового оружия. Практически исчезают мечи и кинжалы с кольцевыми навершиями и прямыми перекрестиями, являвшимися в предыдущий период ведущим типом оружия [Глухов. 2005, с. 60]. На смену им приходит другой тип, известный и ранее в сарматских древностях, но встречаемый крайне редко [Хазанов. 1971, с. 20]. Таким образом, мечи и кинжалы без металлического перекрестия и навершия являются господствующими в памятниках сарматского времени со второй половины II по IV в. н.э. [Кривошеев. 2007, с. 70].

Новый тип вооружения стал не единственным атрибутом, сопровождающим появление позднесарматской культуры в Нижнем Поволжье. В погребениях с середины II в. н.э. появляются и другие типы вещей, не встречающиеся или редко встречающиеся в среднесарматское время.

Одной из наиболее четко датируемых категорий инвентаря в сарматских погребениях являются фибулы (рис. 2/1-11). Процент их встречаемости в погребениях позднесарматского времени в Нижнем Поволжье резко возрастает по сравнению с предшествующим периодом. Фибулы встречаются в 28,4% погребений второй половины II - первой половины III в. н.э.

Другим признаком, погребального обряда позднесарматской культуры, как уже отмечалось, являются квадратные курильницы (рис. 4/18,19). Наибольшее распространение четырехугольные курильницы получают во второй половине II- первой половине III в. н.э. именно в Нижнем Поволжье и на Нижнем Дону. После середины III в. н.э. они встречаются значительно реже.

Интересны находки в позднесарматских погребениях довольно массивных оселков. Размер оселков в позднесарматское время увеличивается по сравнению со среднесарматскими аналогами, которые чаще всего имеют длину около 10-12 см. Позднесарматские оселки достигают в длину 15-20 см (рис. 3/47-49). Оселки больших размеров, длиннее 40 см, сопровождают воинские комплексы с богатым набором инвентаря и оружия в Приуралье (Целинный I 6/1), в Поволжье (Суслянка, Колобовка III 1/1) и особенно на Нижнем Дону (Веселый VI 1/1, Новоалександровка 20/2, Камышевский 8/1, Центральный 16/8, Гремячая 1/2).

Массовое распространение элементов погребального обряда позднесарматской культуры в Нижнем Поволжье можно связать со второй половиной II в. н.э. Как уже описывалось выше, такие элементы как северная ориентировка погребенного, деформация черепа, узкие подбойные могилы после сер. II в. н.э. господствуют в Заволжье, проникают в междуречье Волги и Дона. В междуречье черты позднесарматского обряда сосуществуют со среднесарматскими, но последние преобладают до конца II в. н.э.

Этот период развития характеризуется определенным набором сопутствующего инвентаря (рис. 2-4). После середины II в. н.э. массовое распространение получают бронзовые фибулы. Анализ показывает, что на территории Нижнего Поволжья синхронно существуют две различные схемы фибул, которые устойчиво сочетаются с разными культурными традициями. При этом профилированные фибулы локализуются в междуречье Волги и Дона и исчезают вместе с традициями среднесарматской культуры в конце II - нач. III в. н.э. Лучковые фибулы 4 варианта также появляются около сер. II в. н.э., существуют на протяжении второй половины II – первой половины III в. н.э. и к середине III в. практически исчезают.

Часто в погребениях позднесарматского времени встречаются зеркала. Наиболее распространенным типом зеркал в это время стали зеркала-подвески с боковым ушком и орнаментированной обратной стороной, датируемые чаще всего II-III вв. н.э. [Хазанов. 1963, с. 65, 67; Абрамова. 1971, с. 121-132; Скрипкин. 1984, с. 48] (рис. 2/13-18). Зеркала с боковым ушком (рис. 2/13-16) показывают высокую взаимовстречаемость с профилированными фибулами 1 серии 2 варианта (рис. 2/4-7), датируемыми второй половиной II в., и лучковыми 4 варианта (рис. 2/8-10), относящимися ко второй половине II – первой половине III в. н.э.

Наиболее массовым материалом в сарматских погребальных памятниках Нижнего Поволжья является керамическая посуда (рис. 4/1-17). В 77% погребений второй половины II-первой половины III в. н.э. обнаружена керамическая посуда как импортного, так и местного производства. В этот период кружальной посуды, которая, как правило, являлась импортным товаром, встречается больше, нежели лепной в 1,2 раза. Круговые сосуды представлены в основном кувшинами и мисками. Лепные сосуды в большинстве случаев горшками. Глиняная посуда в могилах ставилась в подавляющем большинстве случаев в головах погребенного.

Анализ вещевого материала позволяет определить хронологию развития погребальных традиций в Нижнем Поволжье в период с II- по сер. III в. н.э.

К наиболее ранним комплексам с элементами позднесарматской культуры можно отнести лишь единичные погребений. Они характеризуются наличием таких позднесарматских элементов в погребальном обряде как деформация черепа (Старица 11/1), северная ориентировка погребенного (Жутово 2/1). Погребальный инвентарь из этих комплексов, среди которого присутствуют четырехугольные курильницы, длинный оселок, уверенно датируется в основном по фибулам первой половиной II в. н.э. Эти погребения можно расценивать как первые проявления позднесарматских традиций в Нижнем Поволжье в первой половине II в., до массового распространения позднесарматской культуры в этом регионе. Видимо, отдельные признаки позднесарматской культуры появляются и в Заволжье еще в первой половине II в., но мы не имеем достаточно точных датировок по этому региону.

Широкое распространение новых позднесарматских традиций в Нижнем Поволжье приходиться на вторую половину II в. н.э. Выше был приведен анализ некоторых вещей, которые помогают вычленить комплексы второй половины II в. из массива памятников второй половины II- первой половины III в. Это профилированные и лучковые фибулы отдельных вариантов (рис. 2/4-7), определенные типы гончарной и лепной керамики некоторые другие категории погребального инвентаря.

Вторую половину II в. можно назвать периодом становления позднесарматской культуры в Нижнем Поволжье. Продвижение населения, носителей позднесарматской культуры, шло с востока на запад, о чем свидетельствует быстрое исчезновение традиций предшествующей среднесарматской культуры сначала в Заволжье. В пользу этой гипотезы может свидетельствовать появление в это время некоторых вещей, имеющие восточное происхождение. К ним, к примеру, относятся длинные мечи без навершия и перекрестия с каменной отделкой (портупейные скобы, каменные навершия, перекрестия), встречающиеся в основном на Нижнем Дону и имеющие восточные прототипы в памятниках последних веков до нашей эры и первых веков нашей эры [Безуглов. 2000, с. 178-180].

В основном в Нижнем Поволжье и восточнее концентрируются находки ножей с бронзовыми деталями рукоятей (рис. 4/26,27), известны они и в среднеазиатских памятниках [Литвинский. 1978, с. 14, рис. 4/1].

В Заволжье в позднесарматских памятниках обнаружены костяные наконечники стрел, аналогии которым можно найти в памятниках Приуралья [Боталов, Гуцалов. 2000, с. 58-60, рис. 28/1-17, 40-44; Овсянников и др. 2007, с. 64-65].

Связь со среднеазиатским регионом просматривается также в могильных конструкциях. В Средней Азии были исследованы подбойно-катакомбные конструкции II в. до н.э. – I в. н.э. [Обельченко. 1964, с. 213, 232; 1965, с. 185-200; Мандельштам. 1966; 1975; Литвинский. 1972], очень схожие с узкими прямоугольными могилами и подбоями с узкими входами позднесарматского периода Урало-Донского региона. Ряд черт погребального обряда в некоторых могильниках Средней Азии позднее получил распространение в позднесарматское время: преобладание погребений под индивидуальными насыпями, северная ориентировка погребенных, четырехгранные курильницы [Обельченко. 1961, с. 125-127, 159, рис. 27].

Появление нового объединения кочевников в Нижнем Поволжье, вероятно, явилось предпосылкой к передвижению части среднесарматского населения из Заволжья в междуречье Волги и Дона. Этим объясняется длительное сохранение среднесарматских традиций в междуречье, выразившееся в наличии большого числа памятников синкретического облика во второй половине II в. н.э. Эти погребения сочетают в себе традиции среднесарматской культуры, такие как широкие прямоугольные ямы, диагональное положение костяков с позднесарматскими признаками – ориентировка в северный сектор, наличие искусственной деформации черепов. При этом существуют синхронные погребения, зачастую в этих же могильниках, которые соответствуют канонам позднесарматских погребальных традиций. Набор и типы вещей в этих погребениях могут совпадать (рис. 3). Примечательно, что крайне редко во всех типах погребений, в том числе и в комплексах смешанного характера, встречаются обрядовые вещи, такие как курильницы, зеркала, минералы и др., характерные для среднесарматской культуры. Ни в одном из учтенных нами погребений не обнаружено алебастровых сосудиков, довольно часто встречаемых в среднесарматских комплексах [Глухов. 2005, с. 67-68]

С распространением позднесарматской культуры в Нижнем Поволжье происходит отказ от многих обрядовых норм, характерных для среднесарматского времени. Однако этот процесс в разных районах этого региона по времени протекал не одинаково. В междуречье Волги и Дона традиции среднесарматской культуры сохраняются до конца II в. н.э. Здесь отмечается господство южной ориентировки, продолжают существовать диагональные погребения. Анализ археологического материала в определенной мере подтверждается и антропологическими данными. В некоторых могильниках на территории междуречья прослеживается генетическая связь между населением средне- и позднесарматского времени [Балабанова. 2001, с. 108]. Преобладание позднесарматских традиций здесь происходит к концу II – началу III вв., что было связано с возрастающим проникновение носителей позднесарматской культуры в междуречье [Кривошеев, А.С. Скрипкин. 2006].

В середины III в. преимущественно на Нижнем Дону распространяются погребальные памятники своим происхождением непосредственной не связанные с позднесарматской культурой Нижнего Поволжья. Отличительной их чертой является сооружение катакомб под курганной насыпью, обнаруживающих близкие аналогии на Северном Кавказе, что, видимо, объясняется появлением на Нижнем Дону нового этнического компонента. В междуречье Дона и Волги и на Нижней Волге памятники позднесарматской культуры продолжают существовать и после середины III в., видимо, вплоть до гуннского нашествия. Для погребального обряда этого времени характерно единообразие, преобладание узких прямоугольных и подбойных ям с северной ориентировкой погребенных. Ощущается ослабление связей с античными центрами Северного Причерноморья, что не дает возможности достаточно убедительно датировать многие комплексы заключительного этапа позднесарматской культуры..


^ СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

Абрамова. 1971. Абрамова М.П. Зеркала горных районов Северного Кавказа в первые века нашей эры // История и культура Восточной Европы по археологическим данным. М.

Балабанова. 2001. Балабанова М.А. Обычай искусственной деформации голов у поздних // НАВ. Вып. 4.

Балабанова, Перерва. 2007. Балабанова М.А., Перерва Е.В. Идентификация типов оружия по боевым травмам у сарматов // Вооружение сарматов: региональная типология и хронология. Доклады к VI международной конференции «проблемы сарматской археологии и истории». Челябинск.

Безуглов. 2000. Безуглов С.И., Позднесарматские мечи (по материалам Подонья) // Сарматы и их соседи на Дону. Ростов-н/Д.

Боталов, Гуцалов. 2000. Боталов С.Г., Гуцалов С.Ю., Гунно-сарматы Урало-Казахстанских степей. Челябинск.

Глухов. 2005. Глухов А.А., Сарматы междуречья Волги и Дона в I- первой половине II в. н.э. Волгоград.

Граков. 1947. Граков Б.Н., Пережитки матриархата у сарматов // ВДИ. № 3.

Клепиков, Кривошеев. 2004. Клепиков В.М., Кривошеев М.В., Комплексы позднесарматского времени могильника «Перегрузное I» // Материалы и исследования по археологии Волго-Донских степей. Вып. 2. Волгоград.

Кривошеев. 2007. Кривошеев М.В., 2007. Вооружение позднесарматского времени Нижнего Поволжья // Вооружение сарматов: региональная типология и хронология. Доклады к VI международной конференции «проблемы сарматской археологии и истории». Челябинск.

Кривошеев М.В., Скрипкин. 2006. Кривошеев М.В., Скрипкин А.С., Позднесарматская культура междуречья Волги и Дона. Проблема становления и развития // РА. № 1.

Литвинский. 1972. Литвинский Б.А., Курганы и курумы Западной Ферганы. М.

Литвинский. 1978. Литвинский Б.А., Орудия труда и утварь из могильников Западной Ферганы. М.

Мандельштам. 1966. Мандельштам А.М., Кочевники на пути в Индию // МИА. № 136.

Мандельштам. 1975. Мандельштам А.М., Памятники кочевников Кушанского времени в Северной Бактрии. Л.

Обельченко. 1961. Обельченко О.В.,. Лявандакский могильник // История изучения материальной культуры Узбекистана. Вып. 2. Ташкент.

Обельченко. 1964. Обельченко О.В., К изучению курганных погребений в Средней Азии // История изучения материальной культуры Узбекистана. Вып. 5. Ташкент.

Обельченко. 1965. Обельченко О.В., К изучению курганных погребений в Средней Азии // История изучения материальной культуры Узбекистана. Вып. 6. Ташкент.

Овсянников, Савельев, Акбулатов, Васильев. 2007. Овсянников В.В., Савельев Н.С., Акбулатов И.М., Васильев В.Н., Шиповский могильник в лесостепном Приуралье. Уфа.

Скрипкин.1984. Скрипкин А.С., Нижнее Поволжье в первые века нашей эры. Саратов.

Скрипкин.1990. Скрипкин А.С., 1990. Азиатская Сарматия. Проблемы хронологии и ее исторический аспект. Саратов.

Смирнов. 1947. Смирнов К.Ф., Сарматские курганные погребения в степях Поволжья и Южного Приуралья // Доклады и сообщения исторического факультета МГУ. Вып. V. М.

Статистическая обработка. 1997. Статистическая обработка погребальных памятников Азиатской Сарматии. Раннесарматская культура. Вып. II. М.

Статистическая обработка. 2002. Статистическая обработка погребальных памятников Азиатской Сарматии. Среднесарматская культура. Вып. III. М.

Статистическая обработка. 2009. Статистическая обработка погребальных памятников Азиатской Сарматии. Позднесарматская культура. Вып. IV. М.

Хазанов. 1963. Хазанов А.М., Генезис сарматских бронзовых зеркал // СА. № 4.

Хазанов. 1971. Хазанов А.М., Очерки военного дела сарматов. М.

Rau. 1927. Rau P., Die hugelgraber romicher Zeit an der unteren Wolga. Pokrowsk.

Подрисуночные подписи к статье Кривошеева, Скрипкина.


Рис. 1. Типы погребений. 1- Джангар кург. 9 погр. 1; 2- Вост. Маныч II кург. 53 погр. 1; 3-Абганеры кург. 3 погр. 1; 4- Новый Рогачик кург. 9 погр. 1; 5- Жутово кург. 2 погр. 1; 6-Дорофеевский кург. 6 погр. 2; 7- Терновский кург. 45 погр. 1; 8- Крив. Лука XVII кург. 8 погр. 1; 9- Новый кург. 103 погр. 1; 10- Вост. Маныч II кург. 77 погр. 1; 11- Аксай I кург. 1 погр. 1; 12-Перегрузное I кург. 27 погр. 1.


^ Рис. 2. Фибулы и зеркала из погребений II- первой половины III в. н.э. 1,2- Старица 11/1; 3- Жутово 2/1; 4- Усатово F16/1; 5- Старица 55/1; 6- Перегрузное I 12/1; 7- Жутово 3/1; 8- Бережновка II 73/1; 9- Харьковка I 4/2; 10-Усатово F16/1; 11- Абганерово IV 3/1; 12- Племхоз 8/1; 13- Абганерово II 17/1; 14- Бережновка II 49/1; 15- Кузин хутор 24/1; 16- Маляевка V 10/1; 17- Западные могилы 23/1; 18- Бережновка II 60/1; 19- Западные могилы 24/1; 20- Блюменфельд Б 6/1; 21- Вербовский I 5/1; 22- Старица 20/1.


Рис. 3. 1- Старица 55/1; 2- Перегрузное I 27/1; 3- Сидоры 11/1.


Рис. 4. Вещи, характерные для позднесарматской культуры Нижнего Поволжья сер. II- первой половины III в. н.э. 1- Перегрузное I 15/1; 2- Первомайский VII 55/1; 3- Абганерово IV 4/1; 4- Аксай I 1/1; 5- Жутово 3/1; 6- Абганеры 1/1; 7- Перегрузное I 15/1; 8- Абганеры 3/1; 9- Аксай I 1/1; 10- Кузин хутор 26/1; 11- Вербовский I 5/1; 12- Старица 69/1; 13- Старица 62/2; 14- Первомайский VII 55/1; 15- Колобовка III 1/1; 16- Авиловский II 13/1; 17- Аксай I 1/1; 18- Сусловский 3/1; 19- Старица 61/1; 20- Лебяжье 7/1; 21- Кривая Лука VI 2/1; 22- Старица 26/2; 23- Октябрьский III 1/1; 24- Калиновский 16/1; 25- Ковыльнов III 5/1; 26- Аксай II 27/1; 27- Бережновка II 73/1; 28- Кривая Лука VI 2/1; 29- Кривая Лука I 9/1; 30- Нагавский II 11/1; 31- Лятошинка 2/1; 32- Крепь II 3/1; 33- Громославка II 3/1; 34- Жутово 1/1; 35, 36- Старица 60/1; 37- Первомайский I 9/1; 38- Вербовский I 5/1; 39- Джангар 9/1; 40- Вербовский I 5/1; 41- Барановка I 23/1; 42- Лебяжье 7/1; 43- Калиновский 7; 44- Колобовка III 1/1; 45- Успенка I 2/1; 46- Бородаевка F4/1; 47- Гусевка I 6/1; 48- Джангар 15/1; 49- Колобовка III 1/1.




Кропотов В.В.

^ ЗНАЧЕНИЕ ФИБУЛ В КОМПЛЕКСНОМ ИЗУЧЕНИИ

ПОГРЕБАЛЬНОГО ОБРЯДА САРМАТОВ.


Погребальный обряд сарматов изучается давно и пристально. На сегодняшний день уже охарактеризованы его наиболее выразительные черты, выявлены основные этапы развития, показана региональная специфика. Дальнейшее более углубленное изучение сарматских погребальных традиций требует комплексного подхода к анализу собранных данных и разработки как можно более дробной хронологической схемы, в которой расположенные за тысячи километров друг от друга памятники будут надежно синхронизированы.

В этих условиях необходим удобный, часто встречающийся и достаточно информативный хронологический репер, который позволил бы узко датировать и с высокой степенью достоверности сопоставлять время бытования отдельных сарматских памятников, выстраивая их в хронологические ряды и группы.

Такую возможность предоставляют нам металлические застежки-фибулы, со II в. до н.э. ставшие неотъемлемой частью костюма древнего населения юга Восточной Европы. Массовость этих изделий, повсеместное распространение одних и тех же типов на огромной территории от Карпат до Урала и постоянное изменение формы и стиля делают их незаменимыми для любых хронологических построений, поскольку ни одна другая категория находок не обладает подобным комплексом качеств.

Более того, территория распространения фибул так называемых причерноморских типов точно совпадает с ареалом сарматской культуры и культур народов, находившихся под сильным сарматским влиянием – поздних скифов Нижнего Днепра и Крыма, меотов Кубани и Нижнего Дона, греков Боспора и других античных центров, оседлого населения Северного Кавказа и лесостепной полосы Южного Урала. За пределами этих культур находки таких украшений единичны.

Общий анализ фибул юга Восточной Европы II в. до н.э. – III в. н.э. позволил разделить их на 17 основных типологических групп. Это фибулы со свободной ножкой раннелатенской схемы (группа 1), фибулы с закрепленной ножкой среднелатенской схемы (группа 2), воинские фибулы со сплошным приемником (группа 3), лучковые подвязные фибулы (группа 4), дужковые фибулы с двумя иглами (группа 5), миниатюрные фибулы с выпуклой спинкой и сплошным приемником (группа 6), смычковые фибулы (группа 7), фибулы с завитком на конце сплошного приемника (группа 8), фибулы с кнопкой на конце сплошного приемника (группа 9), сильно профилированные фибулы с бусинами на дужке (группа 10), так называемые "гибридные" фибулы, совмещающие в себе признаки нескольких групп (группа 11), провинциальные сильно профилированные фибулы с расширенной головкой (группа 12), шарнирные дуговидные фибулы (группа 13), броши с двумя иглами (группа 14), броши с застежкой-фибулой (группа 15), броши с шарниром из двух стоек (группа 16), фибулы редких на юге Восточной Европы западных типов (группа 17).

На основе сопоставления результатов картографирования и стратиграфических наблюдений, а также анализа совстречаемости фибул в закрытых комплексах для большинства этих групп были предложены узкие датировки и дробное деление на серии и варианты.

Устойчивое сочетание одних и тех же типов застежек в закрытых комплексах и почти полная смена этих типов каждый раз при переходе от одного хронологического этапа к другому дали возможность разделить все фибулы на шесть временных групп, тесно связанных с определенными периодами развития юга Восточной Европы.

Итоговая типолого-хронологическая таблица фибул юга Восточной Европы II в. до н.э. – III в. н.э. представлена на рис. 1 – 4.

Первую хронологическую группу образуют фибулы ранне- и среднелатенских групп (группы 1 и 2), а также двуигольные броши (группа 14). Бытование этих застежек приходится на период расцвета в Северном Причерноморье раннесарматской культуры (вторая половина II – I вв. до н.э.). При этом, если фибулы раннелатенской схемы применялись лишь в начале этого периода, то застежки среднелатенской схемы бытовали в течении всего периода, а двуигольные броши продолжали использоваться и в последующее время.

Ведущими типами застежек второй хронологической группы (период, непосредственно предшествующий широкому распространению римского импорта – конец I в. до н.э. и первая половина I в. н.э.) были воинские (группа 3) и лучковые фибулы І, ІІ и ІV серий варианта 1 (группа 4). Значительно меньшим количеством находок в это время представлены двуигольные броши (группа 14) и первые составные (т.е. состоящие из пластинчатого щитка, прикрепленного к спинке дужковой фибулы – группа 15). По-видимому, лишь к концу данного периода появляются первые провинциально-римские шарнирные изделия (группа 13), массово распространившиеся уже на следующем этапе.

Украшения третьей хронологической группы (период повсеместного расцвета среднесарматской культуры – вторая половина І и начало ІІ вв. н.э.) наиболее разнообразны. Среди них можно выделить фибулы лучковые І, ІІ и ІV серий варианта 2 (группа 4), дужковые с двумя иглами (группа 5), миниатюрные с выпуклой спинкой (группа 6), с завитком (группа 8, серия I) и с кнопкой (группа 9, варианта 1) на конце приемника, пружинные фибулы-броши (группа 15), а также провинциально-римские шарнирные дуговидные фибулы типа "Авцисса" (группа 13) и броши с шарниром из двух стоек простых форм со сквозным железным стержнем на щитке, фигурные рельефные и полурельефные гладкие (группа 16). В это же время проникают и первые дакийские застежки – ложечковидные (группа 17), сильно профилированные с бусинами на дужке (группа 10, серия І) и с расширенной головкой (группа 12).

Четвертую хронологическую группу, бытовавшую в период формирования позднесарматской культуры (первая половина и середина II в. н.э.), составили фибулы лучковые І и ІІ серий варианта 3 (группа 4), смычковые (группа 7), с завитком (группа 8, серия I и серия ІІ, форма 1) и с кнопкой (группа 9, вариант 2) на конце приемника, сильно профилированные с бусинами на дужке І (вариант 2), II и ІIІ серий (группа 10), пружинные фибулы-броши (группа 15), а также провинциально-римские сильно профилированные застежки с расширенной головкой (одночленные образцы – группа 12), шарнирные дуговидные (рельефные, эмалевые и отдельные "Авциссы" – группа 13) и немногочисленные броши, украшенные разноцветной эмалью (равноконечные и фигурные полурельефные – группа 16).

Застежки пятой хронологической группы (период повсеместного господства позднесарматской культуры – заключительная часть ІІ и первая половина ІІІ вв. н.э.) довольно однообразны. Почти половину всех находок составляют лучковые фибулы I серии варианта 4 (группа 4). В Крыму наравне с ними также использовались смычковые фибулы (группа 7) и лучковые "инкерманские" (группа 4, серия ІІ, вариант 4), на Нижнем Дону – сильно профилированные с бусинами на дужке ІІ серии (группа 10), в Поволжье и Южном Приуралье – коленчатые с завитком на конце приемника (группа 8, серия ІІ, форма 2). Среди других типов застежек, представленных гораздо меньшим числом находок, следует отметить фибулы с завитком на конце приемника с плавно изогнутой дужкой (группа 8, серия II, форма 1), пружинные фибулы-броши (группа 15), а также провинциально-римские сильно профилированные изделия с расширенной головкой (двучленные образцы – группа 12) и шарнирные броши сложных и геометрических форм, украшенные разноцветной эмалью (группа 16).

В последнюю шестую хронологическую группу (период готских походов – вторая половина ІІІ в. н.э.) вошли, по сути, только двучленные лучковые фибулы (группа 4, серия III), поскольку разгром готами в середине III в. н.э. большинства северопричерноморских производственных центров привел к приостановке выпуска и выходу из употребления почти всех использовавшихся ранее типов застежек. Лишь в Южном Приуралье наряду с двучленными лучковыми фибулами изредка встречаются коленчатые фибулы с завитком на конце приемника (группа 8, серия ІІ, форма 2), а в Крыму – "инкерманские" (группа 4, серия ІІ, вариант 4) и смычковые (группа 7) застежки. Использование в это время на юге Восточной Европы других типов фибул археологическими материалами пока не подтверждается.

Выводы

  1. Металлические застежки-фибулы являются наиболее удобным, достаточно информативным и надежным хронологическим индикатором для погребальных комплексов сарматской эпохи.

  2. Территория распространения фибул причерноморских типов точно совпадает с ареалом сарматской культуры и культур народов, находившихся под сильным сарматским влиянием.

  3. Устойчивое сочетание одних и тех же типов застежек в закрытых комплексах и почти полная смена этих типов каждый раз при переходе от одного хронологического этапа к другому позволили выделить шесть временных групп фибул юга Восточной Европы сарматского времени.

  4. Хронологические группы фибул сохраняют свою идентичность во всем ареале распространения сарматской культуры начиная со II в. до н.э.

  5. Использование фибул в качестве хронологического репера позволит узко датировать и с высокой степенью достоверности сопоставлять время бытования отдельных сарматских памятников и выстраивать их хронологические ряды и группы.



^ Подписи к иллюстрациям


Рис.1-4. Типолого-хронологическая таблица фибул юга Восточной Европы II в. до н.э. – ІІІ в. н.э.




Куринских О.И.

(Москва)


^ Катакомбные конструкции могильников у с. Покровка (левобережье Илека).


В археологической литературе вопросу о катакомбах, как специфической форме могилы в погребальном обряд ранних кочевников, уделяется немало внимания. Как правило, это касается проблемы этнической принадлежности, происхождения и времени бытования.

Это не мешает исследователям также заниматься их типологией и классификацией с учетом новейших данных, как на региональном уровне, так и на всей территории распространения памятников ранних кочевников степной полосы от Дона до Южного Приуралья.

Представляется интересным рассмотреть особенности данного вида погребальных сооружений на отдельно взятом памятнике, полностью изученном в археологическом плане. Целью работы является, с одной стороны, введение в научный оборот, хотя уже и опубликованных, но пока мало изученных материалов, а с другой стороны определение места и роли этих погребальных конструкций среди разнообразных форм могил, бытовавших у локально близкой группы населения, оставившей эти памятники в раннесарматское время.

Данная работа посвящена рассмотрению катакомбных погребений, раскопанных в пяти курганных могильниках, расположенных у с. Покровка на левом берегу р. Хобда в Левобережье Илека (Покровка I, II, VII, VIII и X) [Курганы… 1993, 1994, 1995, 1996; Яблонский. 1998, 1999; Малашев, Яблонский. 2004, 2005].

Всего на указанных памятниках было исследовано 29 катакомб из 205 погребений (14%), относящихся к VI – I вв. до н.э. Катакомбы были как впускными (76%), так и основными (24%). В целом, погребения из покровских могильников, совершенные в катакомбах, относятся ко времени IV – I вв. до н.э. Определение дробной хронологии не стоит в задачах настоящего исследования. Остановимся на вопросах их типологии, исходя из данной выборки.

Несмотря на то, что вопрос о погребальных конструкциях ранних кочевников рассматривался в археологической литературе неоднократно, исследователи так и не пришли к использованию общей терминологии. Начиная с Б.Н. Гракова, который выделил отдельно погребения с камерами, при этом, не различая подбойные конструкции и ямы с катакомбами [Граков. 1964], предпринимались как попытки создания унифицированных классификаций для данных видов погребений, так и их терминологического разъяснения. Отмечаются разногласия, особенно в описании деталей катакомбного погребения. Прежде всего, это касается входной ямы, которую называют либо дромосом, либо шахтой или колодцем, а непосредственный вход в камеру – устьем, лазом, или опять же дромосом [Габуев. 1988, c.147; Мошкова, Малашев. 1999, c. 173]. В любом случае, исследователи, обозначая подобную погребальную конструкцию, говорят о входной яме, в одной из стен которой сооружалась непосредственно погребальная камера, где располагался погребенный; вход в камеру, чаще, располагался в узкой (торцевой) части входной ямы [Смирнов. 1972, c.74].

Варианты соотношений осей входной ямы и камеры могут быть различны, в соответствии с чем выделяются различные типы, впервые предложенные в типологии К.Ф. Смирнова [Смирнов. 1972]. В дальнейшем эта типология практически без изменений использовалась многими исследователями. Так для Поволжско-Приуральских катакомб К.Ф. Смирнов предложил следующие три основных типа, разделив их по основным конструктивным особенностям:

  1. «Камера вырыта в узкой части дромоса по своей длине иногда равна, а чаще всего шире дромоса». – В данном случае автор употребляет понятие «дромос», которое равнозначно понятию «входная яма». Формулировка этого типа несколько неясна, поэтому исследователи называют катакомбы подобной конструкции «Т-образными», имея в виду, что продольные оси входной ямы и камеры перпендикулярны друг другу.

  2. «Камера расположена по продольной оси входной ямы или дромоса, иногда она отделена от дромоса суженным устьем». – Собственно это наиболее распространенный тип катакомб в Южном Приуралье и все остальные типы, по сути, являются лишь теми или иными его модификациями.

  3. «Камера, вырытая в узкой части входной ямы, находится под тупым или прямым углом по отношению к ней». – Этот тип также назван автором производным от типа II. При этом отмечается, что погребенные в таких катакомбах, как правило, лежат ногами к входу, что скорее зависит не от конструкции, а от доминирующей ориентировки, но об этом будет сказано ниже.

  4. К.Ф. Смирнов, характеризуя уже катакомбные конструкции Северного Кавказа, отмечает, что здесь «выявляются катакомбы IV типа: входная яма и дромос расположены параллельно друг другу; они соединяются между собой при помощи узкого устья». – Скорее всего, здесь имелся в виду не дромос, а камера, продольная ось которой расположена параллельно продольной оси входной ямы, при этом камера смещена относительно входной ямы в сторону, лишь частично смыкаясь с ней, как правило, в ее южной части. Этот тип также выделяется М.Г. Мошковой и В.Ю. Малашевым, где они отмечают, что во всех известных им случаях камеры примыкали к западной стенке, а вход в камеру занимал около одной трети или половины стенки дромоса.

Дополняя типологию К.Ф. Смирнова, М.Г. Мошкова и В.Ю. Малашев в своем исследовании, посвященном непосредственно типологии и хронологии сарматских катакомб, выделили собственно еще два типа, кроме IV, о котором уже упоминалось выше. Помимо основного соотношения продольных осей камеры и входной ямы, во внимание также был принят такой признак, как расположение погребенного по отношению к длинной оси входной ямы, уточняя, таким образом, тип I по К.Ф. Смирнову, когда собственно не удается зафиксировать расположение самой камеры, и некоторые другие признаки [Мошкова, Малашев. 1999, с.173].

  1. «Дромос и камера примыкают друг к другу под острым углом».

  2. «Входная яма имеет округлую форму (как ствол шахты), и связь ее с камерой бывает различна, как различны и формы самой камеры» [Мошкова, Малашев. 1999, с.174].

Я так подробно остановились на этих двух классификациях только потому, что в сарматологии это наиболее употребимая и всеми принятая схема описания погребений с катакомбными конструкциями. Но, поскольку в нашей выборке некоторых типов нет, и в то же время есть масса промежуточных форм, было принято решение ввести для данного исследования собственную нумерацию типов, оговорив, как они соотносятся с уже имеющейся типологией.

Для характеристики катакомб из покровских могильников были выделены следующие признаки и их значения, на основе которых мы выделили типы, подтипы и варианты типов и подтипов. Эти признаки следующие: I – соотношение продольных осей входной ямы и камеры (1 – на одной прямой или оси расположены под тупым углом, 2 – оси параллельны со смещением, 4 – расположение костяка перпендикулярно длинной оси входной ямы); II – форма входной ямы в плане (1 – прямоугольная или вытянутая с закругленными углами, 2 – круглая или квадратная и подквадратная,); III – форма камеры в плане (1 – прямоугольная или вытянутая с закругленными углами, 2 – трапециевидная, 3 – овальная); IV – расположение камеры и входной ямы относительно сторон света (1 – меридиональное: А – камера примыкает к входной яме в южном секторе, Б – в северном секторе; 2 – широтное, В – камера примыкает с востока или с запада); V – соотношение дна входной ямы и камеры (1 – через ступеньку, 2 – дно плавно понижается от задней стенки входной ямы в камеру, 3 – уровень дна одинаковый); VI – количество камер с одной входной ямой (1 – одна камера, 2 – две камеры).

На основе данных признаков, учитывая, с одной стороны, доминирующее положение значения признака соотношения осей входной ямы и камеры на одной прямой, а с другой стороны, многообразие промежуточных форм, типы были выделены при сочетании следующих критериев: 1 – соотношение длинных осей; 2 – форма входной ямы и камеры в плане; 3 – количество камер с одной входной ямой. Сначала описываются типы с одной камерой, и один, последний тип выделен по признаку двухкамерности катакомбы.

Таким образом, наши катакомбы были разделены на пять типов. Количество катакомб в типах не одинаково. Наиболее многочисленным является тип I (тип II и III по К.Ф. Смирнову). Он характеризуется катакомбами, у которых продольные оси входной ямы и камеры расположены на одной прямой, с небольшими отклонениями в ту или иную сторону. В этот тип вошло 20 погребений (70%). Для этого типа характерны в основном прямоугольные или подпрямоугольные с сильно скругленными углами (почти овальные) в плане входные ямы и камеры, примерно равные по длине.

По расположению камеры относительно входной ямы по сторонам света из 20 катакомб этого типа 19 ориентированы меридианально, у 15 из которых камера примыкала с юга к входной яме, а у четырех – с севера. В одном случае камера примыкала с востока, а сама катакомба имела широтную ориентировку.

В пяти катакомбах переход дна входной ямы в дно камеры осуществляется через ступеньку (I-2-3, I-3-4, I-12-3, VII-8-1, VIII-6-415). При этом во входной яме может также фиксироваться еще одна ступенька (I-2-3, I-3-4, I-12-3). В семи погребениях дно входной ямы плавно переходит в дно камеры (I-3-1, II-25-2, VII-1-1, VII-9-1, VII-9-9-ск2, VII-10-1, X-55-1). В трех случаях это понижение не плавное, а имеет форму пандуса, в то время как полы во входной яме и камере горизонтальные (II-25-2, VII-10-1, X-55-1). Еще в семи погребениях дно расположено на одном уровне (I-2-7, I-2-12, I-4-3, I-6-1, VII-8-3, VIII-5-3, X-12-1).

В погребении 2 кургана 6 Покровки I удалось зафиксировать только камеру, которая примыкала, по всей видимости, с севера к входной яме, разрушенной при сооружении более позднего погребения с подбоем (погр. 3).

К.Ф. Смирнов в свое время отмечал, что в катакомбах II и III типов костяки располагались в основном ногами ко входу и редко наоборот. Как видно из выше сказанного, это скорее зависит не от конструкции катакомбы, а от того, что катакомбы чаще всего были ориентированы меридианально, а камеры могли примыкать к входной яме не только с юга, но и с севера. При этом расположение костяка, в данном случае, зависит от характерной для подобной формы погребального обряда ориентировки самого костяка, которая во всех случаях относилась к южному сектору, за редкими исключениями восточного или западного секторов, в не зависимости от того, с какой стороны камера примыкала к входной яме.

Тип II представлен тремя катакомбами (10%). По соотношению продольных осей этот тип ни чем не отличается от типа I. Выделен же он скорее по форме входной ямы и камеры в плане, и, как представляется, составляет несколько другую конструкцию, чем катакомбы типа I. Входная яма у этих катакомб очень короткая, практически шахта (колодец), а камера напротив, очень длинная и узкая. Учитывая небольшой количественный состав, этот тип не разделяется на подтипы и варианты, но в двух случаях камеры примыкали к входной яме в южном секторе (II-8-4, X-6-6), а в одном – с севера (II-7-1). При этом соотношение полов различается во всех трех случаях, и характеризуется и переходом через ступеньку (X-6-6), и плавным понижением в камеру (II-8-4), и одинаковым уровнем (II-7-1). Ориентировка костяков, там, где она фиксируется, относится к южному сектору.

Тип III. В этот тип вошла одна катакомба (I-4-4), которая имеет те же характеристики, что и тип I, то есть длинные оси камеры и входной ямы расположены на одной прямой. Существенным отличием является то, что камера, примыкающая с юга, не вытянутая прямоугольная, а широкая трапециевидная. Так что противоположная от входа стенка почти в полтора раза превышает ширину входной ямы. В этой камере зафиксированы два костяка, лежащие вдоль длинных боковых стен в индивидуальных гробовинах на большом расстоянии друг от друга. Перед входом в камеру у небольшой ступеньки лежала доска, обозначая, таким образом, перекрытие устья. По составу инвентаря (железная пряжка с неподвижным язычком, сочетанием двух кинжалов с прямым перекрестием и, в одном случае, с серповидным навершием, а в другом случае – с кольцевым) эта катакомба, скорее всего, датируются II – I вв. до н.э. Подобные камеры зафиксированы на могильнике Нижний Джулат в Центральном Предкавказье (погребение 30, 36, 46). Они датированы М.П. Абрамовой II – I вв. до н.э. [Абрамова. 1972, рис. 15; Она же. 1993, c. 23. Рис. 7, 7, 8, 9]. Автор относит их ко второй группе катакомб II типа, которые характеризуются широкими камерами, чаще всего трапециевидной формы, которые содержали коллективные захоронения [Абрамова. 1993, c. 22]. Иногда у исследователей возникает вопрос – относить ли подобные конструкции с широкими камерами к катакомбам с расположением осей на одной прямой или же их оси были перпендикулярны [Габуев, Малашев. 2009, c. 107]. Поэтому чаще всего учитывается значение признака расположение костяка перпендикулярно длинной оси входной ямы. В данном случае мы имеем продольное расположение обоих костяков вдоль длинных боковых стен камеры. М.Г. Мошковой и В.Ю. Малашеву рассматриваемая катакомба III типа представляется, исходя из ее конструктивных особенностей, не однокамерной, а с двумя камерами, расположенными под углом друг к другу и имевшими одну входную яму [(Мошкова, Малашев. 1999, c. 179]. Если это так, то наиболее близкой аналогией ей можно назвать погребение 14 из кургана 9 Шумаево II [Моргунова и др..2003, c. 159], которое также датируется прохоровским временем. На наш взгляд, учитывая общее устье камеры, заложенное доской, и некоторый инвентарь, лежащий в пространстве между скелетами, это все же одна камера с парным захоронением, пусть даже в индивидуальных гробовинах, что, скорее всего, подчеркивает статус погребенных, а не первоначальную раздвоенность катакомбы на две камеры.

Тип IV выделен по соотношению продольных осей камеры и входной ямы параллельно друг другу или с небольшим отклонением. Он соответствует типу IV по К.Ф. Смирнову для северокавказских катакомб, а М.Г. Мошкова и В.Ю. Малашев выделили его и для других территорий [Мошкова, Малашев. 1999, c. 174]. Во всех трех случаях камера примыкала к продольной стенке входной ямы в ее юго-западной трети. Длина камеры и входной ямы приблизительно равны, а их дно находится на одном уровне (I-3-2, VII-1-2, VIII-6-5). Во всех случаях погребенные были ориентированы головами на юг.

Тип V – двухкамерная катакомба. Подобных конструкций в Покровских могильниках насчитывается всего две. Эти катакомбы имели прямоугольную входную яму, которая вместе с камерами была ориентирована меридионально. Камеры фиксировались в коротких северном и южном торцах ямы. В одном случае катакомба была полностью ограблена, и установить положение костяка не удается (I-1-2). При этом были нарушены первоначальные границы входной ямы, на дне которой в беспорядке лежали человеческие кости примерно трех индивидов. Как в южной, так и в северной камере на дне был зафиксирован тлен от органической подстилки, что подтверждает наличие двухкамерной конструкции. Вторая катакомба (VIII-2-3,5) несколько отличается от первой. Камеры и входная яма были ориентированы меридионально и расположены на одной прямой, при этом костяк в северной камере был ориентирован на ЮЗЗ и лежал почти перпендикулярно длинной оси входной ямы, что в некоторых случаях учитывается как признак катакомб типа I по К.Ф. Смирнову, когда очертания самой камеры нечеткие. В южной камере находилось парное захоронение (взрослый мужчина с ребенком), и погребенные лежали головой на юг вдоль длинной оси камеры и входной ямы. Поэтому здесь в некотором смысле комбинированная катакомба, но, тем не менее, одновременность захоронений не вызывает сомнений. Дно входной ямы и камеры в той и другой катакомбе этого типа находилось либо на одном уровне, либо наблюдалось небольшое понижение в сторону камеры.

Любопытно, что когда в своей работе М.Г. Мошкова и В.Ю. Малашев характеризовали покровские катакомбы (правда к тому времени были еще не известны некоторые материалы из раскопок Покровки 10), они отнесли к типам II и III по К.Ф. Смирнову большую часть зафиксированных ими конструкций (21 из 27), а три катакомбы также были отнесены к типу IV (Мошкова, Малашев, 1999. С. 179). Авторы обращают внимание на одно погребение с камерой катакомбы и подбоем одновременно (Покровка VII, кург. 9, погр. 9). Костяк, расположенный в камере катакомбы принадлежал девочке-подростку 12-13 лет, при этом в подбое также был захоронен ребенок лет 7-8. Инвентарь в обоих погребениях в целом характерен для раннесарматского времени, и отличается лишь по гендерному составу. Так, как у девочки преобладали в основном бусы и другие украшения, а около скелета мальчика были обнаружены сосуды и бронзовые наконечники стрел. Возникает вопрос, считать ли подобную конструкцию двухкамерной могилой с совершенными одновременно камерой и подбоем. Авторы раскопок, судя по характеру заполнения, утверждают, что сначала было совершено захоронение в катакомбе, а затем уже в подбое [Курганы левобережного Илека. 1996, c. 40]. Создается впечатление, что устроители захоронения действительно сначала совершили погребение в катакомбе, а потом, с незначительным интервалом времени, впустили во входную яму другое погребение, сделав в восточной стенке подбой. Иначе как объяснить столь точное попадание во входную яму ранее совершенного захоронения, и при этом разный состав ее заполнения до уровня подбоя, расположенного выше дна входной ямы катакомбы? Судя по набору наконечников стрел при скелете 2, погребение можно датировать концом IV – началом III вв. до н.э. Следовательно, катакомба также может быть датирована не раньше конца IV века до н.э.

Еще одно погребение (Покровка 10, кург. 4, погр. 2) [Малашев, Яблонский. 2005, c. 152], которое М.Г. Мошкова и В.Ю. Малашев отнесли к типу VI своей типологии [(Мошкова, Малашев. 1999, c. 176], на мой взгляд, все же является подбоем, поскольку катакомбные конструкции в целом представлены относительно небольшим количеством на фоне других видов конструкции; относить к столь редкому типу подобные сооружения, которые больше напоминают подбои, имеющие наибольший процент встречаемости среди камерных погребений в покровских могильниках, не представляется совсем обоснованным. Авторы также отмечают, что основная масса катакомб датируется II в. до н.э., несколько – III – II вв. до н.э., а одно – IV – III вв. до н.э. [Мошкова, Малашев. 1999, c. 179], что в целом соответствует и нашим представлениям.

В данном случае мы не ставили задачу подробного хронологического анализа состава инвентаря, это будет целью дальнейшего исследования, но, рассмотрев все возможные особенности конструкций катакомбных сооружений Покровских могильников можно сделать следующие заключения.

Наиболее распространенный тип I чаще всего фиксируется в могильнике Покровка I (см. Табл. 1). По типовому и количественному составу встреченных конструкций наиболее близки между собой могильники Покровка I, VII и VIII (типы I, IV и V). Тип II присутствует только в могильниках Покровка II и X, которые также близки по типовому составу (тип I и II). Таким образом, пять могильников можно условно разделить по типовому составу встреченных катакомб на две группы, но в той и другой группе доминирующим по-прежнему остается тип I.

Разнообразие выделенных типов объясняется лишь наличием всевозможных модификаций промежуточных форм двух наиболее распространенных типов по К.Ф. Смирнову, т.е. типов II и III (тип I в данной классификации), что в целом характерно как для Южного Приуралья в раннесарматское время, так и для Северного Кавказа, где подобные конструкции часто встречаются среди курганных могильников последних веков до н.э. [Абрамова. 1993, c. 22; Габуев. 2005, c. 512, 513].

Среди покровских катакомб нет наиболее раннего типа (тип I по К.Ф. Смирнову), который можно было бы отнести к V в. до н.э., встреченных в других памятниках Южного Приуралья (могильники Пятимары I, Мечет-Сай, Новый-Кумак, Лебедевка). Наиболее ранние катакомбы, судя по предварительному анализу погребального инвентаря датируются не раньше IV в. до н.э., хотя точные датировки еще предстоит выяснить.

Распределение половозрастного состава погребенных16 с учетом индивидуальных и коллективных захоронений, выглядит следующим образом: женщины составляют 50%, мужчины – 33%, дети и подростки – 17 % погребенных. При чем, среди индивидуальных захоронений также больше половины женских костяков. Наибольший процент составляют индивидуальные захоронения (83%), парные и коллективные захоронения, которые наиболее характерны для грунтовых катакомб Северного Кавказа III – I вв. до н.э., у ранних кочевников покровских могильников единичны (от 3 до 4%).

Катакомбы всех типов являются в основном впускной формой могил. В некоторых курганах, сооруженных в более ранний период, они занимают центральное положение и являются основными для раннесарматского времени, вокруг которых располагаются все остальные погребения разнообразных конструкций.

Если судить в общем, то катакомбы покровских могильников представляют собой относительно однообразный материал, и встречаются среди захоронений ранних кочевников, оставивших эти памятники, начиная с IV в. до н.э. Они существуют наряду с другими видами конструкций погребальных сооружений, но при этом являются достаточно редкой формой. Использование подобной конструкции возможно объяснялось причинами социально-экономического порядка. Они являлись видом обряда для статусно значимых категорий населения. Это лишь гипотеза, поскольку выделение каких-то критериев социальной или экономической стратификации на основе набора инвентаря пока не проводилось и может стать задачей дальнейших исследований памятников ранних кочевников всего региона в целом.

Таблица 1. Распределение типов катакомб по могильникам.

Могильник

Тип I

Тип II

Тип III

Тип IV

Тип V

Итого

Покровка I

9




1

1

1

12 (41%)

Покровка II

1

2










3 (10%)

Покровка VII

6







1




7 (25%)

Покровка VIII

2







1

1

4 (14%)

Покровка X

2

1










3 (10%)

Итого

20 (70%)

3 (10%)

1 (4%)

3 (10%)

2 (6%)

29(100%)




оставить комментарий
страница1/12
Дата15.10.2011
Размер5.18 Mb.
ТипСборник статей, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы:   1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

Рейтинг@Mail.ru
наверх