Владимир Леви исповедь гипнотизёра втрёх книгах icon

Владимир Леви исповедь гипнотизёра втрёх книгах



Смотрите также:
Владимир Леви исповедь гипнотизёра втрёх книгах...
Владимир Леви исповедь гипнотизёра втрёх книгах...
Www koob ru Р. С. Немов психология втрех книгах...
Р. С. Немов психология втрех книгах...
Www koob ru Р. С. Немов психология втрех книгах...
Леви-Брюль Л
Www koob ru Р. С. Немов психология Втрех книгах...
Библиотека психологии Р. С. Немов психология Втрех книгах...
Владимир Владимирович Личутин Раскол. Роман в 3-х книгах...
1 Человек и культура...
Книга рабби Леви Ицхака из Бердичева «Кдушат Леви»...
Владимир Леви



страницы: 1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   15
вернуться в начало
скачать

Рыбки — хобби хозяина. С тех пор как Филип случай­но увидел их, какая-то неодолимая сила вслечет к ним снова и снова; а Сиверс-то уж, конечно, радуется, не нахвалится, лопочет, что рыбы гораздо умней челове-ков. Черный Испанец уж тут как тут, танцует, распра­вив бархатное опахало, а Красная Уния уныло уткну­лась в угол, не желает отведать ни крошки, только тожественно-грустно, как знаменем, поводит ало-золо­тистым хвостом... Часами Филип созерцает своих любимиц, дышит их жабрами, чувствует чешуей, что-то шепчет...

186

Однажды, после долгих колебаний, он наконец решил­ся...

Ты говоришь очень быстро и неотчетливо, это очень неудобно и неприятно для окружающих, и я уже тысячу раз тебе это старался внушить. Мне часто приходи­лось видеть, как судьбу человека раз и навсегда решали первые произнесенные им в обществе слова... ...попросить отца помочь ему устроить дома аквариум. "Зачем?" — "Чтобы разговаривать с рыбами".— "С ры­бами?.. Ты уже изучил рыбий язык?" — "Да".— "В таком случае тебе надлежит отправиться послом в Рыбью Державу".

К разговору не возвращались. Но вскоре чуткий папа обратил внимание, что мальчик начал не слишком одухотворенно потеть. Замечание было сделано в фор­ме деликатного, интимно-дружеского совета почаще пользоваться духами. Подарил изящный резной фла-конец старинной работы, приобретенный еще во вре­мена гаагских гастролей. "Пользуйся этим, мой доро­гой, и ты будешь свеж, как альпийская фиалка. Рыбки на суше, обрати внимание, не всегда сладко пахнут".

Помнишь ли ты, что надо полоскать рот по утрам и каждый раз после еды? Это совершенно необходимо. ...Смотри, чтобы чулки твои были хорошо подтянуты, а башмаки как следует застегнуты, ибо человек, кото­рый не обращает внимания на свои ноги, выглядит особенно неряшливо... Я требую, чтобы утром, как только встанешь, ты прежде всего в течение четырех-пяти минут чистил зубы мягкой губкой, а потом раз пять-шесть полоскал рот. Надо, чтобы кончики ног­тей у тебя были гладкие и чистые, без черной каймы, какая обычно бывает у простолюдинов. Должен сде­лать тебе еще одно предостережение: ни в коем случае не ковыряй пальцем в носу и в ушах, это отвратитель­но до тошноты. Тщательно чисти уши по утрам и старайся хорошенько высморкаться в платок всякий раз, когда к этому представится случай, но не вздумай только потом в этот платок заглядывать...

Ну довольно, давайте о чем-нибудь посерьезнее. Вспомним, как мужественно, хотя и безуспешно, бо­ролся папа-лорд с государственной коррупцией, про­тив чемпиона и рекордсмена взяточников Роберта Уолпола, всесильного премьер-министра, у которого и парик не мог скрыть внешности борова. Как геройски

187

защищал лучших людей страны, в их числе великого Филдинга, посвятившего ему свою ко­медию "Дон-Кихот в Англии". Громкая эта защи­та обернулась, правда, принятием закона о те­атральной цензуре, запретившей не только Фил­динга, но и всю левую драматургию до времен Шоу. Зато какая страница в истории битв за свободу и прос­вещение, и какая слава имени Честерфилда. Это он, и никто иной, основал храбрейший из тогдашних бри­танских журналов, которому дал название "Здравый смысл".

Чем бы тебе ни приходилось заниматься, делай это как следует, делай тщательно, не кое-как. Углубляйся. Добирайся до сути вещей. Все сделанное наполовину или узнанное наполовину вовсе не сделано и вовсе не узнано — даже хуже, ибо может ввести в заблужде­ние...

...Нет такого места или такого общества, откуда ты не мог бы почерпнуть те или иные знания — стоит лишь захотеть. Присматривайся ко всему, во все вни­кай...

На десятки ладов. И какой же родитель, какой воспи­татель не повторил бы это и тысячу раз своему воспи­таннику, и себе самому.

А вот это — разве не стоило бы повесить себе на шею и повторять как заклинание:

Душа требует серьезных и неустанных забот и даже кое-каких лекарств. Каждые четверть часа, в зависи­мости от того, проведены они хорошо или плохо, при­несут ей пользу или вред, и притом надолго. Душе надо тоже много упражняться, чтобы обрести здоровье и силу.

...Присмотрись, насколько отличаются люди, рабо­тавшие над собой, от людей неотесанных, и я уверен, что ты никогда не будешь околеть ни сил, ни времени на то, чтобы себя воспитать.

Замечательно.

А вот иная мелодия, от письма к письму, в разработ­ках:

Счастлив тот, кто, обладая известными способно­стями и знаниями, знакомится с обществом доста­точно рано и может сам втереть ему очки в том воз­расте, когда чаще всего, напротив, общество втирает

очки новичку!

188

...Постарайся быть умнее других, но никогда не давай им это почувствовать.

Откровенно практично. А сколько еще проницатель­ных разъяснений, сто очков вперед примитивному мистеру Карнеги, открывшему эти эмпиреи два века спустя. Тоже своего рода прочистка носа. Заметим, однако, что вышеприведенное наставление по уходу за сим отверстием в смысле буквальном было адресовано уже не девятилетнему сопляку, а доставлено с нароч­ным восемнадцатилетнему кавалеру.

Вот и традиционная "большая поездка". Уже скоро четыре года, как Филип Стенхоп И, кончив школу и отзанимавшись с лучшими частными преподавателя­ми по языкам, логике, этике, истории, праву, а также гимнастике, танцам, фехтованию и верховой езде, пу­тешествует по Европе в сопровождении мистера Харта, папиного сорадетеля, преданнейшего добряка, сочини­теля назидательно-сентиментальных стишат. Он по­жил уже в предостойной Швейцарии, в глубокомыс­ленной Германии, в поэтичной Италии. Недолгие воз­вращения на родину, свидания с родителями — и сно­ва в путь. Все обеспечено, всюду наилучший прием, представления ко дворам, развлечения и балы, все к услугам — позавидуешь, право.

Было бы, однако, преувеличением думать, что турне это складывалось из сплошных удовольствий.

Твои невзгоды по дороге из Гейдельберга в Шафхау-зен, когда тебе пришлось спать на соломе, есть черный хлеб и когда сломалась твоя коляска — не что иное, как надлежащая подготовка к более значительным непри­ятностям и неудачам (...), пример несчастных случай­ностей, препятствий и трудностей, которые каждый человек встречает на жизненном пути. Разум твой — экипаж, который должен провести тебя сквозь все.

Метод "слоеного пирога" — как верно, как мудро. Да, воспитание юноши должно быть насыщено и приклю­чениями, и суровой муштрой, и знаниями, и удоволь­ствиями, и опасностями. Самостоятельность — да, но...

должен тебя предупредить, что в Лейпциге у меня будет добрая сотня шпионов, которые будут невидимо за тобой следить и доставят мне точные сведения обо всем, что ты будешь депать, и почти обо всем, что будешь говорить. Надеюсь, что, получив эти обстоя­тельные сведения, я смогу сказать о тебе то, что

189

Веллей Петеркул говорит о Сципионе: что за всю жизнь он не сказал, не сделал и не почувствовал ничего, что не заслужило бы похвалы.

В чем-чем, а в недостатке внимания этого папу не упрекнешь. Очень увлекательно — шпионить за чувст­вами.

Запомни твердо: если ты приедешь ко мне и у тебя будет отсутствующий вид, то очень скоро отсутство­вать буду и я, и в буквальном смысле, просто потому, что не смогу с тобой оставаться в одной комнате;

и если, сидя за столом, ты опять начнешь ронять на пол ножи, тарелки, хлеб и так далее и целых полчаса будешь тыкать ножом в крылышко цыпленка, а рука­вом за это время очистишь чужую тррелку, мне при­дется выскочить из-за стола, я от этого могу забо­леть...

Вот такова-то она, отцовская доля. А где же мама?

Упоминается крайне редко и сдержанно ("подари ей чайный сервиз" — просьба к четырнадцатилетнему). Она была не из того круга, который мог преподать высший этикет. А опытный папа-лорд нагляделся на сынков вроде отпрыска лорда Хрю и леди Сюсю, сэра Тьфу, которому

внушили, что не он создан для мира, а мир для него, и который

всюду будет искать то, чего нигде не найдет: знаки внимания и любви от других, то, к чему его приучили папенька и маменька (...) Пока его не проткнут шпагой и не отправят на тот свет, он, верно, так и не нау­чится жить.

Ты никогда не сможешь упрекнуть меня ни в чем подобном. У меня не было к тебе глупого женского обожания: вместо того, чтобы навязывать тебе мою любовь, я всемерно старался сделать так, чтобы ты заслужил ее. Мне мало одной любви к тебе, мне хочет­ся, чтобы ты мог нравиться и мне, и всему миру. Я ничего для тебя не пожалею, у тебя не будет недо­статка ни в чем, если только ты этого заслужишь; поэтому знай, что в твоей власти иметь все, что ты захочешь.

Не забудь, что я увижусь с тобою в Ганновере летом и буду ждать от тебя во всем совершенства. Если же я не обнаружу в тебе этого совершенства или хотя бы чего-то очень близкого к нему, мы вряд ли с тобою

190

поладим. Я буду расчленять тебя, разглядывать под микроскопом и поэтому сумею заметить каждое кро­хотное пятнышко, каждую пылинку (...) Никогда не забуду и не прощу тебе недостатков, от которых в твоей власти было уберечься или избавиться. Мое дело предупредить тебя, а меры ты принимай сам.

Почему-то после таких вот вдохновительных обеща­ний у Филипа усиливается неприятная уже ему самому потливость, начинается неудобство в горле, покашли­вание, а то вдруг открывается настоящая лихорадка... Жаловаться — не по-мужски, тем паче не по-англий­ски, но все-таки один раз он сообщил отцу через пос­редника, что чувствует себя не совсем хорошо. В ответ была прислана рецептура нежнейших слабительных.

...Итак, наконец, галантная Франция, наставница нас­лаждений, царица мод.

Париж — это как раз такой город, где ты лучше всего на свете сможешь соединять, если захочешь, полезное с приятным. Даже сами удовольствия здесь могут многому тебя научить.

С тех пор как я тебя видел, ты очень раздался в плечах. Если ты не стал еще выше ростом, то я очень хочу, чтобы ты поскорее восполнил этот пробел. Уп­ражнения, которыми ты будешь заниматься в Париже, помогут тебе как следует развиться физически; ноги твои, во всяком случае, позволяют заключить, что это будет так. Упражнения эти заставляют сбросить жир...

Ты настолько хорошо говоришь по-французски и ты так скоро приобретешь обличье француза, что я прос­то не знаю, кто еще мог бы так хорошо провести время в Париже, как ты...

Помни, что эти месяцы имеют решающее значение для твоей жизни: обо всем, что бы ты ни стал делать, здесь узнают тысячи людей, и репутация твоя прибу­дет сюда раньше, чем ты сам. Ты встретишься с нею в Лондоне.

Вершится судьба... Папа-лорд пребывает в убежде­нии, что хорошо воспитанный француз, с его непри­нужденным изяществом, если только к этому добавить толику английского здравого смысла и чуть немецкой учености, являет собой пример совершенства челове­ческой породы.

Итак, продолжение образования с переводом из абст-

191

рактной формы в конкретную, начало карьеры. Папин сценарий проработан вдоль и поперек, на постановку не жалеется ни денег, ни связей. Стать государствен­ным мужем Филип, впрочем, пожелал сам.

Вот как это было достигнуто:

коль скоро ты не склонен стать податным чиновни­ком государственного казначейства и хочешь получить место в Англии, не сделаться ли тебе профессором греческого языка в одном из наших университетов? Если тебе это не по душе, то я просто не знаю, что тебе еще предложить... Мне хотелось бы слышать от тебя самого, чем ты собираешься стать.

Тонко, демократично, никакого давления. Обратим, кстати, внимание на это "чем", а не "кем". Не описка. Слова "профессия", "ремесло" в высших кругах тех времен не употреблялись. Аристократ не отождествлял себя со своими делами: у него не профессия, а заня­тия, поприща. Их может быть много, а может не быть вовсе — отнюдь не позор. "Делать то, о чем стоило бы написать, или писать то, что стоило бы прочесть". Главное занятие человека светского — быть собой. Но каким собой!..

Ты решил стать политиком — если это действитель­но так, то ты, должно быть, хочешь сделаться моим преемником. Ну что же, я охотно передам тебе все мои полномочия, как только ты меня об этом попро­сишь. Только помни, что есть некоторые мелочи, с которыми нельзя будет не посчитаться.

Что за мелочи?..

Преследуй определенную цель (...)

никогда не говори о себе (...)

будь не только внимателен ко всякому, но и делай так, чтобы собеседник твой почувствовал это внима­ние (...)

мягко по форме, твердо по существу (...)

изучай и мужчин и женщин (...)

если хочешь заслужить расположение короля, пота­кай его слабостям (...)

имей доброе имя, много раз обманывать невоз­можно (...)

научись казаться свободным и праздным именно тог­да, когда дел у тебя больше всего. Превыше всего нужно иметь открытое лицо и скрытые мысли — и так далее, подробности в первоисточнике и в пер-

192

воисточниках первоисточника, из коих не на послед­нем месте известный труд синьора Макиавелли.

Непросто получается... Чуть раньше мы поместили друг возле дружки некоторые обращения папы к сыну, раскиданные там и сям, и попытались услышать голос Филипа-болыпого ухом Филипа-маленького. Возник страшноватый образ родителя-манипулятора, требую­щего процентов с воспитательского капиталовложения. Но это эффект монтажа — мы только догадываемся, что такой монтаж происходил в душе сына. Этот внут­ренний монтаж, собственно, и есть душевная жизнь.

Я перечитал письма Честерфилда не один раз, и всякий раз относился к нему по-иному: то с восхище­нием, то с возмущением, то со скукой, то с захватыва­ющим интересом. Не сразу понял, что это зависело от того, чьими глазами читал, как монтировал. Легко сде­лать выборки, свидетельствующие, что лорд Честер-филд только тем и занимается, что учит своего сына быть благородным рыцарем. Между тем кое-кто из первых читателей свежеизданных "Писем к сыну" воз­негодовал во всеуслышание, что в них проповедуется всего-навсего мораль потаскухи. И это правда. Но не вся правда, вот сложность!.. Будь "всего-навсего" — вряд ли бы эти письма разошлись по всему миру и дожили до нас...

Милый мой мальчик, я считаю сейчас дни, которые остаются до встречи с тобой, скоро я начну считать часы и наконец минуты, и нетерпение мое будет все расти...

Мне придется не раз выговаривать тебе, исправлять твои ошибки, давать советы, но обещаю тебе, все это будет делаться учтиво, по-дружески и втайне ото всех; замечания мои никогда не поставят тебя в неудобное положение в обществе и не испортят настроения, ког­да мы будем вдвоем. Ты услышишь обо всем от того, кого нежная любовь к тебе сделала и любопытнее, и проницательнее...

Прощай, дитя мое. Береги здоровье, помни, что без него все радости жизни — ничто.

Воспитательское иезуитство?.. Нет, это искренность. Это любовь.

Коль скоро это может оказаться полезным для тебя, я охотно признаюсь, как бы мне это ни было стыдно, что пороки моей юности проистекали не столько от

7 В. Леви, кн. 2 193

моих естественных дурных склонностей, сколько от глупого желания быть в представлении окружающих жизнелюбцем. Всю свою жизнь я ненавидел вино, и однако мне часто случалось выпивать: порою с отвра­щением, с неизбежно следовавшим за тем на другой день недомоганием — и все только потому, что я считал, что умение пить — это необходимое качество для настоящего джентльмена...

Я считал, что игра — это второе необходимое каче­ство жизнелюбца; и поэтому, начав с того, что стал предаваться ей без всякого желания, отказывался ради нее потом от множества настоящих удовольствий и загубил тридцать лучших лет своей жизни.

Я дошел даже одно время до такой нелепости, что научился сквернословить, дабы украсить и дополнить блистательную роль, которую мне хотелось играть...

Так вот, соблазненный модой и слепо предаваясь нас­лаждениям мнимым, я терял подлинные: я расстроил свое состояние и расшатал здоровье — и этим, должен признаться, я понес заслуженное наказание за свои по­ступки.

Пусть же все это послужит тебе предостережением: умей выбирать наслаждения сам и никому не позволяй их себе навязывать...

Ис-поведь, про-поведь... Где-то между этими полюс­ными вершинами занимает свое местечко и немудре­ный житейский совет — хорошо утоптанный, слегка заболоченный холмик...

Совет по части наслаждений прекрасен, признание трогательно, а тревоги излишни. Тени собственных недогоревших страстей. Опасаться эксцессов нет осно­ваний. Филип — юноша редкостно добродетельный, честный, может быть, даже слишком. Много знает, может быть, слишком много. Воздержан, благожелате­лен и не вспыльчив, хотя и производит поначалу впе­чатление чересчур резкого и решительного. Он всего лишь застенчив. Пробуждает самые добрые чувства, граничащие со скукой.

Между человеком, чьи знания складываются из опыта и наблюдений над характерами, обычаями и привычка­ми людей, и человеком, почерпнувшим всю свою уче­ность из книг и возведшим прочитанное в систему, столь же большая разница, как между хорошо объез­женной лошадью и ослом.

194

Папа-лорд сияет, как дитя, всякий раз, когда кто-нибудь из парижских знакомых перелает ему добрые вести о приятном впечатлении, произведенном сыном. Молодой человек так учен, так безукоризненно воспи­тан, любезен, бывает даже остроумен. Иногда, правда, задумчив и безучастен, а то вдруг принимается безу­держно спорить и бурно краснеет. Право, у этого оча­ровательного юного англичанина совсем нет пороков, это что-то неслыханное, он даже не имеет любовниц, но никаких других странностей нет, кроме разве того, что немного сутулится и всегда отказывается от рыб­ных блюд...

Чертовы льстецы, кто же из вас упустит возможность поиграть на родительской слабости. Папа сияет, но только секунду, а искушенный граф Честерфилд, сдер­жанно благодаря, шутит, что после обучения танцам его сын научился не только стоять, но и стоять прямо. Переводит разговор на другую тему.

Поздним вечером он пишет Филипу еще одно стра­стное наставление. Уж кто-кто, а он знает, что его не­наглядный сынок по-прежнему:

ленив и расхлябан,

невнимателен и беспорядочен,

неряшлив, неаккуратен, плохо следит за своей одеж­дой,

забывчив, рассеян,

безынициативен и недогадлив в общении, особенно с

дамами,

простодушен до глупости, прямолинеен до грубости,

манеры имеет посредственные, если не хуже,

танцует неизящно,

говорит торопливо, невнятно, сбивчиво, хотя и по­лучше, чем раньше,

пишет...

О-о-о!.. В одном из писем сдержанный папа устроил чаду настоящий разнос по поводу едва различимой подписи под каким-то банковским счетом — он раз­глядел ее только с помощью лупы и даже попытался в гневе скопировать — не получилось! Кровь ударила в глаза. Не может, не имеет права так жалко, безлико, уродливо, так ПО-РЫБЬИ расписываться сын британ­ского лорда, первого ума королевства.

А что сказал бы психографолог?..

Эта придушенная самоуничтожающаяся подпись

Т 195

посреди воспитательского монолога — единственный образчик прямой речи сына, воспроизводящийся в "Письмах".

Есть, правда, еще один, написанный шестнадцатилет­ним юношей по-латыни, из учебного сочинения о войне:

КОГДА ЖЕ ВРАГ УГРОЖАЕТ НАМ ВСЕМИ УЖАСА­МИ, СОПРЯЖЕННЫМИ С МЕДЛЕННОЙ ЛИБО БЫСТ­РОЙ СМЕРТЬЮ... БЫЛО БЫ ВЕСЬМА РАЗУМНО ПО­ДУМАТЬ, КАК ЕГО УНИЧТОЖИТЬ, ЕСЛИ ОН НЕ УМЕРИТ СВОЕЙ ЯРОСТИ. В ТАКИХ СЛУЧАЯХ ДОЗВО­ЛЕНО ПРИМЕНЯТЬ ТАКЖЕ И ЯД.

Что это вдруг, откуда эдакая змеиная психология... Лорд встревожен и возмущен:

не могу понять, как это употребление яда может быть причислено к законным средствам самозащиты. Гораздо лучше умереть, чем совершить низость или преступление. Поступай с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой.

И далее еще на нескольких страницах объясняет, что нельзя отступаться от принципов, что бы нам ни угро­жало и к какой бы казуистике ни прибегали люди недостойные, вроде автора знаменитого пособия для иезуитов, озаглавленного "Искусство делать что угодно из чего угодно".

Затем с подавленной горечью упрекает:

письма твои... до крайности лаконичны, и ни одно из них не отвечает ни моим желаниям, ни назначению писем как таковых — быть непринужденной беседой между двумя друзьями, находящимися поодаль друг от друга. Коль скоро я хочу быть для тебя не столько отцом, сколько близким другом, мне хотелось бы, что­бы в своих письмах ко мне ты более подробно писал о себе и о мелочах своей жизни. Начиная писать мне, вообрази, что ты сидишь со мной за непринужденной беседою у камина... Дай мне возможность больше уз­нать о тебе. Ты можешь писать мне все без утайки и рассчитывать на мою скромность...

Кончается это письмо небольшой инструкцией по дипломатическому шпионажу:

главная задача дипломата — проникнуть в тайны дворов, при которых он состоит... Добиться этого он может не иначе как приятным обхождением, распола­гающими манерами и подкупающим поведением... Здесь

196

в известном смысле полезными могут быть женщины. От фаворитки короля или жены или фаворитки мини­стра можно почерпнуть немало полезных сведений, а дамы эти с большой охотой все рассказывают, гордясь, что им доверяют. Но в этом случае нужно в высокой степени обладать той обходительностью, которая не­отразимо действует на женщин...

Итак, стало быть, поступай с другими, как хочешь, чтобы поступали с тобой, и шпионь, хотя ты вряд ли хочешь, чтобы за тобою шпионили. Нельзя применять яд, это низко, можно обойтись подкупающим поведе­нием. Лицемерь благородно, лги искренне.

Остается гадать, слышал ли Филип в папиных наставлениях эти ядовитые противоречия, видел ли, как их видим мы, или лишь чувствовал... А сам папа?..

Милый друг,

самые замечательные писатели бывают всегда са­мыми строгими критиками своих произведений: они пересматривают, исправляют, отделывают и шлифу­ют их, пока не убеждаются, что довели их до совер­шенства. Мое произведение — это ты, а так как пло­хим писателем я себя не считаю, я становлюсь стро­гим критиком. Я пристально вникаю в мельчайшую не­точность или недоделанность, для того чтобы испра­вить их, а отнюдь не выставлять напоказ, и чтобы произведение сделалось в конце концов совершенным...

Папины выходные туфли имеют потайной каблук, увеличивающий рост, но дома, запершись, лорд ходит босиком, в халате на голое тело. Затем и нужна маска, чтобы быть самим собой у камина. Хищные змеи и слизняки повсюду, и чем ближе к трону, тем пакост­нее, но не становиться же из-за этого богомольным отшельником, не посыпать голову пеплом и не лишать себя вечернего выезда и шоколада со сливками по утрам. Приходится общаться и с гиенами, и с обезь­янами, ибо в той же клетке живут и Рафаэль, и Дидро. Изменить мир могут лишь сумасшедшие, но не в лучшую сторону.

Мне хочется, чтобы ты достиг совершенства, кото­рого, насколько я знаю, никто еще не достигал... ни на чье воспитание не было затрачено столько сил, сколько на твое... Временами я надеюсь и предаюсь мечтам, временами сомневаюсь и даже боюсь. Уверен я только в

197

одном — что ты будешь либо величайшим горем, либо величайшей радостью...

Вот, вот оно - ОЦЕНОЧНОЕ СВЯЗЫВАНИЕ.

Если ты хочешь кем-то быть в свете -- а если у тебя есть характер, ты не можешь этого не хотеть,— все это должно быть с начала и до конца делом твоих рук, ибо весьма возможно, что, когда ты вступишь в свет, меня на свете уже не будет..

Творец не подозревал, что заслоняет свое творение и от зрителей, и от себя

Я всегда стараюсь думать, что ты вполне благополу­чен, когда не узнаю ничего, что бы меня в этом разу­бедило. Кроме того, как я часто тебе говорил, МЕНЯ ГОРАЗДО БОЛЬШЕ БЕСПОКОИТ, ХОРОШО ЛИ ТЫ СЕБЯ ВЕДЕШЬ, ЧЕМ ХОРОШО ЛИ ТЫ СЕБЯ ЧУВСТ­ВУЕШЬ.

4. УРОЖАЙ

Бой часов Вестминстерского аббатства.

Крадется зима.

Длинные письма, которые я так часто посиааю тебе, нисколько не будучи уверен в том, что они возымеют свое действие, напоминают мне листки бумаги, кото­рые ты еще недавно — а я когда-то давно — пускал на ниточке к поднявшимся в воздух змеям. Мы звали их ''курьерами": иные ил них ветер уносил прочь, другие рвались об веревку, и только немногие подымались вверх..,

Чем заниматься, какие думы думать, когда дни и ночи зверски болят ноги, еще вчера с таким изящест­вом скользившие по паркетам; когда суставы пакованы в ледяные кандалы и не перестает ломить позвоноч­ник; когда мощный мозг вдруг оказался узником, за­ключенным в камеру пыток и приговоренным к неми­нуемой казни...

Вчера, только еще вчера фехтовал как бог и брал первые призы на бешеных королевских скачках, а се­годня и с элегическими прогулками по Гайд-нарку навек покончено: ни с того ни с сего упал с лошади... Что за издевательство — громоздить этот мешок с подагрой по парадной лестнице.

Драгоценнейший дар молодости — иллюзия вечно-

198

сти, проще говоря, глупость, но какова расплата. А еще проклятая глухота, вот истинное наказание божье. За грехи, да, за те отвратительные попойки. Первый при­ступ был как контузия от пушечного выстрела — вдруг наутро после трех подряд картежных ночей в Ганнове­ре, где арманьяк смешивали с бургундским и — страш­но вспомнить — с баварским пивом. В этот день нужно было обедать с испанским консулом — и вот на тебе, в каждом ухе по звенящему кирпичу. Спасла только великосветская выучка — улыбки, готовые фразы, импровизация. К вечеру отлегло; но с тех пор год от года какая-то часть звуков извне таяла навсегда, а звуки изнутри прибывали...

Теперь уже не послушать ни любимого Корелли, ни оперы, ни сладкозвучных речей дорогих французов. Визиты сокращены до минимума. Камердинер Крэгг, докладывая, больше не орет во всю глотку, склоняясь к самой физиономии, что было весьма неприятно, а пишет, но каким убийственным почерком...

Венецианский резной стол с бронзовым литьем и чернильным прибором приходится пододвигать все ближе к камину.

Милый друг,

я считаю, что время мое лучше всего употреблено тогда, когда оно идет на пользу тебе. Большая часть его — давно уже твое достояние, теперь же ты полу­чаешь все безраздельно. Решительная минута пришла; произведение мое скоро предстанет перед публикой. Одних контуров и общего колорита недостаточно, чтобы обратить на него внимание и вызвать всеобщее одобрение,— нужны завершающие мазки, искусные и тонкие...

Я удалился от дел вовремя, как насытившийся гость, или, как еще лучше говорит Поп, пока тебя не высмеют юнцы. Мое угасающее честолюбие сводится единствен­но к тому, чтобы быть советником и слугою твоего растущего честолюбия. Дай мне увидеть в тебе мою возродившуюся юность, дай мне сделаться твоим на­ставником и, обещаю тебе, г, твоими способностями и знаниями ты пойдешь далеко. От тебя потребуются только внимание и энергия, а я укажу тебе, на что их направить...

Первые два года пришлось побегушничать при по­сольстве в Брюсселе. Ничего, будь ты и принцем, на-

199

чинать надо снизу, понюхать черную работу... Горечь в том только, что пока успеваешь помудреть, времена меняются, вчерашний выигрыш становится проигры­шем. Лесть, интрига и подкуп всесильны всегда и всюду, но если раньше с этими горгоньими головами соперничали, вопреки всему, дарования, то теперь все забито развратной бездарью, везде восседают неучи из сановных семейств, у которых за душой ничего, кроме происхождения.

А у нас как раз этот пункт подмочен — единствен­ный, но удобный повод для сведения счетов. Георг II, король по недоразумению, двадцать лет дрожал за долю наследства от любовницы своего производителя, с чьей незаконной дочкой нам довелось породниться. И вот этот мелкий хлыщ, которого после похорон

хвалили за то, что он умер —

под предлогом не чего-либо, а незаконнорожденности, отказал нам в должности резидента при австрийском дворе. Но мы не пали духом, мы вступили в парла­мент, и что ж из того, что наш первый спич оглуши­тельно провалился. Пять минут сплошные запинки ("Выплюньте рыбью кость!" — крикнул с третьего ряда подонок Уолпол-младший), затем кашеобразная гали­матья — и — уже под добивающие иронические хлоп­ки — нечто среднее между членораздельной речью и барабанной дробью. Ничего, мальчик мой, я начинал не лучше...

Не собираясь делать тебе комплименты, я с удоволь­ствием могу сказать тебе, что порядок, метод и боль­шая живость ума — вот все, чего тебе недостает, чтобы сделаться видной фигурой. У тебя гораздо боль­ше положительных знаний, больше способности рас­познавать людей и гораздо больше скромности, чем обычно бывает у людей твоего возраста, и даже, могу с уверенностью сказать, значительно больше, чем было у меня в твои годы. Преследуй свою цель упорно и неутомимо, и пусть всякая новая трудность не только не лишает тебя мужества, но, напротив, еще больше воодушевит...

...Нет, с парламентом ни в какую: за два-три дня до предстоящего выступления теряется сон, появляются какая-то сыпь, отечность, лихорадит...

Нервы, уговаривает себя лорд, но, мальчик мой, если б побольше страсти, здоровой злости!.. Сказывается

200

пассивность твоей натуры и моя ошибка в первые годы, когда я в нетерпении требовал от тебя слишком многого...

Лорд это понял с запозданием, при разговоре с Джас­пером, лучшим из королевских егерей. Беседа шла о пойнтерах. Честерфилд спросил, отчего у герцога Мальборо, страстного дрессировщика, охоты всегда бывали неудачными. Джаспер ответил: "Смолоду задер­ганная собака крайне неохотно поднимает дичь, ми­лорд".

Что же, укрепимся, отложенное не потеряно. Цезарь начинал завоевание Рима с провинций, а мы перебьем­ся еще немного на скромной должности в Гамбурге, поупражняем речь, будем громко читать стихи.

У тебя есть основания верить в себя и есть силы, которые ты можешь собрать. В ведении дел ничто не обладает таким действием и не приносит такого успе­ха, как хорошее (хоть и скрытое от других) мнение о себе, твердая решительность и неодолимая настойчи­вость. Если один способ оказывается негодным, пробуй другой...

Ну вот и первый прыжок повыше: назначение экст­раординарным посланником в Дрезден. Мальчик не сдался, борется, опыт поражений пошел на пользу. А как развился, какой утонченный ум и глубокие сужде­ния. Привел как-то замечательный афоризм:

^ КОГДА ДУША ЖИВЕТ НЕ ПО-БОЖЕСКИ

(или "не по-своему"? — не расслышал) —

ТЕЛО ЛЮБЫМИ СПОСОБАМИ СТРЕМИТСЯ

ИЗГНАТЬ ЕЕ ВОН, КАК ИНОРОДНЫЙ

ПРЕДМЕТ -кто же, кто это сказал... Какими способами...

Да, немалое наслаждение — теперь уже единст­венное — беседовать, спорить, болтать, хоть и через тридевять земель, о делах текущих, о новостях и сплет­нях, о перспективах, которых нет, о людях с их глупо­стями и гнусностями, обо всей этой карусели, которая вдруг снова гонит по жилам замерзшую кровь и обре­тает азартный смысл... Увы, почерк тридцатишестилет­него мальчика по-прежнему мелкозубчат и водянист, а перо не слишком--то щедро...

Вежлив, заботлив, но скрытен, по-прежнему скрытен. Хоть бы раз поделился чем-нибудь из того, что можно доверить интимному другу- Как ни намекал, ни вы-

201

спрашивал, иной раз даже в форме чересчур вольных советов и пикантных признаний — в ответ стена. Не­ужели до сих пор монашеское существование?..

Сегодня утром я получил от тебя письмо, где ты уп­рекаешь меня, что я не писал тебе на этой неделе ни разу. Да, потому что я не знал, что писать. Жизнь моя настолько однообразна, что каждый последующий день недели во всем похож на первый. Я очень мало кого вижу и ничего не слышу в буквальном смысле...

...Что это... зачем... почему эта вода, мутная вода, и откуда рыбы, белые рыбы с пустыми глазами... почему бьют часы, не слышу, не должен слышать... почему так ускорился этот бой, неужели сломались...




оставить комментарий
страница11/15
Дата13.10.2011
Размер3,79 Mb.
ТипКнига, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   15
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Документы

наверх