Одиннадцать лекций, прочитанных в Дорнахе с 1 июля по 8 августа 1924 г. Кпубликациям лекций Рудольфа Штейнера icon

Одиннадцать лекций, прочитанных в Дорнахе с 1 июля по 8 августа 1924 г. Кпубликациям лекций Рудольфа Штейнера


Смотрите также:
Девять лекций, прочитанных в Бреславле с 7 по 15 июня 1924 г...
Десять лекций, прочитанных для работающих на строительстве Гётеанума в Дорнахе с 2 августа по 30...
Пятнадцать лекций и одно сообщение для работающих на строительстве Гётеанума в Дорнахе с...
Цикл из десяти лекций, прочитанных в Мюнхене с 18 по 27 августа 1911 г...
Лекций, прочитанных в Дорнахе между 6 апреля и 29 июня 1924 года Библиотечный номер №236...
Семнадцать лекций...
Лекций, прочитанных в Дорнахе в июле и августе 1924 года Библиотечный номер №237...
К появлению публикаций из лекций Рудольфа Штейнера для рабочих Гётеанума с августа 1922 г по...
Пятнадцать лекций, прочитанных в Арнгейме, Торки, Лондоне, Берне, Цюрихе...
Шесть лекций, прочитанных в Дорнахе с 4 по 13 января 1924 года...
Четырнадцать лекций...
Восемь лекций, прочитанных в Дорнахе с 28 декабря 1914 г по 4 января 1915 г...



Загрузка...
страницы: 1   2   3   4   5   6   7
вернуться в начало
скачать

^ ВОСЬМАЯ ЛЕКЦИЯ

Дорнах, 1 августа 1924 г,

Теперь необходимо показать, как конкретный антропософ переживает себя в своей карме просто вследствие того, что он в силу тех предварительных условий, о которых мною было сказано, включил себя в Антропософское общество или, по меньшей мере, в антропософское движение. Для этого мне сегодня необходимо кое-что добавить для разъяснения того, что я изложил здесь в последний понедельник (28 июля). Мною было указано на преисполненную значимости сверх­чувственную школу обучения в начале XV столетия, кото­рую можно охарактеризовать следующим образом: великим учителем в ней был сам Михаил. И сонмы человеческих душ, которые тогда находились между смертью и новым рожде­нием, а также сонмы таких духовных существ, которые не были предназначены вступать в какую-либо инкарнацию, но вели эфирное или иное высшее существование в течение тех эонов, в которых мы живем, — все они, эти существа — сло­вом, и человеческие, и сверхчеловеческие, и стоящие ниже человека — принадлежали к обширному кругу учеников Михайловой власти. И в последний понедельник я охарак­теризовал кое-что из содержания преподававшегося там уче­ния.

Проясним сегодня прежде всего один момент, а именно — предпоследнее правление Михаила, а по отношению к его современному правлению — последнее, продолжавшее­ся в дохристианское время три столетия и закончившееся Александром Великим, — это земное правление Михаила сменилось затем правлениями других Архангелов. К тому времени, когда на Земле произошла Мистерия Голгофы, Михаилово общество было соединено именно с теми духовны­ми и человеческими существами, которые к нему принадле­жали. Они ощущали Мистерию Голгофы таким образом, что Христос именно тогда покинул их сферу — сферу Сол­нца. В то время жившие на Земле люди должны были ощущать Мистерию Голгофы как пришествие Христа к ним на Землю.

Это есть великая, я бы сказал, решающая противополож­ность в переживании тогдашних человеческих душ одного и другого рода. И нам надо всем сердцем углубиться в эту противоположность.

Потом началось время, когда космический разум, то есть разумная сущность, которая была распространена по всему миру и находилась под неограниченным управлением Ми­хаила вплоть до конца эпохи Александра Великого, стала постепенно переходить во владение людей на Земле, так ска­зать, отпадать от Михаила.

Видите ли, мои дорогие друзья, поступательное развитие человечества происходило в отношении этих вещей следую­щим образом. Вплоть до конца времени Александра Вели­кого и даже после эпохи Александра, а для некоторых чело­веческих групп еще дольше, всегда наличествовало сознание того, что если кто-либо был разумным человеком, то он не сам развивал в себе эту разумность, но она была ему дарова­на из духовных миров. Если мыслилось нечто такое, что было разумным, то факт этой разумности приписывали инс­пирации духовных существ. Особенность Нового времени состоит именно в том, что люди разумность приписывают самим себе. И это произошло потому, что управление разу­мом перешло от Михаила в руки людей.

Когда Михаил в конце 70-х годов XIX столетия опять вступил в водительство земными судьбами, то он нашел вни­зу, в сфере людей, космическую разумность, которая начиная с VIII или IX столетия полностью отпала от него.

Когда же опять распространилось Михаилово правление, сменив собой правление Габриэля, тогда Михаил, придя к обладающим разумом людям, смог сказать: «Тут я опять нахожу то, что от меня отпало и чем я раньше правил.» И тот великий средневековый спор между руководителями доминиканского ордена и теми, кто, как Аверроэс и его при­верженцы, ради продолжения азиатского александризма, пе­реселились в Испанию, — этот спор состоял, собственно, в том, что Аверроэс и его приверженцы, то есть магометанские позднейшие аристотелики, говорили: разум есть нечто все­общее. Они говорили только о некоем Всеразуме, а не о че­ловеческом разуме. Отдельный человеческий разум являет­ся для Аверроэса лишь своего рода отражением в отдель­ных человеческих головах того, что в реальности есть нечто всеобщее.



Представьте себе, что мы имеем зеркало — вот так (Ру­дольф Штейнер рисует на доске): и я мог бы, конечно, вмес­то этого одного зеркала нарисовать девять зеркал, а также сотню и тысячи и миллионы их. Вот здесь находится некий предмет, который отражается во всех зеркалах. Так это пред­ставлял себе Аверроэс, с которым вел оживленную борьбу Фома Аквинский. Для Аверроэса разум был, согласно тра­диции, примыкавшей к древнему Михайлову времени, всеоб­щим разумом, который был только одним, единым: отдель­ные человеческие головы отражали его, так что когда от­дельная человеческая голова больше не действовала, то не существовало и никакого индивидуального разума. Что же, собственно, имело место фактически?

Видите ли, то, что представлял себе Аверроэс, было истин­ным до конца эпохи Александра Великого, это было просто космически-человеческим фактом вплоть до конца времени Александра Великого. Аверроэс придерживался этого. До­миниканцы восприняли ход эволюции человечества и сказа­ли: этого теперь нет! Конечно, они также могли бы сказать следующее: прежде это было так, но теперь это уже не так! Однако этого они не сделали.Они восприняли лишь то фактическое положение вещей, которое было именно в XIII столетии и затем особенно сильно обнаружилось в XIV, XV столетиях. Они говорили: теперь каждый человек имеет свой собственный рассудок. Это было именно то, что тогда высту­пало.

Привести это к совершенной ясности и было задачей сверх­чувственной школы, о которой мною было сказано в после­дний понедельник. В этой сверхчувственной школе это ак­центировалось во всевозможных метаморфозах таким обра­зом, что все вновь описывался основной характер древних мистерий. Величественным наглядным образом (не в сверх­чувственных имагинациях, которые пришли только в начале XIX столетия, но в сверхчувственных инспирациях) описы­валось то самое, отблеск чего я часто показывал здесь, гово­ря о сущности древних мистерий.

Но тогда уже указывалось на будущее, — на то, чем дол­жна стать новая сущность мистерий, которая вступала бы в человека не как древняя сущность мистерий, — когда у че­ловека на Земле еще не было разумности и потому он мог переживать сверхчувственные миры лишь сновидческим об­разом, — но вступала бы именно та самая сущность мисте­рий, которую мы начинаем постигать в антропософской сфе­ре и которая может быть совмещена с полной разумностью человека, с исполненным света разумом.

Но войдем немного в тонкости учения той сверхчувствен­ной школы. Эти тонкости касались познания тех вещей, от которых уже в древнееврейское время, — также и в христиан­ское, равно как и в наше время, когда уже должны были бы господствовать более глубокие прозрения, у подавляющего большинства людей сохранился только традиционный отблеск: это учение о грехе, о греховном человеке, — о том человеке, который в изначальный момент человеческого развития был предназначен не так глубоко опуститься в материальное су­ществование, как он спустился в действительности.

Однако, в известной мере, хорошая версия этого учения еще имеется, например, у Сен-Мартена*(*Луи Клод де Сен-Мартен (1743-1803). См. его труд «О заблуждени­ях и истине» (1775).), — этого «неведомого философа», который неизменно учил своих учеников тому, что человек на самом деле первоначально (прежде чем началось человеческое развитие на Земле) стоял на извест­ной высоте и что он пал вследствие первородного греха, ко­торый назван Сен-Мартеном «космическим прелюбодеяни­ем». Вследствие первородного греха человек спустился вниз до того состояния, в котором он находится теперь. И вот что (на это опять-таки было указано Сен-Мартеном) наличе­ствовало в учении о грехе в течение всего человеческого развития — воззрение, что человек стоит не на той высоте, на которой он мог бы стоять. Все учения о первородном грехе справедливо связываются с тем воззрением, что человек, соб­ственно, изначально пал со своей высоты.

Однако, когда из этого воззрения были сделаны последо­вательные выводы, тогда был выработан определенный ми­ровоззренческий нюанс, который гласил: раз человек неког­да стал грешным, — а стать грешным это значит пасть с первоначальной высоты, — то он не может видеть мир так, как он мог лицезреть его, будучи еще безгрешным, до своего падения. Поэтому человек видит теперь окружающий мир помраченным. Он видит его преисполненным иллюзий и обманчивых явлений. Он видит внешний мир природы не таким, каков он есть с его «духовными кулисами». Он видит это в материальной форме, которой в действительности там вовсе нет. Это значит, что человек стал грешным с точки зрения древних времен и с точки зрения традиций. Таким образом, со стороны тех на Земле, кто хранил традицию ми­стерий, безоговорочно давалось следующее учение: человек не может лицезреть мир, не может себя чувствовать в мире так, как он мыслил бы, чувствовал, действовал, если бы не стал грешным, то есть если бы он не пал с той высоты, к которой был первоначально предназначен связанными с че­ловеком богами.

Направим взор на всех тех ведущих духов из ряда Ар­хангелов, которые так последовательно сменяют друг друга в правлении земными эпохами, что их правления всегда длятся приблизительно от трех до трех с половиной столетий. Пос­леднее закончившееся правление — Габриэля — продолжалось от трех до четырех столетий, и начавшееся теперешнее правление Михаэля продлится опять-таки три столетия. И если мы направим взор на весь ряд архангельских существ (на Габриэля, Рафаэля, Захариэля, Анаэля, Орифиэля, Самаэля, Михаэля), то мы можем, например, следующим образом охарактеризовать отношение, существующее между ними и более высокими духами высших иерархий.

Пожалуйста, воспримите следующие слова, которые зву­чат тривиально (но ведь мы располагаем лишь человечески­ми словами), — воспримите эти слова не легкомысленно. Из всех этих семи Архангелов шесть, правда, не вполне (в наи­большей мере Габриэль, но и он не вполне), но все же в относительно сильной степени, примирились с тем фактом, что люди стоят перед майей — великой иллюзией, ибо в силу их свойств, которые не соответствуют тому, к чему они были первоначально предназначены, они отпали от своего перво­начального образа. Единственный из них — Михаэль (Михаил) — является тем (опять я вынужден выражаться ба­нально), кто не хотел уступать, и со своими, Михайловыми, духами, также и среди людей, занимает следующую пози­цию: «Я есть правитель разума. Разум должен быть управ­ляем таким образом, чтобы в него не вступали иллюзии и фантастика, то есть то, что вынуждает человека видеть мир лишь смутно и неясно.»

Мои дорогие друзья! Михаил, выступающий как вели­чайший оппонент в сонме Архангелов, являет собой чрезвы­чайно возвышенное зрелище, нечто подавляюще грандиоз­ное. И каждый раз в Михаилово время на Земле происхо­дило то, что разум как средство познания становился не толь­ко космополитичным (как я уже излагал), но становился таким, что люди проникались сознанием: мы все-таки можем подняться к Божеству.

Это «мы все-таки можем подняться к Божеству» играло чрезвычайно большую роль в конце последнего древнего Михайлова времени. Тогда, начиная с Греции, центры древ­них мистерий повсюду были в таком состоянии, что над ними простиралась атмосфера упадка. Упадок переживали те, кто в нижней Италии, в Сицилии являлись последователями пифагорейской школы. В упадке они были потому, что тот вол­шебный ореол, который прежде (в VI дохристианском столе­тии) властно сиял над пифагорейской школой, угас. Опять-таки стало очевидным — также и для посвященных в пифа­горейские мистерии, — что над миром распространяется ма­териалистически иллюзорное.

В унынии пребывали дочери и сыновья древних египетс­ких мистерий. О, эти египетские мистерии ко времени Алек­сандра Великого были уже в таком упадке, что распростра­нявшиеся ими глубокие учения, нашедшие свое выражение в сказании об Озирисе или в обращении к Серапису, стали, я бы сказал, подобными шлаку от древнего чудесного потока рас­плавленного металла. А в Азии — где были теперь те муже­ственные, могучие взлеты в сверхчувственный мир, какие прежде исходили от мистерий Дианы в Эфесе? Даже самофракийс­кие мистерии с их премудростью кабиров, могли дальше по­стигаться только теми, кто в самих себе нес импульс ко взлету ввысь, к великому. Только теми, кто обладал таким душевным складом, могли еще расшифровываться те облака воскурений, которые вздымались от Аксиероса и других кабиров*(*Дальнейшие подробности относительно кабиров можно, в частности, найти в следующих лекциях Рудольфа Штейнера: в томе 273 — в лекции от 17 января 1919 года (с рисунком Рудольфа Штейнера по его наброску пласти­ческих фигур); в томе 188 — лекция от 25 января 1919 года; в томе 218 — лекция от 4 декабря 1922 года; в томе 232 — лекция от 21 декабря 1923 года.).

Повсюду наступил упадок. Повсюду распространилось ощущение, я бы сказал, что человек больше не может преодо­левать то, что старались преодолеть в древних мистериях, обращаясь к тайне Солнца, которая, соответственно, есть тай­на Михаила. Таким было это ощущение: человек не может!

Это Михаилово время было временем великого испыта­ния. Платон, в сущности, явил лишь своего рода разжижен­ный экстракт из сущности древних мистерий. Из этого экст­ракта аристотелизмом была затем извлечена интеллектуаль­ная суть, и Александр Великий принял это на свои плечи.

Тогда словом Михаила было следующее: «Человек дол­жен прийти к всеобщему разуму, к постижению Божествен­ного на Земле в безгрешной форме». Повсюду должно быть распространено самое лучшее из того, что достигнуто, минуя пришедшие в упадок центры мистерий, при наличии цент­рального пункта в Александрии. Это был импульс Михаи­ла. И именно это выражает отношение Михаила к другим Архангелам: он сильнейшим образом протестовал против падения человека.

Все это является важнейшим содержанием учения Миха­ила, преподанного им его сторонникам в той сверхчувствен­ной школе, о которой мною было сказано в последний поне­дельник. Этим важнейшим содержанием является следую­щее: «Вот когда разум будет среди людей, вот когда разум, отпав от лона Михаила, будет внизу на Земле, тогда люди в новую Михайлову эпоху должны будут заметить, ощутить, что им надлежит спасать самих себя, ибо разум не должен быть захвачен греховностью, ибо эта эпоха разума должна быть использована для того, чтобы в чистом разуме, свобод­ном от иллюзий, подняться к спиритуальной жизни».

Именно это является настроением сторонников Михаила — в противоположность настроению сторонников Аримана. Я уже охарактеризовал эту противоположность в последний понедельник: как Ариманом уже приложены огромные уси­лия и будут прилагаться им впредь, чтобы присвоить себе этот очутившийся у людей разум — чтобы сделать людей одержимыми им так, чтобы Ариман владел разумом в чело­веческих головах.

Видите ли, мои дорогие друзья, надо только распознать этого Аримана, то есть эти сонмы Аримана. Дело не в том, чтобы находить Аримана «презренным» и некоему сонму презренных существ давать имя Аримана. Этим ничего не достигается. Дело в том, что в Аримане перед нами, прежде всего, предстает некое космическое существо, с наивысшим мыслимым разумом, — космическое существо, которое уже вполне восприняло, ввело разум в свое индивидуальное об­ладание. Ариман во всех областях в высшей степени сверх­разумен. Ариман обладает ослепительным разумом, исходя­щим из полноты всего человеческого существа, но только не из той части человеческого существа, что формируется в че­ловеческом лбу.

Если бы вы воспроизвели облик Аримана в человеческой имагинации, то вы должны были бы придать ему убегающий назад лоб и фривольно-циническое выражение лица, ибо все в нем происходит из низших сил; из этих низших сил проис­ходит и самый высокий разум. Вступить с Ариманом в дис­куссию — это значит быть прямо-таки разгромленным логи­ческой последовательностью, великой меткостью его аргумен­тов. По мнению Аримана, для мира людей должно быть ре­шающим только то, что из двух там будет господствовать — смышленость или глупость. А глупым Ариман называет все то, что не заключает в себе разум в полноте личной индиви­дуальности. Ибо каждое ариманическое существо является персонально сверхразумным, критически отклоняющим от себя все нелогичное; это существо мысленно насмехается, издевается.

Видите ли, если иметь перед собой Аримана, тогда, есте­ственно, ощущаешь полную противоположность между Ари­маном и Михаилом. Ибо для Михаила вовсе не важна персональность разума. Для человека тут постоянно есть иску­шение — сделать по примеру Аримана личным также и разум. Ариман имеет о Михаиле, собственно, весьма пренебрежитель­ное суждение, а именно, что Михаил не умен, а глуп. Конечно, он судит по собственной мерке, ибо Михаил не хочет притя­гивать разум лично к себе. Но поскольку Михаил хочет и хотел править общим разумом в течение тысячелетий, в тече­ние эонов, постольку и теперь, когда люди должны были стать обладателями разума, Михаил хочет править разумом как чем-то общечеловеческим, как чем-то таким, что идет на бла­го всем людям как всеобщий разум.

Понятно, что мы, как люди, верно поступим, если скажем себе: вера в то, что мы можем обладать смышленостью един­ственно лишь для себя, является глупостью. Ибо мы не мо­жем быть смышлеными только для себя. Если мы хотим что-то кому-нибудь доказать логически, то мы как раз тогда пред­полагаем, что эта самая логика для него имеет значение, а также и для третьего человека, и т. д. Если бы какой-то че­ловек мог иметь собственную логику, тогда ведь мы не могли бы ничего доказать ему посредством нашей логики. Именно это является своеобразием нынешней Михайловой эпохи. И когда это в конце концов усвоится, то обязательно войдет и в чувствования человека.

Так за кулисами здешнего бытия бушует битва Аримана против михаэлизма. И (как я уже говорил в последний по­недельник) вот что принадлежит к задаче антропософа: надо иметь ощущение того, что теперь, так сказать, Космос прини­мает участие в этой битве.

Видите ли, эта битва, которая уже происходила в Космосе с VIII, IX столетий, когда космический разум постепенно от­падал от Михаила и его сонма, опускаясь к земным людям и распространяясь среди них, — эта битва приобрела свое зна­чение, стала впервые актуальной тогда, когда в начале XV столетия стала развиваться в человечестве душа сознатель­ная (на что я так часто вам указывал). Мы видим также и на Земле в отдельных духах, которые именно тогда жили на Земле, нечто вроде отражения того, что имело место в той великой сверхчувственной школе, о которой мною было ска­зано в последний понедельник; мы видим, что тогда нечто от этого отражалось в отдельных земных людях.

В последнее время мы много обсуждали вопрос о небес­ных отражениях в земных школах и учреждениях. Мы го­ворили о великой школе Шартра, мы говорили и о других школах. Но тут можно также сказать и об отдельных лю­дях. И тут мы наблюдаем примечательное явление, что как раз тогда, когда в цивилизованном человечестве начинает развиваться душа сознательная, когда истинное розенкрей­церство начинает брать в свои руки этот импульс — им­пульс души сознательной, — что тогда в одном духе данной эпохи вспыхивает, словно молния, нечто от этого сверхчув­ственного импульса. Это совершилось в Раймунде де Сабунда*(*Раймунд де Сабунда, схоластик, родом из Барселоны, с 1436 г. изучал в Тулузе медицину, философию и теологию. Его труд «Liber creaturarum sive theologiae naturalis» появился в Страсбурге в 1496 г.) в XV столетии. И как бы земной отблеск великого сверхчувственного учения Михаила (которое я охарактери­зовал вам) присутствовал в том, чему учил Раймунд де Сабунда в начале XV столетия.

Он говорил: «Люди пали вниз с той высоты, что была первоначально предоставлена им связанными с ними бога­ми. Если бы они остались на этой высоте, то видели бы вок­руг себя все то, что живет в чудесных кристаллических фор­мах минерального царства и в бесформенном минерале, что живет в сотнях и тысячах форм растительного царства, что живет в формах животного царства, что приводится в дви­жение и движется в воде, в воздухе, что зарождается в тепле и в земле, — они видели бы все это таким, каково это есть в его истинном облике».

Раймунд де Сабунда напоминал о том, что некогда в «древе Сефирот», в аристотелевских категориях — общих поняти­ях, которые так странно выглядят для того, кто их не пони­мает, — во всем этом содержалось то, что благодаря разуму должно вести ввысь в духовный мир. Каким сухим, каким ужасно сухим выглядит для людей то, что содержится в ари­стотелевских категориях и о чем они читают в учебниках логики: «бытие», «отношение», «деяние», «тогда», «там» — десять таких категорий, десять самых общих понятий. Тогда люди, естественно, говорят: бежать от изучения таких самых общих понятий, бежать от этого! Почему же в отношении десяти таких самых общих понятий, как «бытие», «облада­ние», «становление» и так далее, почему же надо из-за них выходить из себя? Однако это именно то, как если бы кто-нибудь сказал: «Вот есть «Фауст» Гёте, и люди делают что-то значительное из этого гётевского «Фауста»! Внутри же этой книги нет ничего другого, кроме всего лишь различных комбинаций значков а, Ь, с, d...» И кто-нибудь, не умеющий читать, взяв в руки гётевского «Фауста», не постигнет того чрезвычайно великого, что там есть, но увидит только значки «а, Ь, с, d...». Кто не знает, как комбинируются эти знаки, что значат их разные комбинации, тот не сможет прочесть «Фа­уста».

Видите ли, это относится также к чтению бытия посред­ством аристотелевских категорий. Их десять: бытие, количе­ство, качество, отношение, пространство, время, положение, обладание, действие, страдание. Их не так много, как букв нашего алфавита. Это суть духовные буквы. Кто знает, как надо верным образом оперировать этими категориями «бы­тия», «обладания», «действия» и т. п. (подобно тому, как надо уметь пользоваться буквами, чтобы они составили «Фа­уста»), тот еще догадается, что было сказано об этих вещах Аристотелем, например, в его наставлениях Александру.

Раймунд де Сабунда еще обращал внимание на такие вещи, он еще знал что-то о них. Он говорил: взгляните на то, что еще было, например, в аристотелизме: это есть нечто такое, что осталось от той древней высоты, с которой пал вниз че­ловек в начале человеческого земного развития. Об этом еще вспоминали в начале: это было чтение «в книге приро­ды». Но люди затем пали так глубоко, что больше не могли читать «книгу природы» в ее истине. Поэтому Бог, пожалев людей, дал им Библию или «книгу Откровения», чтобы они не совсем отошли от того, что есть божественно-духовное.

Итак, Раймунд де Сабунда учил еще в XV столетии сле­дующему: «книга Откровения» дана для грешного человека, так как он не понимает «книги природы», не умеет читать в ней. Однако человек настолько изучил ее, что уже мог поду­мать: людям надлежит снова научиться читать в «книге при­роды». И это есть импульс Михаила. После того как разум, которым он правил, спустился в среду людей и пребывал там, надо снова привести людей к тому, чтобы они опять рас­крыли великую «книгу природы», стали читать в «книге при­роды».

Каждый, причастный к антропософскому движению, дол­жен чувствовать, что он сможет понять свою карму только тогда, когда сначала поймет следующее: к нему персонально относится требование снова научиться духовно читать в «кни­ге природы» — научиться отыскивать «духовные кулисы» мира природы. Откровение было дано Богом для миновав­шего промежуточного времени.

Обратите внимание на смысл моей книги «Мистика на заре духовной жизни нового времени». В этой книге на ее последней странице вы увидите (но только в той форме, в какой я мог и должен был тогда писать), что дело в том, чтобы вести антропософское движение так, чтобы опять чи­тать не только в «книге Откровения», о которой я говорил, что в ней читал еще Якоб Бёме, но также и в «книге приро­ды». Дурные, неудовлетворительные, подчас ужасающие по­чины естествознания Нового времени должны быть преобра­зованы, метаморфизированы благодаря спиритуальному ми­ровоззрению, действительному чтению «книги природы». Это выражение «книга природы» также есть в моей книге «Ми­стика на заре духовной жизни Нового времени»* (*В предисловии к новому изданию этой книги в 1923 г.). Антропо­софское движение с самого начала имело этот «шиболет»**(**Знак познания, различения.). С самого начала это было призывом к тем людям, которые должны были прислушиваться к голосу своей кармы и дол­жны были, отчести бессознательно и смутно, воспринять при­зыв: моя карма как-то затронута и захвачена тем, что как Михайлова весть звучит в мире. Мне следует через свою карму что-то совершить в связи с этим.

В конечном счете, ведь есть люди, которые приходили сюда, которые опять приходят и будут приходить, — всегда есть люди, которые были в известном смысле готовы отойти от окружающего мира и собраться в том, что свелось к Антро­пософскому обществу. В каком смысле, в какой мере тракто­вать этот уход из мира — как реальный или как формаль­ный — это вещь сокровенная. Однако для конкретных душ это есть приход к чему-то такому, что является иным по сравнению с тем, в чем они выросли. Ведь к конкретным людям в отдельности поступают самые разнообразные кар­мические последствия. Некий человек переживает то или иное потому, что ему надо вырваться из существующих взаимоот­ношений, чтобы объединиться с теми, кто хочет взращивать Михаилово Благовестие. Тут есть такие люди, которые свое присоединение к этому Михайлову Благовестию ощущают как некое искупление. Но есть также и те, кто ощущает это так, как если бы они оказались примерно в следующем поло­жении: с одной стороны, я привлечен к Михаилу, а с другой — к ариманизму. Я не могу выбрать, и в этом я застрял в ходе своей жизни! Тут есть такие, мужество которых выры­вает их из окружающего мира, но они имеют еще с ним вне­шнюю взаимосвязь. Тут есть такие, которые легко обретают эту внешнюю взаимосвязь. Это также возможно и, может быть, даже это есть самое лучшее для нынешнего состояния Антропософского общества. Но всегда люди, которые стоят внутри антропософского движения, противостоят другим, которые стоят вне этого движения, хотя среди последних также есть те, с кем они с прошлых земных жизней кармически глубоко связаны. Тогда мы всматриваемся в самые примечательные сплетения кармических нитей.

Эти примечательные сплетения кармических нитей мы можем понять, только если вспомним о тех предпосылках, которые были нами теперь обсуждены, — если мы действи­тельно увидим, как те души, которые в настоящее время из своего подсознания ощущают устремление к антропософс­кому движению, нечто сообща проделали в прежних земных жизнях, благодаря чему они в своем большинстве принадле­жали к тем сонмам, которые в сверхчувственном мире вни­мали благовестию Михаила в XV, XVI, XVII столетиях и которые затем — в начале XIX столетия — были причастны к тому могучему имагинативному культу, о котором здесь было мною сказано. Мы воспринимаем могучий космически-земной призыв, обращенный к кармическим взаимосвязям членов Антропософского общества. В последний понедель­ник вы слышали, что этот призыв распространится на все XX столетие и его кульминация наступит в конце XX столе­тия.

Об этом, мои дорогие друзья, я хотел бы говорить в бли­жайшее воскресение.


^ ДЕВЯТАЯ ЛЕКЦИЯ

Дорнах, 3 августа 1924 г.

Из предыдущих лекций вы, пожалуй, могли усмотреть, что души, которые из глубин своего подсознания чувствуют стрем­ление к антропософскому движению, несут это в себе благо­даря их особенному отношению к силам Михаила. Поэтому мы рассмотрели деятельность этих сил Михаила на протя­жении столетий, чтобы понять, какое влияние могли иметь эти импульсы Михаила на жизнь тех людей, которые нахо­дятся во взаимоотношении с этими импульсами.

Импульсы Михаила глубоко и интенсивно проникают во все существо человека (и это имеет большое значение для кармы каждого отдельного антропософа). Из предшество­вавших описании вы знаете, что правлению Михаила (если мы будем это так называть), которое для земной жизни нача­лось в конце 70-х годов XIX столетия, предшествовало прав­ление Габриэля. И я уже разъяснял вам, что это правление Габриэля связано с силами, которые действуют через физи­ческое воспроизведение себе подобных, — с силами, которые связаны с физической наследственностью.

Этому прямо противоположны силы Михаила. При прав­лении Габриэля дело обстоит так, что его импульсы сильно проникают в физическую телесность человека и действуют в ней. Михаил же активно действует в духовном существе человека. Это вы можете заключить уже из того факта, что Михаил есть правитель космического разума. Но импульсы Михаила сильны, могучи, и они, исходя их духовного, прони­кают всего человека: они действуют в духовном, оттуда — в душевном, а оттуда — в телесном существе человека. И в кармических закономерностях всегда действуют эти сверх­чувственные силы: существа высших иерархий действуют с человеком, при участии человека. Вследствие этого выраба­тывается, формируется карма. Таким образом, силы Михаи­ла, вследствие того, что они действуют на всего человека в Целом, суть такие силы, которые, в первую очередь, особенно активно вмешиваются в карму человека. Гаврииловы силы очень мало — не то, чтобы совсем нет, но очень мало — вмешиваются в собственную карму человека. Михайловы силы проникают в карму человека и активно действуют в ней.

Поэтому, если некоторые люди (а это, в сущности, все вы, мои дорогие друзья) в особенном смысле связаны с этим Михайловым течением, то карма этих конкретных людей, собственно, может быть понята только тогда, когда она мыс­лится в связи с этим Михайловым течением. А наблюдая Михаила как духа, который находится в особой связи с Сол­нцем и всеми солнечными импульсами, еще больше уясня­ешь себе то, какое чрезвычайно глубокое значение имеют Михайловы импульсы как раз для тех людей, которые осо­бым образом им подвержены: вплоть до их физической орга­низации действует в них это духовное. И больше, чем в иных случаях, физические явления при состояниях здоровья и болезни у михаэлических людей (мы их так обозначим) надо связывать с их кармой в более высоком смысле, чем у Гаврииловых людей или людей Рафаиловых и так далее. Хотя Рафаэль также является тем духом, который внутренне свя­зан с искусством исцеления, тем не менее — вещи сложно переплетены во Вселенной, — Михаил есть тот дух, который ближайшим образом приносит человеку его карму также в отношении болезни и здоровья.

Это связано опять-таки с тем, что Михайловы силы во всем действуют так, что они действуют не только космополи­тически, но еще вырывают человека из тесных земных взаи­мозависимостей и возносят его на такую духовную высоту, где он меньше чувствует эти земные взаимозависимости, чем другие люди. Но он по крайней мере предназначен к этому благодаря своей карме. Ибо сама принадлежность к Михай­лову течению уже оказывает глубокое действие на карму каждого человека.

Видите ли, в последней трети XIX столетия дело обстояло так, что люди — не психопаты, но восприимчивые духовно и душевно — могли сильно ощущать проникновение Михай­ловых сил в окружающий мир. Это проникновение михаэ­лических сил в окружающий мир обнаруживалось у действительно Михайловых людей таким образом, что они кое-что из того, мимо чего проходит другой человек, ничего не замечая, в полной мере ощущали как глубоко значительное и вторгающееся в жизнь.

Карма таких людей была образована таким образом, что, пусть и неосознанно, но тем не менее они ощущали ход бит­вы, которую я описал позавчера как битву между Михаилом и Ариманом. В нынешнюю эпоху Ариман может оказать сильное влияние на людей, лишь если их сознание извраще­но. Самое радикальное проявление этого состоит в длитель­ном ослаблении, бессилии сознания или в помрачнении со­знания. В те промежутки времени, когда человек впадает в состояние помраченного сознания, к нему могут особенно активно подступать ариманические силы. Тогда они действу­ют в нем. Он становится подверженным их влиянию. По­трясающее впечатление получаешь при ясновидческом со­зерцании пространств за кулисами сцены физически-чувствен­ного мира, простирающегося перед человеческими внешни­ми чувствами, а именно в последнюю треть XIX, — то есть незадолго до окончания Кали-Юги, — в последние годы XIX столетия. Непосредственно с этим связано то, что тогда мно­гое обнаруживается в отношении тех исторических событий, в которые вмешиваются высшие сверхчувственные существа.

Так вот, в эту последнюю треть XIX столетия, — а именно, в его последнее десятилетие, — лишь тонкой завесой было скрыто то, что есть правление Михаила, его битва, вся взаимо­связь фактов, относящихся к Михаилу. С тех пор дело обсто­ит таким образом, что Михаил принимает участие в борьбе, происходящей во внешнем мире. При этом требуется гораздо более сильная способность, чтобы ясновидчески узреть то, что тут совершается сверхчувственно, чем это имело место перед окончанием Кали-Юги, то есть еще в предыдущем столетии, когда — как было сказано — ближайший сверхчувственный мир был сокрыт тонкой завесой и Михаил еще вел битву главным образом за сценой мира внешних чувств. Однако задача Михаила состоит в том, чтобы его правление проника­ло в этот мир. Михаил — могучий дух, и ему могут понадо­биться только мужественные, внутренне мужественные люди.

И во всех этих взаимоотношениях, которые я описал вам, в сверхчувственной школе обучения XV, XVI, XVII столетий и в сверхчувственном культе в начале XIX столетия, в среду духов, которые тогда принимали в этом участие, проникали и играли там свою роль многочисленные сонмы люциферических фигур, необходимых для этих взаимоотношений в целом. Михаил нуждался в люциферических фигурах, кото­рые действовали вместе с ним, чтобы преодолеть Аримана как полярную противоположность. Так что михаэлические люди также были уже вовлечены — тут, может быть, нельзя сказать: в битву, — в водоворот для удержания активного равновесия между люциферическими и ариманическими импульсами. Эти вещи отчетливо обнаруживаются именно к концу XIX столетия. Тогда не так уж редко можно было проникнуть взором через упомянутую тонкую завесу. Тогда можно было узреть, какую упорную битву ведет Михаил против Аримана и как легко людям вследствие всевозмож­ных люциферических влияний получить деформацию созна­ния.

Вы, может быть, скажете: деформации сознания, ослабле­ния сознания не являются ведь чем-то уж столь необычным. Конечно, при внешнем рассмотрении они вовсе не являются необычными. Но они становятся чем-то значительным из-за последствий этой деформации или помрачения сознания. Тут я хотел бы привести один пример.

Однажды некоему лицу потребовалось поближе познако­миться с одной личностью из времен Ренессанса и Реформа­ции. Ему надо было заняться в плане истории определенной личностью из времен Ренессанса и Реформации. Итак, пой­мите меня правильно: существовали все предварительные условия для того, чтобы некий человек — это было в конце девяностых годов прошлого столетия — мог на историчес­ком пути познакомиться с одной личностью из времен Ре­нессанса и Реформации. Невероятно, если бы после всей пред­шествовавшей подготовки знакомство этого человека с той личностью произошло бы не совсем, так сказать, педантичес­ки-филистерским путем. Но вот смотрите: в результате тон­чайших отношений кармы этот человек как раз в то время, когда он должен был это пережить, утратил способность пользоваться своим сознанием. Он впал в некий род сна, из которого не мог пробудиться. Тем самым он был удержан от своего намерения.

Такие вещи наблюдаются в обыкновенной жизни, конеч­но, не очень часто. Но именно через эти вещи можно непос­редственно из земного мира проникнуть взором в мир ду­ховный. И если хотят дать объяснение этому факту, то надо сказать следующее: этот человек, который должен был по­знакомиться с некоей личностью из времен Ренессанса и Реформации, несомненно, получил бы чрезвычайно сильное впечатление, если бы проделал то, о чем я рассказываю. Он не проделал этого, он это миновал. Но зато этот человек в то время получил преобразованным то, что он получил бы как личное впечатление, — преобразованным в особенно силь­ную восприимчивость по отношению к Михайлову элемен­ту. Он получил именно понимание — хотя и бессознатель­ное — в отношении Михайлова элемента.

Я привожу этот несколько парадоксальный пример, что­бы показать, на каких путях подступает к людям Михаилов элемент. И таких примеров можно было бы привести много. Сегодня люди были бы совсем иными, если бы со многими не происходили такие вещи. Ведь эти вещи могут происходить сотней различных способов. В том случае, о котором я рас­сказал вам, дело было так, что данный человек впал в некий род сна. В других же случаях событие, которое отстраня­лось Михаилом от человека, не осуществлялось потому, что этому препятствовал друг или кто-либо другой, который куда-то уводил этого человека. Сознание этого последнего стано­вилось приглушенным в самом натуральном, самом филис­терском смысле, что препятствовало ему сделать то, что ему кармически поначалу было предназначено. Самые резкие вмешательства в ровный, поступательный процесс действия кармы происходили именно в эти годы.

И тут, как правило, становится очевидным, насколько глу­боко проникали тогда Михайловы влияния. Во многих слу­чаях обнаруживается, что такие люди были затронуты, под­верглись влиянию не только душевно, но и вплоть до телесности, получив такой толчок в ходе их кармы вследствие того, что Михаил через врата человеческого сознания всту­пил в земной мир внешних чувств.

Это в высшей степени интересно — видеть, как в 90-х годах XIX столетия люди оказываются вовлеченными в та­кие события, которые являются не чем иным, как путями Михаила из мира духовного в мир физический. Подумайте: то, что в последней трети XIX столетия имело место как вступ­ление Михаила в физический мир, подготовлялось в духов­ном мире издавна, уже с начала 40-х годов XIX столетия. Я бы хотел сказать: Михаил и его окружение все ближе и бли­же подступали к физическому миру, и все больше обнару­живалось, что одновременно стали спускаться в этот мир люди, которые в их земной судьбе были связаны с тем, чем является Михайлова задача, а именно: здесь, на Земле, снова перенять в свое распоряжение разум после того, как он в сверхчувственном мире ускользнул от Михайловых ратей.

Во все это (вы уже знаете об этом из моих прежних опи­саний) включено, в конце концов, антропософское движе­ние. Ибо оно ведь связано с этим Михайловым течением в целом, как явствует из моего предшествующего изложения.

И вот, рассмотрите теперь в этом свете кармические взаи­моотношения отдельных личностей, которые в силу внут­реннего порыва подошли к антропософскому движению. Они приходят сюда, прежде всего, из окружающего мира. Они ведь находятся внутри мирских взаимоотношений. В окру­жающем мире действительно существует много обществен­ных организаций, которые объединяют в себе людей, но ни­когда сила, собирающая их там вместе, не отличалась тем своеобразием, какое приносят с собой Михайловы силы. Те, кто, исходя из мирских взаимоотношений, отыскивает свой путь в Антропософское общество, находится в особой ситуа­ции. Человек может когда угодно вступить в другие обще­ственные объединения, но это не особенно глубоко затронет его судьбу. В Антропософское общество нельзя вступить — чтобы это вступление в него было по крайней мере вполне честным и глубоко захватывающим душу — без того, чтобы это не повлияло глубоко, в самом существенном, на судьбу человека. Все это становится ясным, когда рассматриваешь эти вещи, я бы сказал, с нужным прицелом.

Возьмите какого-либо человека, который как раз вступа­ет в Антропософское общество или антропософское движе­ние и который до того имел какие-нибудь взаимоотношения с неантропософами или продолжает их сохранять. Весьма значительна разница между тем человеком, который стоит внутри Антропософского общества или движения, и тем, кто стоит вне его или остается вне его, хотя бы он и вступил в какое-либо иное общественное объединение. Тут два разных вида взаимоотношений. Мы живем, — в силу того, что испол­няется описанное мною, — во время чрезвычайно важных решений, так что это нынешнее пребывание рядом друг с другом антропософов и неантропософов уже есть нечто ис­полненное решающего значения. Речь идет либо о развязы­вании старой кармы для того, кто состоит в Антропософском обществе, либо о сплетении некоей новой кармы для того, кто в нем не состоит. И здесь есть великая разница.

Возьмем случай, когда некий антропософ находится в близ­ких отношениях с неантропософом. Тогда речь может идти о том, что антропософ поначалу изживает старые кармичес­кие связи с этим неантропософом; или же, наоборот, дело может идти о том, что неантропософ завязывает с антропосо­фом кармические связи для будущего. По крайней мере, толь­ко эти два случая (конечно, в различных нюансах) мне до­велось наблюдать. Кроме этих случаев не бывает никаких других. Однако это касается действительно чрезвычайно важных решений в будущем: это окажет свое воздействие на неантропософов либо в том смысле, что они придут к Миха­йлову сообществу, либо же те, кто не принадлежит к Михай­лову сообществу, будут от него отстранены. Это есть время чрезвычайно важных решений, время того великого кризиса, о котором, собственно, говорят священные книги всех времен и который в основном подразумевает нашу эпоху. Таково своеобразие Михайловых импульсов: они имеют решающее значение, они становятся решающими именно в нашу эпоху. Люди, которые в своей теперешней инкарнации воспринима­ют через антропософию Михайловы импульсы, подготовляют тем самым все свое существо к тому, что влияние Михай­ловых импульсов далеко проникнет в те силы человека, ко­торые в ином случае определяются расовыми и народными особенностями и отношениями.

Подумайте однажды о том, с какой энергией люди могут говорить: «Вот человек, который находится внутри взаимо­отношений такого-то народа». Этого человека могут считать и русским, и французом, и англичанином, и немцем. Смотрят на того или иного человека и классифицируют людей таким образом, что размещают их по рубрикам, бегло определив их национальную принадлежность. Считают значительным то обстоятельство, что один человек выглядит как турок, другой — как русский и т. д. Однако для тех, кто ныне с настоящей внутренней душевной энергией, с сердечной импульсивнос­тью воспринимает антропософию как свою глубочайшую жизненную силу, такие различия больше не будут иметь никакого смысла, когда они опять воплотятся, спустятся на Землю. Спросят тогда: откуда же данный человек? Он про­исходит не из какого-либо конкретного народа, не из какой-либо конкретной расы. Он вообще перерос расу или народ. Видите ли, во время предыдущего Михайлова правле­ния, в эпоху Александра Великого, дело заключалось в том, чтобы космополитически распространять греческую куль­туру, повсюду вносить ее. Тогда через походы Александра было совершено нечто колоссальное, направленное к ра­венству между людьми, к распространению чего-то общего между ними. Но это еще не могло проникнуть очень глубо­ко, ибо Михаил тогда ведь еще правил космическим разу­мом. Теперь же — разум на Земле. Теперь он проникает все глубже в земного человека. Духовное начало подготов­ляется к тому, чтобы впервые стать расообразующим. При­дет время, когда больше нельзя будет сказать: тот или иной человек выглядит так потому, что он к чему-то принадле­жит, — что он, мол, турок, или араб, или англичанин, или русский, или же немец. Надо будет говорить: данный чело­век в прошлой земной жизни был устремлен к духовному в Михаиловом смысле. Так что тогда то, что подвергалось влиянию, исходившему от Михаила, выступит как творящее непосредственно на физическом плане, как формооб­разующее в физическом смысле.

Это глубоко, глубоко внедряется в карму отдельных лю­дей. Поэтому судьба тех, кто суть честные антропософы, следу­ющая: нельзя по-настоящему отрешиться от окружающего мира, и есть необходимость серьезно, со всей серьезностью подойти к миру.

Я упомянул, что те люди, которые со всей интенсивностью работают в антропософском движении, должны будут опять вернуться на Землю в конце этого столетия, чтобы тогда с ними объединились еще и другие. Ибо как раз вследствие этого мо­жет окончательно решиться вопрос о спасении Земли и земной цивилизации от гибели. Эта, я бы сказал, миссия антропософс­кого движения, с одной стороны, душевно подавляет, а с другой — душевно вдохновляет. Надо взирать на эту миссию.

Совершенно необходимо, чтобы те, кто признает себя за антропософов, знали, что в данной ситуации карма для ант­ропософов будет изживаться тяжелее, чем для других лю­дей. В первую очередь те люди, которые приходят в Антро­пософское общество, предназначены к тому, чтобы тяжелее изживать карму, чем другие люди. И избегать этого тяжело­го испытания, пытаться удобно изжить свою карму, — это принесет с собой возмездие в том или ином отношении. Так­же и в изживании кармы надо быть антропософом. Чтобы быть настоящим антропософом, надо внимательно взирать на кармические испытания. Удобное изживание кармы — желание удобно изживать карму — ведет как раз к тому, что это мстит за себя, проявляясь в физических заболеваниях, в физических несчастных случаях и тому подобном.

Надо обращать внимание именно на эти более тонкие закономерности жизни. Тогда вместе с этими более интим­ными закономерностями усматриваешь еще кое-что другое. Лучшая подготовка к истинному духовному видению — это созерцание таких интимных взаимосвязей в жизни. Жела­ние сомнительным образом развить всевозможные ненор­мальные визионерские состояния не является правильным принципом. Чрезвычайно важно заняться более интимными кармическими взаимозависимостями.

Не в том ли можно узреть нашу карму, что мы живем или жили рядом с людьми, которые внутренне резко противи­лись тому, чтобы подойти к чему-либо антропософскому, — внутренне противились, несмотря на все то, что им преподно­силось из антропософии или могло преподноситься, если бы они только захотели это принять? Все это мы видим. И это принадлежит к великим решениям современной жизни. И то, что тут происходит, имеет большое кармическое значение как для тех, кто потом вступил в антропософское движение, так и для тех, кто остался вне него. Это становится необы­чайно важным.

И вот представьте себе, что эти люди опять встречаются в будущей инкарнации (то, что происходит в будущей инкар­нации, ведь уже подготовляется в этой). Такая встреча именно с теми людьми, с которыми у нас отношения (мною сейчас охарактеризованные), приведет к тому, что уже имеющаяся отчужденность между нами и теми людьми существенно воз­растет. Ибо Михаил действует вплоть до физических сим­патий и антипатий. Однако все это разыгрывается уже те­перь, подготовляя будущее. Это разыгрывается уже теперь для каждого отдельного антропософа. Поэтому для антро­пософов чрезвычайно важно принимать во внимание имен­но эти кармические отношения, которые разыгрываются меж­ду ними и неантропософами. Тогда происходят вещи, кото­рые достигают царства ближайших иерархий. Видите ли, ведь существует нечто противоположное тому, что я описал как импульсы Михаила, выступающие даже в качестве расообразующих. Существует некая противоположность этому.

Возьмите случай, когда карма складывается таким обра­зом, что какая-либо личность в самом возвышенном смысле захвачена антропософскими импульсами — сердцем и умом, — я сказал бы — духом и душой. Тогда есть необходимость, — это звучит странно, парадоксально, но есть необходимость, чтобы тогда Ангел этого человека чему-то учился. И это, видите ли, есть нечто чрезвычайно значительное. Судьба антропософов, которая разыгрывается между антропософа­ми и неантропософами, отбрасывает свои волны в мир Анге­лов. Это ведет вплоть до некоего разделения духов в мире Ангелов. Ангел, сопровождающий антропософов к их бли­жайшим инкарнациям, учится еще глубже находить себя в духовном царстве, чем он мог это делать раньше. А Ангел, который принадлежит другому человеку (неантропософу), этого совсем не может, — он спускается вниз. Как происхо­дит это великое разделение, обнаруживается в первую оче­редь в судьбе Ангелов. Дело обстоит таким образом, — к этому я хотел бы обратить ваши сердца, мои дорогие друзья, — что из относительно единого царства Ангелов возникает двоякое царство Ангелов — царство Ангелов с направлени­ем в более высокие миры и с направлением в миры более глубокие. В то время как здесь на Земле происходит обра­зование Михайлова сообщества, мы можем ясновидчески уз­реть над тем, что здесь осуществляется как Михаилово сооб­щество, поднимающихся вверх Ангелов (см. рисунок: жел­тое), а также нисходящих вниз Ангелов (зеленое). Ныне важно, глубоко проникая взором в мир, непрестанно наблю­дать оба этих потока, что производит прямо-таки потрясаю­щее впечатление.



И вот, я скажу: те, кто вступает в Антропософское обще­ство, распадаются в основном на две группы. Одну группу составляют те, кто привносит с собой еще знание о древнем языческом состоянии и, исходя из этого языческого элемента (при отсутствии большого опыта в том христианском разви­тии, которое совершилось еще во времена Кали-Юги), разви­вается дальше, врастает в то христианство, которое должно снова стать космическим христианством. Итак, это язычески обусловленные души, которые теперь впервые врастают в христианство. Другую группу составляют такие души, кото­рые больше устали от язычества*(*В стенограмме стоит: «устали от христианства»; исправлено по смыслу.), но в этом себе не призна­ются, — которые врастают в антропософское движение пер­воначально из-за его христианского характера. При этом они менее глубоко врастают в то, чем является антропософ­ская космология, антропософская антропология и т. д., а наоборот, больше врастают в абстрактно-религиозное. Эти две группы людей явственно отличаются друг от друга.

Та группа, которая в известной мере была предопределе­на еще с язычества, питает особую необходимость со всей внутренней интенсивностью охватить движущие силы антро­пософии и, так сказать, не позволяя ничему отклонить себя, без оглядки шествовать в направлении движущих сил ант­ропософии.

Все это вещи, которые, в сущности, должны поистине про­никнуть в человеческое сердце. Они должны быть в сердцах антропософов. Лишь тогда станет возможной действительно совместная жизнь в Антропософском обществе, на основе конкретной антропософии. Ибо если души с более язычес­ким складом выявят свои способности, которые столь много­образно присутствуют в их основе в этой инкарнации, тогда над всем Антропософским обществом распространится ат­мосфера устремления вперед в Михаиловом смысле.

Однако надо иметь мужество всматриваться в ту непри­миримую битву, которая ныне разыгрывается между тем, что должен предпринимать Михаил для осуществления своей великой задачи, и тем, что непрестанно противопоставляет ему Ариман. Ариман ведь имеет задачу прежде всего овла­деть известными тенденциями в развитии цивилизации, по­ставить их себе на службу. Подумайте все же хотя бы од­нажды о том, что захват разума человеком впервые стал по настоящему возможным с XV столетия, то есть с тех пор, как душа сознательная присутствует в человеке. Ибо она есть то человеческое достояние, которое может усвоить себе разум. С этого времени люди должны упорно биться за этот персо­нально-действенный разум.

Попытайтесь однажды произвести один маленький под­счет, который, собственно, охватит нечто огромное, но лишь пространственно огромное, — попытайтесь однажды произ­вести один маленький подсчет, мои дорогие друзья. А имен­но: просуммируйте в мыслях все то, что ныне появляется за один день от газетных писак в газетах, — что продумывается по всей Земле. Пожалуйста, прикиньте это. Прикиньте количество разума, стекающего тут с перьев писак на бумагу, затем печатаемого и т. д. Сделайте обзор того, что в каче­стве личного разума растекается тут по миру!

А теперь вернитесь на несколько веков назад, в XIII сто­летие, и взгляните, есть ли там вообще нечто подобное? Это­го вообще там нет. Не может быть и речи о том, чтобы там это было.

Но я хотел бы задать вам еще одну задачу. Представьте себе мысленно (сегодня воскресенье, что особенно удобно для этого), какое множество собраний, с Запада до Востока, состоится сегодня для обсуждения политических событий в Европе (в первую очередь мы упомянем только об этом) и как много тогда из личного разума изольется в атмосферу Земли. И представьте себе XIII столетие: тогда обходились без этого — без газет, без этих собраний. Всего этого тогда не было. Если бы вы перенеслись в XIII столетие, то вы име­ли бы, взирая на мир, совсем свободное, ничем не перегру­женное зрелище. Тогда не существовало никаких газетных редакций, тогда не было никаких политических собраний. Всего этого там нет, и вы свободно проникаете взором по­всюду.

Ныне же вы видите повсюду, как наплывают волны лич­ного разума. Они — тут. Вы совсем не можете проникнуть сквозь них в духовное — это воздух, в котором теперь хоть топор вешай. Прямо-таки как в залах собраний, где каждый Дымит своей трубкой или сигарой, где воздух такой, хоть топор вешай, — так это теперь обстоит с атмосферой в ду­ховном смысле.

Надо замечать такие различия, если хочешь вынести ка­кое-то суждение о поступательной смене эпох. Когда же вы читаете историков вроде Ранке, то вы ничего этого вовсе не замечаете. Однако это суть реальные факты.

Но все это, что ныне вторглось, — что же это такое? Ведь это — пища для ариманических сил. Они прежде всего име­ют возможность вести битву именно в этой области. Поэто­му возросла возможность вторжения Аримана в цивилиза­цию. Такие духи, как Ариман, конечно, не предназначены к тому, чтобы в физическом теле воплощаться на Земле, но тем не менее они могут действовать на Земле. Они могут дей­ствовать на Земле посредством того, что они, хотя и не воп­лощаются, но инкорпорируются на некоторые промежутки времени. Если это происходит и вызывает на какое-то время у того или иного человека помрачение или деформацию со­знания (о чем мною было сказано), — тогда этот человек образует некую оболочку: таким образом Ариман получает возможность, правда, не воплотиться, но инкорпорироваться, чтобы действовать из человека, используя его способности.

Моя задача — говорить именно об этом проникающем действии ариманического. И я хотел бы затем показать то, например, как Ариман выступает именно в качестве писате­ля в новейшее время, — чтобы указать на то, что следует наблюдать тем людям, которые ныне хотят наблюдать ре­альности.





оставить комментарий
страница5/7
Дата13.10.2011
Размер1.94 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   2   3   4   5   6   7
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

Рейтинг@Mail.ru
наверх