1906-1Ш посвящается icon

1906-1Ш посвящается


1 чел. помогло.
Смотрите также:
1906-1981), известная детская писательница...
Великой Победе посвящается...
20-летию вывода советских войск из Афганистана посвящается. Памяти солдат...
Биография Родился в селе Багдади Кутаисской губернии. Отец дворянин, служил лесничим...
8 июля (ст ст.) 1906 — 5 сентября 1911...
Политико-правовые основы управления национальными процессами в россии (1906 2008 гг.)...
Дифференциация среди японских социалистов и социалистическое движение в 1906-1914 годах...
К. Г. Юнгу и 75-летию существования сообщества Анонимных Алкоголиков посвящается...
Двадцать лекций, прочитанных в Берлине между 23 мая 1904 года и 2 января 1906 года содержание...
1 Биография 2 Библиография...
9 ноября исполнилось 190 лет со дня рождения выдающегося русского писателя И. С. Тургенева...
Рассказ про двух безбашенных друзей и их неимоверные подвиги...



Загрузка...
страницы: 1   ...   18   19   20   21   22   23   24   25   ...   30
вернуться в начало
скачать
particulierement des rois de France avec les empereurs Mongols. Second memoire. Relations diplomatiques des Princes Chretiens avec les Rois de Perse de la race de Tchinggis, depuis Houlagou jusqu'au regne d'Abousaid II Histoire et memoires d'Institut Royal de France, Academie des inscriptions et belles lettres. Т. VII. P., 1824.

Bemont, 1886— Bemont С De la condamnation de Jean Sans-Terre par la Cour de Pairs de France en 1202II Revue historique. Т. XXXII. P., 1886.

Cathay, 1866 — Cathay and the Way Thither; Being a Collection of Medieval Notices on China, translated and edited by Colonel Henry Yule. Vol. 1. L., 1866.

Hayton, 1906— Hayton. La flor des estoires de la terre d'Orient II Recueil des

historiens des croisades. Documents armeniens. T. 2. P., 1906. La Livre, 1830 — La Livre du Grant Caan, extraite du manuscrit de la Bibliotheque du

Roi, par M. Jacquet II Journal asiatique. Т. VI. 1830. Mandeville, 1910 — The Travels of Sir John Mandeville II The Catholic Encyclopedia.

Vol. IX. N. Y„ 1910.

Д.В.РУХЛЯДЕВ (Санкт-Петербург)

О жанре

енисейских рунических памятников

Памятники древнетюркской рунической письменности бассейна Енисея уже давно привлекали внимание исследователей. Наибольший интерес вызывают в силу лучшей сохранности и относительно боль­ших объемов текста енисейские рунические эпитафии, которые пред­ставляют собой довольно обособленную в жанровом и палеографиче­ском отношениях группу памятников. Одним из наиболее важных, но сравнительно мало исследованных вопросов, связанных с этими па­мятниками, является вопрос о происхождении их жанровой структу­ры. Каким образом складывалась и развивалась эта структура? Какими функциями она была обусловлена? Общий смысл замечаний, сделан­ных по этому поводу в научной литературе, можно кратко суммиро­вать следующим образом.

Во-первых, согласно мнению большинства тюркологов, енисейские рунические эпитафии имеют лирический характер. Лирическая со­ставляющая данных текстов резко отличает их от повествовательных памятников орхонской группы. Во-вторых, художественная структура надписей имеет любопытные фольклорные аналоги. В частности, можно обнаружить некоторые черты сходства в енисейских эпитафиях и обрядовых жанрах тюркского фольклора (также в основном лириче­ских). Наиболее четко эти черты сходства прослеживаются при срав­нении енисейских надписей с образцами поминального плача, или причитания. В связи с этим было выдвинуто предположение, что ени­сейские надписи создавались по модели обрядовых плачей или да­же являлись письменно зафиксированными обрядовыми плачами древнетюркского времени [Антология, 1957, с. 8; Ауэзов, 1961, с. 58-59; Бернштам, 1945, с. 73; Богданова, 1947, с. 12; Донгак, 2005, с. 1-3;

© Д-В.Рухлядев, 2007

Жирмунский, 1974, с. 676; Кляшторный, 1976, с. 265; Кыдырбаева, 1980, с. 85-89; Кызласов, 1998, с. 82; Малов, 1952, с. 8; Мелетинский, 1963, с. 372; Садыков, 1992, с. 22-25; Стеблева, 1965, с. 61-63; Сура-заков, 1985, с. 86-87; Сыдыков, 2003, с. 1-5; Унгвицкая, 1971, с. 68-71; Bazin, 1990, с. 145; Zamrazilova-Jakmyr, 1999, с. 316].

В данной статье мы попытаемся обосновать свою точку зрения на происхождение жанра енисейских рунических памятников и объяс­нить его взаимосвязь с традициями обрядового, прежде всего плачево­го, фольклора тюрков.

* * *

Для начала необходимо выяснить, что представляют собой тюрк­ские обрядовые плачи. Согласно наблюдениям этнографов, их струк­тура в значительной степени является результатом импровизации, но при этом, как правило, включает в себя два обязательных компонента: 1) перечисление достоинств и богатств умершего и 2) выражение скорби родственников по поводу его смерти [Winner, 1958, с. 44]. Вот как выглядит, например, плач (джоктау) вдовы умершего казахского султана Исмаил-хана (конец XIX в., Чимкентский уезд Сыр-Дарьин-ской обл.): «Еще смолоду [он] стал славен. Когда приходил неприятель счетом в тысячу, он не уступал своих товарищей... Он был ханом, по­добным Кагарману. Родился он умным от знатного [рода]... Обладал он аргамаками и тулпарами, забавлялся белыми соколами. Когда при­ходил неприятель счетом в тысячу, он гнал его пред собою... Речи его были основательны... Услышав про смерть твою, все, происшедшие от человека, горевали. Послав тебе рано смерть, когда лишь достигла я тридцати лет, разлучил Он меня с моим славным... О мой народ! Раз­лучилась я со своим ненаглядным! Щедроты его были настолько обильны, что он все раздавал бедным и немощным... Не успел ты по­явиться на свет, молва дошла о тебе до Белого Царя. Смолоду ты на­граждался чинами... Ты завоевывал народ своим умом и за заслуги награждался чинами, а за ум твой и энергию народ избрал тебя гла­вою... Не терпел [ты] унижения от врагов, еще смолоду покровитель­ствовали тебе арвахи [души усопших предков]... Мой потомок бека [муж] пяти лет учился в мактабе, шести лет он соткал себе ум, а когда достиг семи, задав семьдесят духовных вопросов, заклевал он [мулл] как куланенка. Когда он достиг восьми, стал главою сановников. Имея от роду девять лет, он блестел как полная луна. Когда достиг десяти, богатство его плескалось, как взволнованное озеро. Достигши одинна­дцати лет, он превзошел умом свой народ. Достигши двенадцати лет,

он превзошел достоинства своих современников. Миновав двадцать и приблизившись к тридцати, он стал основательным бием... На кого ты бросил, уходя отсюда, народ твой и племя „Кара-айтымбет"? Вспоми­най своих детей, родину и народ, которых ты покинул» [Диваев, 1898, с. 9-14].

Характерные образцы казахских причитаний (жылау) можно обна­ружить у Н.И.Гродекова. Процитируем одно из них, которое составле­но от имени жены умершего, хотя в действительности оно могло про­износиться и другой женщиной, так как у казахов не все вдовы причи­тали — вместо них это могли делать профессиональные плакальщицы (йилаукер хатын) [Гродеков, 1889, с. 258].

Вот как обращается вдова к своему умершему мужу: «От любимца моей души разлучил меня Бог. Собранное тобою имущество осталось в пыльной степи. Взятая тобою жена осталась по правую сторону... Твоя жена осталась вдовою, твой ребенок малолетком... В пятнадцать лет ты был подобен случному дромадеру, в тридцать лет ты был подо­бен горе Аскар; ты ринулся на полчища неверных подобно голодному волку; когда твои лета достигли ста двадцати, тогда только ты соста­рился, мой султан!.. За езду верхом двадцати лет ты получал халаты; ты, держа лошадей ханов и биев, помогал им слезать... В тридцать лет ты сидел в красном углу и судил народ; ты между киргизами был на­чальником пяти тысяч кибиток; когда падишаху было доложено, что такой-то господин на службе, тогда ты удостоился получить от него халат... О народ, со вниманием слушай: „Пусть пропадет жизнь, про­водимая в горе!"... Благородный мой лев, ты лишен любезной души... При откочевке от Касаяка стоят вереницею траурные дромадеры: ко­гда они опять пройдут мимо? Когда опять вернутся к нам многочис­ленные табуны, угнанные калмыками?... Если ты, мой избранник, ре­шил уйти, то я, чтобы ни делала, должна остаться... Что я стану де­лать, оставленная тобою?... Умерший в бедствии муж! От кого из бо­гатырей ты отставал? Умирая, ты превратился в черный прах! (После каждой остановки повторяются восклицания: ах! о! увы! мой светик! мой единственный! и др.)» [Гродеков, 1889, с. 202-205].

Характерные черты поминального плача присутствуют также в казахских текстах, записанных В.В.Радловым [Радлов, 1870, с. 22-29], Ч.Ч.Валихановым [Валиханов, 1961, с. 169-171] и А.А.Диваевым [Ка­захская народная поэзия, 1964, с. 103]. Во всех этих плачах умершего оплакивают его ближайшие родственники (в основном женщины), которые обращаются к покойному от своего лица. Образ умершего в плачах идеализирован и гиперболически возвышен; постоянно звучит

мотив приобретенного им при жизни богатства (как правило, лошадей и скота): «Отец, ты был наше счастье и достояние... Ты провел свою жизнь в довольстве и был богат, имел четыре тысячи голов скота» [История казахской литературы, 1968, с. 146]. Надо отметить, что пышные поминки с обрядовыми плачами делались у казахов только по мужчинам [Алтынсарин, 1957, с. 302]. Сходную картину мы наблюда­ем и в ситуации с енисейскими памятниками: подавляющее большин­ство рунических надписей в бассейне Енисея установлено в память о мужчинах. Некоторые исследователи предполагали, правда, что были надписи, посвященные женщинам [Кормушин, 1997, с. 205-207], од­нако подобные явления были редчайшим исключением.

Показательны образцы плачей, содержащихся в киргизском герои­ческом эпосе «Манас». Например, плач (угузуу) Манаса по своим дру­жинникам, погибшим в «Большом походе»: «Золоточубого святого Алмамбета я оставил, аяш! Я лишился крыльев своих, аяш! Я лишился хана Чубака, который был для меня щитом, аяш! Я в сторону калмаков направил рать, аяш! И несравненного Сыргака я поглотил, аяш! ... Всех моих леопардов я лишился, оставив их у каканчинов, аяш!» [Са-дыков, 1992, с. 15-16]. Для обозначения своих утрат Манас использу­ет чрезвычайно распространенный в енисейских эпитафиях глагол adyryl- («отделяться»): Кан Чубактан айрыпдым, аяш\ Глагол adyryl-до сих пор бытует у саяно-алтайских народов в разговорном языке в значении «отделяться», «разлучаться», но от имени умершего он не употребляется, к похоронному ритуалу уже не относится [Потапов, 1991, с. 152]. В киргизском фольклоре, однако, это слово продолжало сохраняться в составе обрядового плача. На примере плача Манаса мы видим, что в эпосе живые иногда оплакивали умерших в выражениях близких тем, в которых они сами оплакивали себя в енисейских над­писях.

У тувинцев обязательное ритуальное оплакивание умершего близ­кими родственниками было одним из наиболее существенных обыча­ев, имеющих семейно-родовой характер. Обрядовые плачи нашли свое отражение в фольклоре. Например, в сказке «Хайырт-Кара» мать опла­кивает сына: «Единственного моего сына не стало, и ничего у меня не осталось. Бедное дитя мое. Имущества у него было с гору, скота как караганник... Что я теперь буду делать!» [Дьяконова, 1975, с. 53]. В тувинских плачах (сызытах)1 встречается упоминание о божестве подземного мира Эрлике, уносящем душу умершего с собой: «Если бы

^ Ср. древнетюркский термин для обозначения плача — syyyi.

не Эрлик-могучий (страшный), то подруга моя дорогая прожила бы счастливо», «Унес мою возлюбленную Эрлик, сильный, мясистый, жирный, я лучше уеду!» [Катанов, 1907, с. 50, 52]. Постоянными яв­ляются упоминания в плачах страны умершего, его детей, скота и имущества, которые он покинул [Дьяконова, 1975, с. 61].

В «Китаб-а дедем Коркут» (памятнике книжного эпоса тюрков-огузов, текст которого был записан в XV в.) мы находим описание ри­туального плача, сходного с причитаниями над умершим, приведен­ными выше. Речь в нем идет о гибели богатыря Бейрека. Вот как опла­кивают его кончину друзья и родственники: «Отец Бейрека поднял свою толстую чалму, бросил ее об землю, схватился за ворот, разорвал его, стал кричать и рыдать, приговаривая „Сын (мой), сын!" Седокуд-рая мать Бейрека горько, горько заплакала, пролила слезы из глаз, впустила горькие ногти в свое белое лицо, стала бить себя, стала раз­дирать свои алые щеки, стала вырывать свои черные, как ворон, воло­сы; с плачем и стоном она вернулась домой2... Семь сестер Бейрека сняли белую, надели черную одежду, стали плакать и кричать, приго­варивая: „Увы, бек мой, брат; увы, (мой) единственный брат, не дос­тигший цели своих стремлений!" Дошла весть до невесты Бейрека; Бану-Чечек надела черную одежду, сняла белый кафтан, стала разди­рать свои алые щеки, подобные осеннему яблоку: „Увы, властитель моих алых губ! Увы, надежда моего чела, моей головы! Увы, мой царь-джигит! Увы, мой сокол-джигит! Не насмотрелась я досыта на твое лицо, хан мой, джигит! Куда ты ушел, оставив меня одинокой, душа моя, джигит, ты, кого я, открыв глаза, увидела... Увы, помощник Казан-бека! Увы, глашатай остальных огузов, Бейрек!" Так говоря, она рыдала и плакала. Услышав это, удалой Дундаз, сын Кыян-Сельджука, снял белую одежду, надел черную; верные товарищи Бей­река сняли белую одежду, надели черную; остальные беки огузов мно­го горевали по Бейреку, потеряли надежду» [Книга моего деда Корку-та, 1962, с. 39]. Как видно из сравнения этого отрывка с цитированными выше плачами, многие характерные особенности причитаний по умер­шему сохранялись у тюрков неизменными на протяжении столетий.

Обращаясь к енисейским надписям, мы можем сказать, что они так же, как и обрядовые плачи, содержат в себе обязательные и импрови­зационные элементы. В надписях, как и в плачах, сообщается о воз-

Обряд ритуального царапания лица и вырывания волос во время похорон упо­минается в китайских летописных источниках и древнетюркских рунических надписях. Он сохранялся у некоторых тюркских народов вплоть до начала XX в. (например, у телеутов).

мужании героя по годам, говорится о богатстве, которым он владел при жизни, о героизме, проявленном им в сражениях, о горечи разлуки с родственниками и друзьями, от которых он «отделился» (adyryltym) и которыми «не насладился» (bokmedim)3, о тех чинах и титулах, кото­рые он приобрел на службе, о том, что «Эрклиг разлучил» (Erklig adyrty) покойного с его родственниками [Кляшторный, 1976, с. 261, 263; Потапов, 1991, с. 257-258; Gabain, 1953, с. 554; Tekin, 1997, с. 212]. Регулярно сообщается и о том, в каком возрасте скончался герой над­писи; сам текст ее постоянно прерывается междометиями (Jyta! «о го­ре! увы!»; esiziml «мне жаль!»; асууа\ «о горько!»).

Енисейские эпитафийные надписи довольно однообразны по своей структуре. Каждая такая надпись слагается из ряда традиционных (обязательных) элементов, которые могут по-разному располагать­ся относительно друг друга и иметь различный объем, но при этом остаются неизменными. Следовательно, тексты енисейских памятни­ков отличаются в основном количественно: в меньших по объему надписях содержится меньше обязательных элементов, в больших — больше.

Главными составными частями енисейских эпитафий являются следующие: 1) упоминание имени и титула умершего («мое имя — Эль-Туган-тутук», «я — Кутлуг-чигши», «я — Кюлюг-Тоган», «я — Кюлюг-чор», «я — Тё'р-апа ичреки»; 2) сообщение о возрасте, в кото­ром скончался герой надписи («в мои 63 года я отделился», «в мои 40 лет я отделился», «в мои 68 лет я умер», «в мои 80 лет я отделил­ся», «я отделился в возрасте 60 лет») и 3) стандартные формулы сожа­ления о разлуке с родственниками, друзьями и любимыми («супруга­ми», «сыновьями и дочерями», «мужами-воинами»), а также племен­ным союзом и ханом. Эти элементы встречаются почти в каждой ени­сейской надписи, даже краткой. Остальные составные части имеют, так сказать, факультативный (импровизационный) характер— они отмечены только в больших по объему памятниках. Перечислим не­которые из них.

1. Это дополнительные лица в традиционном перечне родственни­ков и соратников умершего («сородичи», «старшие братья», «младшие братья», «невестки», «наложницы», «зятья», «беги», «воины-огланы», «товарищи», «друзья»).

2. Сведения об отце или воспитателе умершего («я сын Байна-сангуна», «я сын Арслан-Кюлюг-тирига», «мой отец был урунгу», «я сын Баля-Тугмы», «я сын Бешгек Иегюк-бека», «в три года я остался без отца; мой брат, известный тутук, воспитал меня»).

3. Упоминания о чинах, занимавшихся покойным при жизни, и во­обще о его «карьере» («я был послом», «я убил сорок пять воинов [врага]», «благодаря своей доблести достиг на ханской службе славно­го титула тутук», «в жестоких войнах я убил тридцать воинов [вра­га]», «я ходил послом к тибетскому кагану», «я был бегом народа шес­ти уделов», «я убил тридцать мужей [врагов]», «я преданно служил моему хану и моему государству», «слухи и расспросы обо мне до­стигли до восхода и захода солнца»). Интересно, что в ряде случаев рассказ об успехах умершего выливается в некое подобие биографии с сильной героико-панегирической окраской. Например, в надписи из Кожээлиг-Хову (Е 45) от лица умершего говорится: «В пятилетнем возрасте оставшись без отца, а к девятнадцати годам будучи без мате­ри, я, возмужав, к тридцати годам сделался оге; [в] сорок лет я, как тутук, управлял народом; я воевал с внешними врагами и побеждал». При этом, однако, мы нигде не встречаем полноценного жизнеописа­ния; главным сюжетообразующим стержнем надписей всегда остается смерть героя и связанные с ней переживания и воспоминания, а детали жизненного пути того или иного персонажа служат лишь дополнением к общему элегическому тону памятника. Функции надписей целиком эпитафийные, в них нет той комплексности, которая присуща, напри­мер, орхонским руническим текстам.

4. Перечисление и восхваление богатств покойного («у меня был четырехногий скот, у меня был восьминогий скот, и я жил без пе­чали», «[мой] клейменый скот был без числа», «тысяча моего вось-миногого рогатого скота», «я отделился от шести тысяч лошадей», «мои наложницы, мои верблюды, мой четвероногий скот», «я был богат; моих загонов для скота было десять; скота у меня было без числа»).

5. Характерные метафоры для обозначения изменений в статусе ге­роя («надел золотой колчан») или его смерти («перестал ощущать солнце и луну на небе»), а также разного рода образные выражения («светлое и темное», «великие и малые», «солнце и луна на голубом небе, племенной союз и хан на бурой земле»).

6. Предостережения и наставления оставшимся в живых родствен­никам и подданным («мужайся!», «мой сын, служи хану! мужайся!», «мой народ, будь тверд, не оступай от законов государства!»).

На этих примерах видно, каким образом происходило увеличение объема и расширение тематики текстов надписей. Оно достигалось по­средством количественного накопления («нанизывания») повествова­тельных элементов строго определенного круга. Вместо описания ре­альных жизненных ситуаций воспроизводился (более или менее раз­вернуто) стандартный текст, построенный с помощью раз и навсегда установленных мотивов и формул. Творческая активность при этом, как правило, не проявлялась. В итоге надписи отличались друг от дру­га только степенью полноты представленного в их текстах традицион­ного «поэтического комплекта». Наиболее вероятной причиной данно­го различия могло быть социальное положение умершего: влиятель­ные лица заказывали себе пространные надписи, а рядовые кочевники ограничивались более лаконичными эпитафиями. Возможно, опреде­ленную роль играли и личные пожелания заказчика, грамотность и ис­кусность резчика-камнереза, создававшего надпись, материальные осо­бенности самой стелы.

Таким образом, на основании самого предварительного сравнения плачей и надписей можно сделать вывод о том, что жанр енисейских надписей слагался из обязательных и импровизационных элементов, которые обнаруживают значительное сходство с соответствующими элементами обрядовых плачей. Образы и мотивы, встречающиеся в ени­сейских надписях, находят довольно многочисленные аналоги в фольк­лоре современных тюркоязычных народов. Например, очень распро­страненное выражение «перестал ощущать солнце и луну на небе» {кип aj azydym), т.е. умер, соответствует позднейшим представлениям тюрков-шаманистов о смерти и загробном мире. В шорских сказаниях, например, по смерти богатыря умирают месяц и солнце [Традицион­ное мировоззрение, 1989, с. 95]. В киргизском героическом эпосе «Манас» говорится, что после смерти Манаса «солнце исчезло-умерло, луна перестала светить— умерла» [Садыков, 1992, с. 29-30]. Качин-цы, перед тем как закопать гроб в землю, открывали крышку и гово­рили покойнику: «Посмотри на солнце!» Н.Ф.Катанов отмечал, что подобный обычай существовал и у койбалов [Катанов, 1897, с. 90]. Утрата способности видеть солнце и луну означала переход в царство мертвых; данный образ встречается в обрядовой лирике и пословицах многих тюркских народов. Например, у туркмен бытует выражение: Ил-гунум болмаса, айым-гунум догмасын («Если у меня нет народа, пусть не всходят для меня ни луна, ни солнце») [Словарь, 1968, с. 32]. В специальной литературе неоднократно отмечалось, что для обозначения смерти знатных лиц тюрки обычно использовали образ­

ные выражения и эвфемизмы, тогда как для указания на смерть пер­сон более низкого ранга, врагов и преступников употреблялся обще­распространенный глагол 61- [Потапов, 1991, с. 150-152; Hegaard, 1976, с. 89-113].

Еще раз подчеркнем, что енисейские тексты, как и обрядовые пла­чи, сочетали традиционность и импровизационность: в них сохранялся постоянный набор одних и тех же мотивов и формул, но варьировал порядок расположения этих мотивов и общий объем текста памятника. При желании можно увидеть в енисейских памятниках характерные особенности и панегирика (прославления военных и иных успехов усопшего), и завещания (наставления потомкам), сетования (на собст­венную судьбу) и даже лирической песни (изображения внутренних переживаний героя надписи). Данные особенности, однако, имеют пре­имущественно стилистический характер [Унгвицкая, 1971, с. 63-72; 1973, с. 77-83].

Последовательное сравнение изложенных выше материалов убеж­дает в том, что многие составные части традиционных обрядовых пла­чей тюрков-кочевников в той или иной степени представлены в ени­сейских надписях. Конечно, само по себе наличие подобных черт общности в разных группах памятников может означать лишь фор­мальное, но не комплексное, не собственно жанровое сходство между ними. Тем не менее процедура формального сопоставления енисей­ских надписей с обрядовыми плачами все же обладает определенной верификационной ценностью, так как рассматриваемые нами памят­ники принадлежат к той разновидности лирического рода литературы, в которой формальные элементы превалируют над содержательными, а осознанное авторство в области формы, отличное от фольклорной импровизации, отсутствует. В данном случае, как, впрочем, и в дру­гих, формальное сходство является необходимым, но недостаточным условием для определения жанра памятника. Жанровый анализ не мо­жет исчерпываться констатацией такого сходства; он должен включать в себя комплексное исследование его причин. Попытаемся выяснить, выдерживает ли гипотеза о плачевом происхождении жанра енисей­ских рунических надписей комплексную проверку.

Даже не прибегая к детальному текстологическому анализу, легко заметить, что в текстах енисейских памятников и обрядовых плачей имеются существенные различия. Первым свойствен чрезвычайный лаконизм, который был вызван, помимо прочего, ограниченностью места на памятнике и необходимостью передать информацию в более сжатом виде. Здесь, так же как и в орхонском памятнике Бильге­

кагана, речь может идти скорее о своеобразной импровизации на тему плача, но не о самом плаче как таковом (правда, импровизации жанро-образующей, а не имеющей вид «цитаты»). В надписях, как правило, не оплакивается специально судьба родственников умершего, понес­ших утрату, тогда как в традиционном обрядовом тюркском плаче эта судьба оплакивается наряду с причитаниями по самому покойнику. В надписях и обрядовых плачах не совпадают конкретные лексиче­ские формулы, что естественно для памятников двух эпох, столь уда­ленных друг от друга4.

Однако главное отличие енисейских текстов от обычных плачей, на наш взгляд, заключается не в этом, а в той чрезвычайно своеобразной форме, в которой ведется повествование в абсолютном большинстве енисейских памятников. В них умерший говорит от своего лица и сам оплакивает свою кончину и горесть расставания с родственниками. Это плачи по самому себе, своего рода самооплакивание. В обычном обрядовом плаче, как известно, речь ведется от лица плакальщика — живого человека, который причитает над умершим. В таком плаче по­койный обозначается либо во втором




Скачать 5,13 Mb.
оставить комментарий
страница22/30
Андрею Николаевичу Кононову
Дата27.09.2011
Размер5,13 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   ...   18   19   20   21   22   23   24   25   ...   30
отлично
  1
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

Рейтинг@Mail.ru
наверх