«Записки охотника» и «Муму» И. С. Тургенева первая систематическая попытка изложения русского земледельческого мировоззрения icon

«Записки охотника» и «Муму» И. С. Тургенева первая систематическая попытка изложения русского земледельческого мировоззрения


Смотрите также:
Цветовая палитра в произведении и. С. Тургенева «записки охотника»...
Литература 10 класс. Урок семинар на тему : «Записки охотника»...
Урок внеклассного чтения в 7 классе на тему: «И крестьянки любить умеют…» по рассказу И. С...
Задачи просеминара : Введение в технику литературоведческого труда...
И. С. Тургенева «Записки охотника»; 2) обратиться к страницам...
  И. С. Тургенев. Жизнь и творчество (с обобщением ранее изученного)...
Конспект урока и. С. Тургенев. Рассказ «Бежин луг»...
Конкурс «Кубышка медиауроков» Раздел 1 «Учебная работа»...
Гогельганс Т. Ю. Путешествие по страницам русского народного земледельческого календаря...
И. С. Тургенев замечательный русский писатель. Рассказ «Муму», который мы изучали в 5 классе...
«Детская литература»...
Литература. Прочитать рассказ «Муму» (в учебнике)...



Загрузка...
страницы:   1   2   3
скачать
Глава 10. «Записки охотника» и «Муму» И.С. Тургенева - первая систематическая попытка изложения русского земледельческого мировоззрения.


С начала 40-х годов не только в российском обществе, но и в правительстве активно обсуждалась коренная русская проблема – уничтожение крепостного права. Волею судеб, с 1842 года к государственной работе на этом направлении оказался причастен и Иван Сергеевич Тургенев (1818 – 1883), поступивший на службу в министерство внутренних дел. Впрочем, скоро обнаружилось, что занятый этим вопросом комитет готовит проект не уничтожения, а укрепления крепостного состояния крестьян, поскольку полагает сохранение самодержавной власти единственным способом удержания России в ее огромных пределах. При этом, как выяснилось, рассуждая о возможности свободы в стране, власти не менее «дела» страшились также и «слова».

Не разделяя крепостнических настроений, Тургенев вместе с тем считал опасения властей обоснованными. Он, однако, понимал, что только свободного слова в деле освобождения крестьян не достаточно. Само слово должно найти благодатную для себя почву, то есть к восприятию новых отношений общество должно быть подготовлено. Что же на самом деле было в умах «самого многочисленного, самого сильного и самого крепкого из сословий» - сословия земледельческого, к которому будущий автор «Записок охотника» относил лучших людей из дворянства и крестьян?1Как жили, чего хотели и к чему стремились они?

Ответы на эти вопросы вслед за Пушкиным и Гоголем в русской литературе давал и И.С. Тургенев, начало творчества которого в статусе известного всей России писателя относится к 40-м годам – времени написания почти всех рассказов сборника «Записки охотника».

Значение «Записок» в русской словесности трудно переоценить. Оно, на наш взгляд, состоит не только в том, что этот цикл рассказов стал своеобразной энциклопедий России, составленной посредством досконального исследования ее основного, составлявшего до девяноста процентов населения страны, земледельческого сословия. В известном смысле «Записки» явились и проектом ее будущего развития, учитывающим как позитивные, так и негативные проявления российской действительности и, что особенно важно, основные, базовые особенности мировоззрения русского земледельца.

Последнее замечание – о базовых характеристиках русского земледельческого мировоззрения – нам представляется особенно важным. В отличие от прочих его, мировоззрения, составных элементов, элементы базовые имеют ту особенность, что либо открывают какие-либо варианты развития человека, либо, напротив, исключают их. Они, образно говоря, являются как бы шлагбаумами на пути возможного движения той самой русской птицы-тройки - позволяя ей двигаться по определенной дороге или перекрывая ее. Так, например, такая фундаментальная особенность русского земледельческого мировоззрения как спаянность с природным целым, позволяет русскому земледельцу органично вписываться в аграрный труд, исполнять его не как работу-принуждение, а как радость и отдохновение души. Правда, здесь есть то существенное условие, что такой труд должен быть трудом свободного человека, трудом на себя. Тогда он воспевается как счастье крестьянки Николая Некрасова или селянки Тараса Шевченко, воспевается в органической связи с материнским счастьем (румяные лица детей, улыбающиеся из снопов – у Некрасова; дети, несущие родителям на поле обед – Шевченко). Если же этот труд – разновидность неволи, то тогда это передается художником, например, посредством образа Коняги, как у Салтыкова-Щедрина.

Базовые характеристики мировоззрения не придумка исследователей. Напротив, наша задача – отыскивать их у великих русских писателей, которые постоянно, осознанно или бессознательно в процессе художественного освоения действительности акцентируют на них свое и читательское внимание. Вот почему, давая общую характеристику «Записок охотника», мы считаем необходимым подчеркнуть ее значение и как своеобразной реинкарнации первого и уничтоженного второго тома «Мертвых душ», то есть как реализованного в русской литературе гоголевского замысла представить Книгу жизни великой страны.

Как и всякая энциклопедия, «Записки» имеют свою структуру, философски обоснованное деление на группы (циклы) смыслов-тем. Группы компактны, входящие в них рассказы содержат события, как правило, совпадающие по времени, когда они происходят2; группы выстроены друг за другом и вместе дают логически стройное представление о видении русским земледельцем – крестьянином и помещиком – внешнего мира и самого себя. Итак, принимая во внимание, что представление о делении рассказов сборника на смысловые группы является нашим собственным, обоснуем его возможно подробнее.

Первая группа – начальные рассказы сборника: «Хорь и Калиныч», «Ермолай и мельничиха» и «Малиновая вода» призваны дать представление об основных, базовых русских национальных типах. Это, прежде всего, как ни странно для обиходного представления о русской действительности – деловой человек и рационалист Хорь, мечтатель и природный бродяга Калиныч. Далее - олицетворение мечты о свободной (по сердцу) любви и несбывшегося счастья Арина (мельничиха), побирушка-собиратель Степушка, бездельный и в конце концов промотавшийся граф Петр Ильич и, что особенно важно, понимающий своих героев и сопереживающий им Автор. Последняя фигура, кстати, раскрывающаяся перед нами по мере изложения все больше, также должна быть отнесена к галерее национальных типов. Тургенев – не только художник, повествователь, но и активный участник всего происходящего и, значит, также заслуживающий оценки персонаж.

Вторая группа – рассказы о неожиданных, редких и тонких человеческих чувствах, свойственных довольно незатейлевым русским людям, которые, тем не менее, оказываются (и это чрезвычайно важно!) способны их понимать и, сколько возможно, им следовать. Способен, оказывается, русский человек на большие высоты, доступные не всякому другому или, по крайней мере, всяким иным людям (рассказы «Уездный лекарь» и «Мой сосед Радилов»).

Третья группа представлена одним зачинающее-обобщающим рассказом «Однодворец Овсянников», делающим заявку на будущее подробное рассмотрение темы русского земледельца-помещика. В нем, как бы в подтверждение нашего наблюдения об идейно-тематической перекличке с Гоголем, звучит не лишенный ироническо-саркастического оттенка со стороны автора монолог о назначении русского помещика, повторяющий основные смысловые идеи из «Выбранных мест из переписки с друзьями», но вложенный в уста одного из типичных русских помещиков-болтунов.

Четвертая группа – рассказы «Льгов», «Бежин луг» и «Касьян с Красивой Мечи» - о поэтической одухотворенности русского земледельца, о путешественническо-мечтательской природе многих русских людей.

И снова, как бы возвращаясь к сделанной в начале сборника заявке на дуальную – не только мечтательную, но и деловую природу, характер русского человека – следует пятая группа рассказов: «Бурмистр», «Контора» и «Бирюк». В ней особенно хочется отметить появление как бы «молочного брата» Хоря – лесника по прозвищу Бирюк – делового, честного и справедливого. В отличие от Хоря он, хоть и живет также на отшибе, но по самой своей должности смотрителя и защитника леса глубоко социализирован. И потому он, в силу своих качеств, ненавидим и одинок. Нет для честности места в российском деревенском социуме – таков трагический вывод рассказа. И, напротив, в нем, социуме, прекрасно живут и хозяйственно благоденствуют мошенники и воры – первые два рассказа цикла. Но пока бурмистр и конторщик еще не полные хозяева, а лишь доверенные настоящих собственников – помещиков, хозяев жизни. Что же они, эти настоящие хозяева?

Анализу их, настоящих хозяев, природы и посвящены следующие три рассказа шестой группы – «Два помещика», «Лебедянь» и «Татьяна Борисовна и ее племянник». Безделье, нежелание «очеловечивать» самого себя, равно как и нелюбовь и неумение хозяйствовать, то есть «очеловечивать» природу, а также сопряженное с хозяйствованием мошенничество (обман) – вот что мы узнаем о земледельцах-помещиках.

Высшие проявления человеческой сущности, обнаруживаемые при расставании с жизнью, а так же в момент наивысших творческих или жизненных проявлений, открываются перед нами в рассказах «Смерть», «Певцы», «Петр Петрович Каратаев» и «Свидание», образующих, на наш взгляд, седьмую группу историй сборника.

Однако сущностные проявления человека в экзистенциальные моменты его бытия хотя и показательны, но крайне редки. И порой намного важнее оказывается то, как человек живет обычной жизнью. Обычная же российская жизнь - по Тургеневу, пошла и тяжела. Возможно ли противостоять ей? Ответ на этот вопрос дается историями, содержащимися в следующих трех новеллах сборника – «Гамлет Щигровского уезда», «Чертопханов и Недопюскин» и «Конец Чертопханова», составляющих восьмую группу «Записок охотника».

Смерть живет рядом с русским человеком, как природа и соседи. В русском сознании она неожиданна и, одновременно, ожидаема ежедневно, ежечасно. С ней, кажется, сжились, к ней привыкли, как предмету быта – части жизни, и некоторые русские, в первую очередь земледельцы, живущие в природе, как в собственном доме, с ней даже научились обращаться, как с предметом повседневного обихода. Продолжая начатую рассказом «Смерть» тему, Тургенев специально возвращается к этому сюжету в двух рассказах девятой группы – «Живые мощи» и «Стучит!».

Завершает цикл рассказов новелла «Лес и степь» - философско-поэтическое повествование о русской природе, дающей начало и полагающей конец земному бытию человека. В то же время, природа зачастую и источник собственно человеческого в человеке: «Идешь вдоль опушки, глядишь за собакой, а между тем любимые образы, любимые лица, мертвые и живые, приходят на память, давным-давно заснувшие впечатления неожиданно просыпаются; воображенье реет и носится, как птица, и все так ясно движется и стоит перед глазами. Сердце то вдруг задрожит и забьется, страстно бросится вперед, то безвозвратно потонет в воспоминаниях. Вся жизнь развертывается легко и быстро, как свиток; всем своим прошедшим, всеми чувствами, силами, всею своею душою владеет человек. И ничего кругом ему не мешает – ни солнца нет, ни ветра, ни шуму...»3

Сделав эти предварительные замечания, перейдем к подробному анализу рассказов сборника.

«Записки охотника» начинаются с рассмотрения центральной проблемы существования человеческого общества – эффективности и рациональности его социально-экономического уклада, позволяющего обществу либо прогрессивно развиваться, совершенствуя систему отношений и все более высвобождаясь из-под природной власти, либо топтаться на месте и даже регрессировать, оставаясь во власти неэффективного, деспотического социального устройства и стихийных природных сил.

Хорь и Калиныч – первые персонажи-симоволы в этой цепи размышлений Тургенева, представленных на страницах «Записок» авторским голосом и непосредственным участием в происходящем, избраны в качестве таковых не случайно. Они – как бы камертоны, дающие настрой всему последующему многоголосью характеров и персонажей.

В самом деле. Хорь – один из немногих успешных, рациональных, действительно существующих, а не придуманных авторской фантазией, реальных хозяев не только «Записок», но и всей последующей русской литературы, начиная от середины и до конца ХIХ века. Вместе с тем, он также в полной мере независимый и свободный человек, кончено, делая поправку на конкретные социально-экономические условия предреформенной России. Безусловно, это редкий, даже экзотичный, социально-экономический тип. Что же о его появлении в стихии русской жизни сообщает нам Тургенев?

Первое необходимое и способствующее возникновению Хоря обстоятельство – его независимое от сельской общины, хуторское бытие. На вопрос автора, почему Хорь живет отдельно от прочих мужиков, следует краткий и емкий ответ помещика Полутыкина: «А вот отчего: он у меня мужик умный»4. За этим емким словом не просто указание на личный ум и способности Хоря, но, одновременно, характеристика неэффективности хозяйственной жизни и общественного устройства обычного деревенского сообщества в целом – как крестьянского, так и помещичьего. Умному человеку, рассчитывающему на хозяйственный, да и жизненный успех оказывается нельзя жить так, как это принято и устроено в России середины 40-х годов ХIХ столетия. Хорь это прекрасно понял и потому не только перешел на оброк, но и вовсе ушел из деревни, начав как бы с чистого листа, построив свою добротную избу «на расчищенной поляне посреди леса». Это случилось давно и привело к столь решительным результатам, что даже друг Хоря – Калиныч, и тот уже не признает в Хоре мужика-общинника: «Эх, да ты разве наш брат!», - в сердцах восклицает он.

Впрочем, этот человек, этот вышедший из мужиков «уже не-мужик» - «положительный, практический, административная голова, рационалист», как о нем отзывается автор, - знает меру той свободы, которую он мог и позволил себе получить. Так, он не перешагивает грань разумной, допустимой для земледельца независимости, не стремится сделаться свободным совсем, «откупиться вовсе», хотя средств и для себя, и для семьи, у него наверняка бы хватило. Вот как он размышляет на этот счет, будучи вынужденным отвечать на неоднократный заинтересованный вопрос автора:

«- Попал Хорь в вольные люди, - продолжал он вполголоса, как будто про себя, - кто без бороды живет, тот Хорю и набольший.

- А ты сам бороду брей.

- Что борода? Борода – трава: скосить можно.

- Ну, так что ж?

- А, знать, Хорь прямо в купцы попадет; купцам-то жизнь хорошая, да и те в бородах»5.

То есть, наиболее вероятное и прибыльное положение Хоря в случае ухода от барина на свободу – торговля. Но и купеческая жизнь, хорошо известная Хорю, тоже не свободная жизнь. Напротив, она таит в себе множество опасностей, не знакомых ему. Вот почему осторожный Хорь считает лучшим положение «под крылом» у отлично известного ему, «хорошего», не слишком притесняющего его барина6: путь барин принимает на себя вызовы и угрозы внешнего мира, а Хорь будет защищен барской спиной.

Живя по-своему, у себя на хуторе Хорь создал как бы свое государство – с населением, состоящим из многочисленного и безропотно подчиняющегося ему семейства, живущего по раз и навсегда заведенному хозяйственному и семейному укладу. У каждого в этом «государстве» свое известное ему дело: кто за скотиной смотрит, кто по дому работает, кто в поле. У женщин тоже есть определенное хозяйственное и семейное место: «Баба – работница, - важно заметил Хорь. – Баба мужику слуга»7. В этом, однако, Хорь не оригинален. Так живут и смотрят на женщин, русские крестьяне вообще: «Недаром в русской песенке, - замечает автор, - свекровь поет: «Какой ты мне сын, какой семьянин! Не бьешь ты жены, не бьешь молодой…»8.

Второй главный персонаж рассказа Калиныч – значительно более часто встречающийся русский крестьянский характер, не то, что хозяйственный и рациональный Хорь. Будучи по названию крестьянин, он, собственно, и не крестьянин по своим занятиям, а охотник, перекати-поле, бродяга, следующий за барином Полутыкиным, также, кстати, хотя и именующимся помещиком - земледельцем, но занятого исключительно охотничьими заботами. «Калиныч – добрый мужик, - сказал мне г. Полутыкин, - усердный и услужливый мужик; хозяйство в исправности, одначе, содержать не может: я его все оттягиваю. Каждый день со мной на охоту ходит… Какое уж тут хозяйство, - посудите сами»9.

Калиныч, как сообщает нам автор, обладатель «кроткого нрава» (типичное русское словцо, означающее готовность человека быть подчиненным, сносить грубости и обиды, беспрекословно слушаться, работать на своего господина, всячески служить ему. – С.Н., В.Ф.). Он из породы «идеалистов, романтиков, людей восторженных и мечтательных». Жены, которая когда-то у него была, он боялся, детей не завел. Впрочем, будучи «близок к природе», Калиныч умеет заговаривать кровь, испуг, бешенство, «выгонять червей», ему «даются» пчелы и непривыкшие к новому хозяину лошади.

В чем-то похожими на Калиныча людьми, в чем мы будем убеждаться по мере дальнейшего анализа «Записок», да и других литературных текстов, полна русская земля. Так, уже в рассматриваемом нами первом рассказе сборника, Тургенев сообщает о своем наблюдении относительно некоторых торгово-хозяйственных операций, типичных для обычной деревни. Чего стоит хотя бы «мода» крестьянок «красть у самих себя», продавая за бесценок покупщикам тряпья хорошие носильные вещи, что делается «ради удовольствия» поучаствовать в торговой операции или такая же «мода» мужиков продавать пеньку не в городе, а на месте, в деревне, считая пуд в сорок «горстей» торговца.

В представлении читателю Хоря, который в том числе и в силу своего фактически свободного (то есть, в меру надобности и личной востребованности реально свободного) положения, способен вести «простую и умную речь», Тургенев делится с нами еще одним очень важным в мировоззренческом отношении личным наблюдением. Вот оно: «…Петр Великий был по преимуществу русский человек, русский именно в своих преобразованиях. Русский человек так уверен в своей силе и крепости, что он не прочь и поломать себя: он мало занимается своим прошедшим и смело глядит вперед. Что хорошо – то ему и нравится, что разумно – того ему и подавай, а откуда оно идет – ему все равно. Его здравый смысл охотно подтрунит над сухопарым немецким рассудком; но немцы, по словам Хоря, любопытный народец, и поучиться у них он готов»10.

Естественно, что в условиях тогдашней литературно-философской полемики между западниками и славянофилами, упоминание Петра Первого в позитивном контексте, в то время как для славянофилов этот царь - воплощение Антихриста на земле, было явным шагом в сторону «западничества». И знаменательно, что автор делает этот шаг вместе с русским крестьянином Хорем.

Впрочем, как объективный наблюдатель Тургенев не утаивает от нас и того, что в определенных отношениях Хорь так же, как и Калиныч, достаточно «иррационален», что проявляется в отдельных моментах дружбы между этими явными антиподами общественной и хозяйственной жизни. Как бы в ответ на безусловно уважительное отношение со стороны Калиныча к хозяйствованию Хоря, «рационалист» отвечает теплотой на лиризм и чувственные наклонности Калиныча. У них даже бывают минуты подлинного единения, когда, например, они вместе поют «Доля ты моя, доля!»

В заключение анализа первого тургеневского наброска русской жизни и земледельческого мировоззрения укажем на еще одно авторское подтверждение, свидетельствующее о правильности предложенной нами в начале рассмотрения «Записок» идеи о философской символичности персонажей Хоря и Калиныча. Подтверждение это исторического свойства, касающееся укорененности этих социальных типов в историческом процессе.

Дело в том, что тип «бродяги», шатуна-охотника, живущего в слитности (вплоть до интуитивного понимания) с природой, напрочь отделившегося от деревенской жизни и занятий аграрным трудом, не является для русской жизни чем-то новым. Напротив, он берет начало со времен доземледельческой, охотничье-собирательской поры и продолжает существовать, как свидетельствует русская литература, в качестве довольно массового явления и в ХIХ веке. Что же касается Хоря, то хотя мы и не знаем о его родовых корнях, но у него есть другая укорененность и встроенность в исторический процесс – многочисленное семейство, включающее, в том числе, и молодых сыновей.

Литературный родственник Калиныча - охотник Ермолай - один из героев следующего рассказа – «Ермолай и мельничиха» - так же как и друг Хоря номинально, в качестве крестьянина, принадлежит «помещику старого покроя», однако фактически живет лесом и охотой. Он настолько вжился, стал неотъемлемой частью природы, что в рассказе автор невольно проводит аналогию между ним и его собакой Валеткой. Так, Валетку хозяин никогда не кормит, полагая, что собака как разумная тварь, будучи предоставленная возможности свободно жить в природе, должна прокормить себя сама, что Валетка время от времени и делает, например, съедая целиком, с костями и шкурой, подраненного Ермолаем зайца. Валетка обладает удивительным равнодушием ко всему, кроме охоты – будь то гонения со стороны дворни или неудовольствие от хозяина.

Такие же отношения, как между охотником и собакой, установились и между охотником и помещиком. В результате, помещик отказался от надежд получить от охотника хоть какую-нибудь пользу по хозяйству, давно признав его за человека, «ни на какую работу не годного», «лядащего» и потому Ермолай свободен и беззаботен как птица. Единственная «повинность», которая была ему положена – поставлять к столу помещика раз в месяц пары две «тетеревей» и куропаток, что он и делал.

Жильем Ермолай фактически не пользуется, ночует - где придется: хоть в болоте, хоть под мостом. Жена его не удостаивалась с его стороны ни малейшего внимания, существовала в сгнившей избенке и не всегда знала накануне, будет ли сыта завтра.

«Ермолка», как зовут охотника все, включая самого последнего дворового человека, так же, как дает нам знать Тургенев, древний русский исторический тип. В частности, для своих охотничьих занятий он пользуется каким-то доисторическим кремневым ружьем, дающим чудовищной силы отдачу, однако он ни разу даже не подумал сменить его на более новое.

В рассказе «Ермолай и мельничиха», в продолжение начатой Тургеневым темы русской жизни и мировоззрения земледельца, возникает еще одна важная для понимания проблемы новая грань. Это, так сказать, «природность», первобытная простота, отсутствие человечности и даже «асоциальность» отношений русских помещиков дореформенного периода со своими «людьми» - крестьянами, о чем мы узнаем из истории жизни обычной деревенской девушки Арины – впоследствии «мельничихи». Историю ее жизни автору сообщает сам ее хозяин – помещик Зверков. С удивительной простотой, как будто речь идет о каком-то обычном и не дорогом предмете, помещик рассказывает, как они с женой «взяли» к себе Арину. «Вот-с проезжаем мы раз через нашу деревню, лет тому будет - как бы вам сказать, не солгать, - лет пятнадцать. Смотрим, у старосты девочка, дочь, прехорошенькая; …Жена моя и говорит мне: «Коко, - то есть, вы понимаете, она меня так называет, - возьмем эту девочку в Петербург; она мне нравится, Коко…» Я говорю: «Возьмем, с удовольствием». Староста, разумеется, нам в ноги; он такого счастья, вы понимаете, и ожидать не мог… Ну, девочка, конечно, поплакала сдуру. Оно действительно жутко с начала: родительский дом… вообще… удивительного тут ничего нет»11.

Арине назначается стать горничной барыни, однако при том условии, чтобы она никогда не имела детей, дабы не отвлекаться от своих прямых забот. Каково же было удивление помещика и его жены, когда «неблагодарная» Арина вдруг стала просить разрешить выйти замуж! Меня, говорит Зверков, «надолго огорчила, обидела неблагодарность этой девушки. Что ни говорите… сердца, чувства - в этих людях не ищите! Как волка не корми, он все в лес смотрит… Вперед наука!»12.

За непослушание Арина была «разжалована» в простые служанки, а впоследствии «откуплена» мельником себе в жены, так как знала грамоту, что было важно для ведения дел на мельнице. Мужа она, само собой, не любит.

Почему же рассказ назван Тургеневым «Ермолай и мельничиха»? Только ли потому, что именно эти персонажи помещены в его центр? Думаем, дело не только в этом. «Природность», свободно избранная Ермолаем, одна из возможных форм естественной природности, которою может жить человек по своему выбору. Но есть и другая «природность». Природность по принуждению, природность как «не-человечность», ее антитеза, как установленные людьми отношения рабства, исключающие признание ими друг в друге человека. Так, для Арины помещики – своего рода «природные», как стихийная сила, то есть «не-социальные», в смысле своей недоступности, существа. И для помещиков Арина – тоже подобие человека, биологическая, лишь способная к их обслуживанию «органическая машина», часть природы. Природность, таким образом, в этом социальном контексте, рассматриваемая помещиком как норма отношений с крепостными, а на самом деле бесчеловечность, оказывается важной, отмечаемой Тургеневым чертой мировоззрения русского земледельца – помещика.

Проблема отношений помещиков и крепостных крестьян была, как мы знаем, известна Тургеневу не по наслышке. Воспитываясь в условиях жестких порядков, которые его мать и бабушка установили в имении Спасское-Лутовиново, Тургенев ежечасно бывал свидетелем жестоких, а порой и просто страшных отношений и сцен. Так, как свидетельствует его современник литературовед Е.А. Соловьев, Тургенев однажды рассказал о поступке его бабушки с дворовым мальчиком. «Старая, вспыльчивая барыня, пораженная параличом и почти неподвижно сидевшая в кресле, рассердилась однажды на казачка, который ей услуживал, за какой-то недосмотр, в порыве гнева схватила полено и ударила мальчика по голове так сильно, что он упал без чувств. Это зрелище произвело на нее неприятное впечатление; она нагнулась и приподняла его на свое широкое кресло, положила ему большую подушку на окровавленную голову… и, севши на него, задушила его. Само собою разумеется, эта величественная барыня ничем за это не поплатилась»13.

Тему отношений помещика с крепостными, начатую историей Арины, продолжает рассказ «Малиновая вода». В нем помещики предстают в двух своих исторических типах – бездельника и транжиры барина начала века и его сына, человека сороковых годов, вынужденного сводить концы с концами, естественно, за счет крестьян. Первый помещик – граф Петр Ильич остался в памяти крестьян своим непомерным мотовством, кутежами, огромным состоянием, которого ему, однако, не хватило до конца жизни: умер он в гостинице.

При нем служил один из описанных автором крестьян, по прозвищу Туман, который при жизни барина был у него дворецким, потом получил отпускную, а теперь живет, чем бог пошлет. Другой крестьянин – Степушка, - еще одна разновидность тургеневских «перекати-поле», который, однако, не охотник, а скорее «бортник» и «огородник» в том смысле, что целыми днями занят тем, что добывает себе на огородах насущное пропитание. Наконец, третий крестьянин, по имени Влас, хозяйствует и в настоящий момент озабочен тем, как с оброка, который за него прежде платил живший в городе и теперь умерший сын, вновь вернуться на барщину. Сделать это, как дает понять автор, ему будет сложно в силу того, что дела у его помещика – сына покойного графа, идут не лучшим образом. Впрочем, и выбора у молодого помещика нет: взять с Власа в счет погашения недоимки по оброку все рано нечего – изба пуста. Последнее обстоятельство, как не странно, веселит Власа. Но это смех сквозь следы.

Рассказ оставляет ощущение полной безысходности, как будто все, кто живет и, казалось бы, должен быть наделен активностью и волей, просто части живой или даже неживой природы, как песок у реки, лес или вода в ключе. Будто все возможные жизненные траектории персонажей однажды и навсегда прочерчены и никакие отклонения или хотя бы случайные зикзаги в попытке что-либо предпринять в принципе невозможны. Что постоянны не только изнуряющая все живое жара, но появление и жизнь мота-графа, его сына и самих крестьян в их однажды определенном судьбой положении и статусе.

Разделяемое крестьянами чувство безысходности и невозможности хоть что-то изменить к лучшему столь сильно, что даже фантазия о чьей-нибудь возможной попытке их утешения кажется немыслимой. В сознании читателя безысходность и тоска остаются как еще одни характеристики, отличающие крестьянское мировоззрение. «На другом берегу кто-то затянул песню, да такую унылую..»14, - завершает рассказ Тургенев.

Тему нравов и способов хозяйствования русских помещиков продолжает рассказ «Однодворец Овсянников». Однодворец Лука Петрович – не богатый, но исправный и во многих отношениях положительный хозяин и человек. Он хороший сосед, дающий в долг и никогда не торгующий хлебом – «даром божьим». У него небогатый, но крепкий дом, кое-какое хозяйство, он всегда спокоен, живет по распорядку, верно судит о многих вещах и, вероятно, столь же верно и поступает. Во всяком случае, автор не дает нам повода усомниться в его человеческой позитивности. Жить он старается как привык и как заведено.

Вместе с тем, не смотря на его приверженность некоторым старым понятиям, он не считает, что раньше было лучше, чем теперь. В доказательство приводит пример из личного опыта, когда помещик-сосед силой захватил принадлежащий его семье участок земли («…Показал рукой и говорит: «Мое владенье»), вздумавшего же «тягаться» с ним хозяина участка – отца Луки Петровича - высек.

Другой сосед, помещик по фамилии Комов был знаменит тем, что во время бурных гуляний всех заставлял веселиться. Этим он, кстати, чуть «не вогнал во гроб» овсянниковского отца, «и точно вогнал бы, да сам, спасибо, умер: с голубятни в пьяном виде свалился…»

Третий помещик – граф Орлов-Чесменский – почти положительный тип, зловредностью не отмеченный, прославился знаменитыми на всю округу охотами. Все перечисленные помещики, как видим, достижениями в хозяйствовании Лукой Петровичем не отмечаются.

Впрочем, не смотря на то, что теперь времена, по Овсянникову, стали получше, тем не менее, дворяне-помещики в своих производственных занятиях прилежнее не стали. Правда, многие из них, особенно мелкие, «побывали на службе» и вообще стали более обходительны и вежливы. Однако «вот что удивительно: всем наукам они научились, говорят так складно, что душа умиляется, а дела-то настоящего не смыслят, даже собственной пользы не чувствуют: их же крепостной человек, приказчик, гнет их куда хочет, словно дугу»15.

В доказательство Лука Петрович приводит пример дворянского размежевания, в ходе которого один из помещиков должен был отказаться от участка мохового болота в четыре десятины. И что же? Было много рассуждений, была произнесена речь, но «отступиться» от клочка земли или хотя бы продать его хозяин не захотел: сам буду на нем строить, сказал, да так и забыл.

Эпизод этот в силу своей типичности не имел бы большого значения, если бы не речь, произнесенная этим земледельцем-дворянином. В ней, в пересказе Луки Петровича, он говорил, «что помещику грешно не заботиться о благосостоянии крестьян, что крестьяне от бога поручены, что, наконец, если здраво рассудить, их выгоды и наши выгоды – все едино: им хорошо – нам хорошо, им худо – нам худо… и что, следовательно, грешно и нерассудительно не соглашаться из пустяков… И пошел, и пошел… Да ведь как говорил! За душу так и забирает… Дворяне-то все носы повесили; я сам, ей-ей, чуть не прослезился. Право слово, в старинных книгах таких речей не бывает…»16.

Что же напоминает эта речь? Верно, рассуждения Н.В. Гоголя в «Выбранных местах из переписки с друзьями», глава ХХII «Русский помещик». Напомним, что в первой же беседе с мужиками, советовал автор «Мертвых душ», надо объяснить народу, что ты помещик, а они крестьяне – от бога, что трудиться все должны добросовестно и тогда и им, и тебе будет хорошо. Что так заведено не ради презренной выгоды (в доказательство помещик должен был сжечь ассигнации), а по земному, освященному небом, порядку вещей.

Словом, типичная славянофильская проповедь. В чистом виде – у Гоголя, в карикатурном, в связи с произведенным ею эффектом – у Тургенева. Что же в действительности? Оказывается, в России в сороковые годы по старозаветным указаниям не живет никто, а тем более - просвещенные дворяне. Как же живут они?

Старых порядков они, отмечает Лука Петрович, не поддерживают и это хорошо. Только и новых разумных у них, оказывается, нет: «С мужиком, как с куклой, поступают: повертят, повертят, поломают да и бросят. И приказчик, крепостной человек, или управитель, из немецких уроженцев, опять крестьянина в лапы заберет. И хотя бы один из молодых-то господ пример подал, показал: вот, мол, как надо распоряжаться!.. Чем же это кончится? Неужто я так и умру и новых порядков не увижу?.. Что за притча? – Старое вымерло, а молодое не нарождается!»17

Впрочем, есть один помещик, из новых и молодых: Любозвонов Василий Николаевич. Ходит он в плисовых панталонах, в сапожках с оторочкой, словно кучер. Речи мужикам говорит: «Я-де русский, говорит, и мы русские; я русское все люблю… русская, дескать, у меня душа и кровь тоже русская…» Да вдруг как скомандует: «А ну, детки, спойте-ка русскую, народственную песню!» У мужиков поджилки затряслись; вовсе одурели»18

А вот как этот помещик «дал окорот» приказчику, притеснявшему мужиков. Позвал его к себе «и говорит, а сам краснеет, и так, знаете, дышит скоро: «Будь справедлив у меня, не притесняй никого, слышишь?» Да с тех пор его к своей особе и не требовал! В собственной вотчине живет, словно чужой. Ну, приказчик и отдохнул; а мужики к Василью Николаичу подступиться не смеют: боятся. И ведь вот опять что удивления достойно: и кланяется им барин, и смотрит приветливо, - а животы у них от страху так и подводит»19.

Завершает галерею представленных Лукой Петровичем русских помещичьих типов и вовсе анекдотическая фигура – спасенный от смерти посредством мужицкого самосуда барабанщик французской армии месье Лежень. Побывавши после этого учителем игры на фортепиано (при том, что он умел обращаться только с барабаном) и обласканный за кроткий нрав, он в конце концов женился на дочери помещика и вышел в дворяне.

Странствия автора-охотника приводят его в Льгов (одноименный рассказ), где он с Ермолаем встречает рыбака по прозвищу Сучок, который жил так, «как многие живут на Руси, без гроша наличного, без постоянного занятия, питался только что не манной небесной»20.

Интересна история происхождения рыбацкой должности Сучка, при том, что, как выясняется, рыбы в пруду почти не было. Оказывается, назначить его рыбаком распорядилась купившая деревню новая помещица. На ее вопрос о занятиях, Сучок отвечал, что он кучер. «Не след тебе быть кучером, а будь у меня рыбаком и бороду сбрей. На случай моего приезда к господскому столу рыбу поставляй, слышишь?...»21 Так определила барыня. Впрочем, такие превращения в жизни Сучка бывали неоднократно. Он вспоминает, что еще раньше, когда он был поваром и звался Кузьмой, его тогдашняя хозяйка решила перевести его в буфетчики, а заодно велела называться не Кузьмой, а Антоном. Так он Антоном и был…22

А еще одна барыня, бывшая старой девой, не разрешала жениться своим дворовым людям и говорила: «Ведь живу же я так, в девках, что за баловство! чего им надо?» Вот по этой причине Кузьма – Антон – Сучок и не был женат.

Эта фантасмагорическая жизнь, в которой перемешивается патриархальное рабство, славянофильская и просвещенческая говорильня, сюрреализм и кошмары реальности, равно как и удивительное безразличие русского крестьянина ко всему, что выходит за рамки его первобытно-природного существования, а также и не слишком отличающаяся по сути от крестьянской - помещичья жизнь, как нам показывает Тургенев, и есть то настоящее бытие русского земледельца, в котором пребывают и обретаются в России почти все.

И как бы в качестве художественного образа этой жизни автор «Записок» завершает рассказ «Льгов» сценой утонувшей дырявой плоскодонки, стоящими по горло в воде охотниками с ружьями, поднятыми над головами, и плавающими вокруг них ранеными и мертвыми утками. Стоят так в холодной воде они довольно долго, пока Ермолай не сходил с шестом до берега и таким образом не разведал брода. Так заканчивается охотничья эпопея этого дня, так устроена и продолжает устраиваться жизнь на Руси.

От «Бежина луга», как от смерти Гоголя, веет некой заповедной тяжелой тайной, с годами проступающей все явственнее. Тургенев, кажется, здесь подступился к тем самым «недрам», где особо, по егo словам, ощущается «трагическая судьба России» и невыносимый груз «борьбы целого народа». С кем? Да с самим же собой. Может быть как раз поэтому, ощущая и осмысливая феномен заповедности «Бежина луга», почти столетие спустя два великих кинематографиста А. Ржевский и С. Эйзенштейн, вдохновленные пафосом революционности, захотели расщепить заповедное ядро «трагической судь­бы России», средоточие «борьбы целого народа», свести воедино все начала и концы испоконвечной тайны. Усилия их постигла катастрофа едва ли меньшего масштаба, чем та, которая догнала Гоголя с его «Мертвыми душами».

«Бежин луг» да еще «Касьян с Красиво Мечи», два рассказа по духу близкие друг другу, хронологически последние произведения в составе первого издания «Записок», вышедших в год гибели Гоголя один за другим во 2 и 3 книжках «Современника» в 1851 году.

Первый абзац «Бежина луга» завершается непроизвольным возгласом -
как бы выдохнутой из груди крестьянина надеждой на лучшее, так редко осуществляющееся в реальности: «Подобной погоды желает земледелец для уборки хлеба...»

Начало рассказа содержит детальнейшее описание природных превращений, которые происходят в течение дня в благодатнейшую для крестьянских работ июльскую пору. Весь пейзаж - олицетворенная природа, изнутри проникнутая человеческой духовностью. Повествователь, странствующий барин-охотник хочет проникнуться той природностью, какою испокон веку насыщается в каждодневном своем бытии крестьянин-земледелец, которой не только живет он, но и которая также живет в нем во всей своей стихийной необъяснимости. В этом пейзаже все живо, во всем «анима», душа природы, роднящая ее с человеком - утренняя заря «разливается кротким румянцем», солнце «светлое и приветно лучезарное» «мирно всплывает», «свежо просияет»; «и весело, и величаво, словно взлетая, поднимается могучее светило»; на всем «печать какой-то трогательной кротости»...

Возрадуйся, человече! Живи природой, распахнутой для тебя и рас­положенной к тебе! Паши, работай, собирай урожай. Будь таким же радостно торжествующим как и утренняя, полдневная природа. Здесь, в благодатном центре мироздания, по небу бегут «золотисто-серые» облака с нежными белыми краями, как острова, разбросанные по бесконечно разлившейся реке. Небо становится как бы зеркальным отражением земного пейзажа. И вечер еще не утрачивает настроения умиротворенности, «трогательной кротости», когда «тихо, как бережно несомая свечка, затеплится вечерняя звезда». И не божественный ли это лик взирает на человека ж из человека? Но изнутри природного тела вдруг, неожиданно и, кажется, неоправданно, вопреки свечи духа начинает густеть и разливаться холодная тень, опускается, пронизывая и природу и человека «неприятная неподвижная сырость». Нет уже ни трогательности, ни уюта. Густая высокая трава белеет ровной скатертью на дне сырой холодной долины, летучие мыши уже носятся над заснувшими верхушками осинника, таинственно кружась и дрожа на смутно-ясном небе...

Так надвигается власть ночи. Она разрастается и входит в свои права, «как грозовая туча». Кажется, что темень льется отовсюду - извне и изнутри человека, поглощая его и пронизывая неизбывной тре­вогой, страхом. «Небольшая ночная птица неслышно и низко мчавшаяся на своих мягких крыльях, почти наткнулась на меня, - передает свои ощущения оробевший барин-охотник, - и пугливо нырнула в сторону». Надвигается громадными клубами, вздымается мрак, угрюмый, тре­вожный. Загадочная, тревожная мрачность ночи как некое таинственное опасное чудовище подкрадывается к человеку, втягивает в свое чрево. Внутри мрачного чрева природы, в ее ночи утрачивает ориентацию охот­ник, начинает плутать в хорошо знакомых, кажется, местах. Его охватывает могильная сырость в лощине, подобной адскому котлу. Здесь охотник видит торчащие стоймя большие белые камни, которые словно «сползлись туда для тайного совещания». И до того в этом котле «было немо и глухо, так плоско, так уныло..., что сердце, - продолжает делиться своими переживаниями повествователь, - у меня сжалось. Какой-то зверек слабо и жалобно пискнул между камней…»23.

Здесь - кульминация страшных странствий охотника в недрах русской природы. И завершаются эти стран­ствия тем, что при следующем шаге нога повествователя зависает над неизбежным обрывом, куда, в страшную бездну, едва не сверзается он. И только огонек Бежина луга, где расположились в ночном крестьянские дети, спасает охотника от падения. Там, внизу, у костра настроение рассказчика меняется, и ночь ему уже не кажет­ся страшной, а, напротив, - чудесной.

Пантеизм Тургенева в «Бежине луге», вообще в «Записках», о чем уже шла речь, это попытка увидеть генетические корни мировоззрения народа в заповедной стихийности природы, где кротость июльско­го лета борется с мрачной чудовищностью ночи. Эта борьба не столько приближает русского человека к Богу, сколько отклоняет его от божественного в сторону природного язычества. Жалкий пятачок света разложенного им костра грозит поглотить природная ночь и от этого крестьянин живет в вечном перед ним, мраком ночи, страхе. Мальчики, расположившиеся вокруг костра, - своеобразные олицетворения некоторых черт крестьянского мировоззрения. Здесь и нет гофмановской фантасмагоричности – это не немец­кие мальчики сошлись, - пояснял Тургенев, - а русские. И маль­чики эти говорят, как взрослые люди.

Наиболее естественно чувствует себя внутри языческой демонологии болезненный Ильюша с внешностью юродивого. Поэтичностью окрашивает рассказы Ильюши Костя с его «большими, черными, жидким блеском блестевшими глазами», которые все «хотели что-то высказать, для чего на языке, - на его языке по крайней мере, - не было слов». Смешение юродивости и поэтической невысказанности от глубины и непосильности тайны, загадки - та сторона народного мировоззрения, которая связывает его с теменью наступившей ночи, вообще, с тайной природного. Другая сторона, может быть, не менее загадочная, выражена фигурой Павла, которые вызывает большие симпатии и у повествователя, и затем, конечно, у читателя. Он единственный находит в себе силы смеяться над образами народной демонологии, над самими суевериями. Правда, сам он как-то ближе к природному началу по самому своему облику некоего лешего, демоненка, сатира: волосы всклоченные, черные, глаза серые, скулы широкие, лицо бледное, рябое, рот большой, вся голова огромная, как говорится, с пивной котел, тело приземистое, неуклюжее. А глядит умно и прямо, и в голосе звучит сила. Он лучший, рав­но близкий и природному, и человеческому. Не зря же, когда «уронил он руку на мохнатый затылок одной из собак», садясь на землю, «долго не поворачивало головы обрадованное животное, с признательной гордостью посматривая сбоку на Павлушу». Павел, кажется, пытается во всем разобраться, доискаться причин, но имен­но он и слышит предостерегающий голос утопленника из воды, и именно он гибнет странной необъяснимой гибелью, упав с лошади. Здесь, пожалуй, и кроется таинственный смысл рассказа, когда не в предании, а на деле, подчеркнуто реально демонстрирует природа свою власть над человеком, в ней живущем.

Среди тургеневских стихотворений в прозе есть одно, под названием «Собака», где лирический герой и сидящее напротив животное смотрят в глаза друг другу. За окном властвует ночная непогодь, а они видят в глазах друг друга отражение одного неизбыв­ного, непобедимого чувства - страха смерти.

Одна из основных черт тургеневского пантеизма - убежденность в абсолютности смерти. Она есть не только отмена земного существования, но и безвозвратного расстворения души в природе. Человек Тургенева не знает воскресения. И это особо сильно переживают у него животные и простые люди, крестьяне, поскольку непосредственно живут в чреве природного и потому соглашается с этой неотвратимостью безропотно и покорно. Русский мужик, по словам повествователя «Записок» в рассказе «Смерть», «удивительно». «Состоянье его перед кончиной нельзя назвать ни равнодушием, ни тупостью; он умирает, словно обряд совершает: холо­дно и просто»24.

Эта холодная простота - оборотная сторона страха, окончательное согласие с властью природы. Потому-то никто из простых людей всерь­ез и не воспринимает советы докторов, не надеется на выписываемые ими лекарства. Так, например, первый роман Тур­генева «Рудин» зачинается описанием того, как одна из положительных героинь произведения, молодая дворянка Александра Павловна, в одной из своих деревенек посещает больную старуху и попутно интересуется у ее престарелого супруга, не перевезти ли больную к ней в больницу. «Нет! зачем в больницу! все одно помирать-то, - отвечает старик. - Пожила довольно...». При этом крестьянин ссылается на Божью волю, но здесь, скорее, больше языческого и животного ощущения неотвратимости происходящего, чем религиозного воспарения духа.

При этом дельный крестьянин, крестьянин-хозяин, уже зная о неминуемой смерти, до последний минуты продолжает исполнять свой земной долг: приводит в порядок дела, отдает последние распоряжения относительно получения денег, уплате долгов, передаче имущества жене и т.д.

Природной крестьянской идеологии в части отношений со смертью близко и чувство тех бар, которые особенно долго живут усадебной патриархальной жизнью. В той же новелле «Смерть» повествователь вспоминает, как при нем кончалась ста­рушка помещица. Священник стал читать отходную, но увидел, что та действительно отходит, и потянулся за крестом. «Помещица с неудовольствием отодвинулась. «Куда спешишь, батюшка, - проговорила она коснеющим языком, успеешь...» Она приложилась, засунула было руку под подушку и испустила последний вздох. Под подушкой лежал целковый: она хотела заплатить священнику за свою собственную отходную...» 25.

Крестьянин у Тургенева в своем мировоззрении несет и память об угрожающей неумоли­мости своей же, русской природы, ее непогоде, ее ночи, ее бесконечных пространств, от чего не спастись никаким рационализмом Хоря. Но знает крестьянин и ее гармонию, ее неброскую красоту и кротость, и охотно подчиняется ей, как это делает Калиныч, забывая о всяком человеческом деле. Русский крестьянин - испоконвечный заложник своей природы, своих пространств, где жизнь оседлая, жизнь домом и хозяйством желанна, но мимолетна и мало достижима. Костерок Бежина луга - хоть и спасительный, но узкий пятачок су­ществования. Человек то и дело, совершая новый шаг, застывает над бездной.

К тому же к природной бездне добавляется бездна мифотворческого сознания. Повествователь, только что выкарабкавшийся из природной пропасти - незнакомых, почти угрожающих ему мест, низвергается вместе с мальчиками - своими новыми товарищами по ночлегу - в бездну мифотворческого сознания, которым живут не только эти подростки, но и их родители. Вся вторая половина тургеневского рассказа - последовательный переход от одной истории, в центре которой нечто из потустороннего мира, к другой. При этом представители «царства теней» - почти полноправные участники реальной жизни. Домовой на фабрике обходит рабочие помещения, как бы проверяя, все ли в порядке: «Вдруг, глядь, - рассказывает Ильюша, - у одного чана форма зашевелилась, поднялась, окунулась, походила, походила этак по воздуху, словно кто ею поласкал, да и опять на место. Потом у другого чана крюк снялся с гвоздя да опять на гвоздь... Мы все так ворохом и свалились, друг под дружку полезли... Уж как же мы напужались о ту пору!»26.

За этим рассказом следует история, объясняющая, почему слободской плотник Гаврила все время не весел. Оказывается, таким его сделала русалка.

Чуть не поплатился за свою жадность и псарь Ермил, польстившийся на найденного ночью на кладбище барашка, вид которого приняла нечистая сила.

Есть и иные нечистые места - Варнавицы, например, где дедушка Трофимыч повстречал покойного барина, который вышел из могилы в поисках разрыв-травы, чтобы могила не так сильно «давила».

В крестьянской жизни нет спокойствия и потому, что могут настать «последние времена», которые знаменует солнечное затмение -«предвиденье небесное». «...Белые волки по земле побегут, людей есть будут, хищная птица полетит, а то и самого Тришку (Антихриста - прим. И.С. Тургенева) увидят»27. Впрочем, как бы усиливая правдивость прочих рассказов, в случае с «Тришкой» выясняется, что когда случай с его появлением действительно произошел, в тот раз оказалось, что крестьяне приняли за Антихриста бочара Вавилу, который нес жбан, для удобства надев его на голову.

Опасности таит и водная стихия, в которой живет водяной. И хотя история о том, что Акулина-дурочка рехнулась с тех пор, как ее водяной испортил, не слишком правдоподобна, но смерть мальчика Васи, который утонул, хотя мать была рядом, не вымысел. Правдой кажется и то, что Павлуша, самый спокойный и рассудительный из мальчиков, ходивший за водой, вдруг говорит: «Я Васин голос слышал». «...Это примета дурная», - в ответ отзовется Ильюша, а немного погодя мы узнаем, что Павлуша действительно погиб.

Домовой на крестьянской мельнице, русалка и водяной в реке, нечистая сила из-под земли, «предвиденье небесное» в воздухе – во всем и со всех сторон, кажется, обступает и охватывает крестьянина враждебная темная сила. Не способное соразмерить свою силу с величием природы, а, тем более, справиться с недружелюбием и враждебностью природы, крестьянское сознание в качестве единственного средства для взаимодействия с ней вынужденно избирает фантазию и миф. Таким образом огромные внешние силы хоть как-то обозначаются, о них хоть что становится «известно» и для защиты от них становится возможно по крайней мере выдумывать какие-то предостережения и заговоры. Само собой, мир, про который известно, что в случае встречи с русалкой надо наложить на себя крестное знамение и тем предохранить от неминуемой гибели, кажется более безопасным, чем мир, в котором о таком средстве ничего не было известно. Впрочем, и мир, населенный «известными» человеку конкретными проявлениями темных сил все равно ужасен, хотя в нем возможны и явления неземных добрых сил.

Так, после одной из впечатляющих историй, когда мальчики, собравшиеся у костра особо притихли, над ними в отражении вспыхнувшего света показался белый голубок, «пугливо повертелся на одном месте, весь обливаясь горячим блеском, и исчез, звеня крылами». Что это было? По-хоревски рациональный Павел объяснил: «Знать, от дому отбился... Теперь будет летать, покуда на что наткнется, там и ночует до зари...» Кажется, для Павла, как и для Хоря, ни в чем нет, загадки. Но вот поэтический (или мистический?) Костя предлагает другую версию: «А не праведная ли это душа летела на небо, ась?». «Может быть...», - помолчав, соглашается Павел. Дремучая, дремлющая в природе душа русского крестьянина то и дело с испугу отбивается от дому, летает, пока на что-либо не наткнется, а «где ткнет» - «там и ночует». И праведная ли это душа, устремляющаяся к Богу, или «анима» природная, невозможно определить в том состоянии народа, в каком он предстает в творчестве Тургенева. Слишком глубоко врос этот народ в свой природный хронотоп с его древними демонами. Здесь даже смелому и рациональному Павлу нужно в от­вет на зов смерти, прозвучавший от утопленника, с холодной простотой согласиться: «Ну, ничего, пущай!.. своей судьбы не минуешь...» И вместо канонической религиозности остается мечтательно-языческий порыв в те благостные земли, где и «зимы не бывает».

Как раз по этой логике – нет счастья здесь, так может оно есть в неведомой земле - к «Бежину лугу» содержательно примыкает «Касьян с Красивой Мечи». Не лишне вспомнить, что диалог о куличках, летящих «за теплые моря», происходит между самым поэтичным Костей и самым земным и рациональным Павлом28, объединяющимися в этом безотчетном стремлении отлета перед сном, может быть, вечным. Здесь Тургенев, конечно же, вспоминает предания о мировом древе, о вырии из славянской мифологии - о своеобразном языческом инобытии рая и райского мирового древа29. У вершины этого древа, но преданию, обитали птицы и души умерших. В народных песнях весеннего цикла сохранился мотив отмыкания ключом вырия, откуда прилетают птицы. С представлениями о вырии связаны магические обряды погребения крыла птицы в начале осени. Невольно подумаешь, возвращаясь к «Бежину лугу»: не детская душа ли это кре­стьянская ютилась у костра и случайно пригрела странника, чтобы к утру отлететь в дивную, обетованную землю...

Кстати заметим, что упованиями или утешительными воспоминаниями о чем-то высоком, не случившемся или недоступном часто завершаются душевные разговоры героев «Записок» с их повествователем-автором. Так, в несколько отличающемся по характерному для «Записок» странническо-охоницкому антуражу написан рассказ «Уездный лекарь» о случайной встрече и неожиданной, на грани смерти вспыхнувшей любви лекаря и больной девушки-помещицы. Когда же этот случай, сама жизнь девушки, как искра от костра, разведенного на «Бежином лугу» погасла, лекарь в разговоре с автором смиренно замечает: «Нашему брату, знаете ли, не след таким возвышенным чувствованиям предаваться. Наш брат думай об одном: как бы дети не пищали да жена не бранилась. Ведь я с тех пор в законный, как говорится, брак вступить успел… Баба, должен я вам сказать, злая, да благо спит целый день…»30

Рассказ «Касьян с Красивой Мечи» начинается как раз похоронами - своеобразным эхом «Бежина луга», как известно, сулящими при встрече неприятности. И, действительно, у телеги повествователя ломается ось, и он вынужден был вскорости остановиться на Юдиных выселках, где и встретил Касьяна. Кстати сказать, с героями тургеневских произведений - да и вообще в нашей литературной классике, как мы уже пытались показать, - это частое и симптоматичное событие: неприятности со средствами передвижения средь неуютных, иногда неведомых, но в то же время таких родных равнин и лесов. Как будто сама наша природа не терпит, чтобы в ней передвигались цивилизованным образом. Ломалась коляска Чичикова, переворачивался соллогубовский тарантас, теперь вот не повезло повествователю в «Записках»… Да и сегодня, что говорить, то и дело звучит этот старый карамзинский афоризм о наших дураках и наших дорогах...

Но дело, кажется, не в дураках, которых много и которые, не смотря ни на что не переводятся на Руси, а в прирожденной неуемности нашей родной природы, которая вся так и бугрится, так и волнуется под тонким слоем цивилизующего покрытия. И это состояние природы совершенно отчетливо - у того же Тургенева - рифмуется с неуемным, стихийным, не поддающемся цивилизующей воле никаких «амператоров» и, тем более, никаких идеологов, состоянием, характером и душой русского человека.

Не впервые дорожно-неверное пространство Руси коварно подшучивает в своей стихийной неопределенности над всякого рода рационалистами, начиная, может быть, с пушкинского Германна, задумавшего с немецкой математичностью добиться возрастания капиталов в зыбких пространствах России и сошедшего на этой почве с ума. То же происходит и с идеологами-народниками у Тургенева, добросовестные намерения которых то и дело оборачиваются в российских природных пространствах шутовскими низвержениями.

В романе Тургенева «Новь», подробная речь о котором впереди, есть хорошо иллюстрирующий описанное состояние нашего соотечественника эпизод. Роман, как известно, был посвящен русской интеллигенции, почувствовавшей в конце XIX столетия сильную тягу идти «в народ», «опроститься». И вот два таких интеллигента, вполне порядочных человека возвращаются после случайного и довольно крепкого застолья, где в стихии пьяного азарта они спорили о насущных вопросах «движения», - возвраща­ются домой, продолжая жарко спорить... Но спор их особенно подогревается вовсе не поиском рациональных средств народного просвещения, а тем, что один из них, Нежданов, оказался счастливым сопер­ником второго, Маркелова, в любви - стихии, равной у Тургенева при­родной неуемности и непредсказуемости. И сама дорога, сама зем­ля, по которой они возвращаются, казалась, такая знакомая и изъезженная, начинает играть, выворачиваясь из-под колес. Не стес­няясь кучера, господа идеологи выясняют отношения соперничества. Правда, и кучеру не до них, поскольку он отпрукивает коренника, кото­рый мотает головою и садится на зад, спуская тарантас с какой-то кручи, которой и не следовало совсем тут быть.

Заметим, кстати, как часто у Тургенева свидетелем невольным господских истерик вкупе с природой становится русский мужик, только одним своим присутствием (и опять же в унисон с природой!) указывающий, что господа-то вновь «с дороги сбились» в своих идейных поисках там, где никакие идеологии не в силах поправить дело.

Но мужик в нашей литературе, конечно, далеко не рационалист. Да и не может он им стать в этом подспудно угрожающем беспредель­ном пространстве, в котором душе и приткнуться негде. И неглуп, и разумен, и поэтичен Касьян с Красивой Мечи, которого находит на Юдиных выселках тургеневских охотник; но уж никак не рационалист. Да и вообще он - существо на вид весьма странное, будто из природных недр вышедший карлик «лет пятидесяти с маленьким, смуглым и сморщенным лицом, острым носиком, карими, едва заметными глазками и кур­чавыми, густыми черными волосами, которые, как шляпка на грибе, широко сидели на крошечной его головке...»31. Странен был внешний вид Касьяна, но еще более странным показался охотнику его взгляд, тайну которого невозможно, казалось, передать словами. Что же на уме у этого человека?

Одна из основных жизнеутверждающих мыслей Касьяна заявляется с третьей его реплики: «Пташек небесных стреляете, небось?.. зверей лесных?.. И не грех вам божьих пташек убивать, кровь проливать неповинную?». Подобно Калинычу, Касьян всем своим существом впаян в природу, едва ли не сам некое ее миксантропическое




оставить комментарий
страница1/3
Дата15.10.2011
Размер1 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы:   1   2   3
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

Рейтинг@Mail.ru
наверх