Одиннадцать лекций, прочитанных в Дорнахе с 1 июля по 8 августа 1924 г. Кпубликациям лекций Рудольфа Штейнера icon

Одиннадцать лекций, прочитанных в Дорнахе с 1 июля по 8 августа 1924 г. Кпубликациям лекций Рудольфа Штейнера


Смотрите также:
Девять лекций, прочитанных в Бреславле с 7 по 15 июня 1924 г...
Десять лекций, прочитанных для работающих на строительстве Гётеанума в Дорнахе с 2 августа по 30...
Пятнадцать лекций и одно сообщение для работающих на строительстве Гётеанума в Дорнахе с...
Цикл из десяти лекций, прочитанных в Мюнхене с 18 по 27 августа 1911 г...
Лекций, прочитанных в Дорнахе между 6 апреля и 29 июня 1924 года Библиотечный номер №236...
Семнадцать лекций...
Лекций, прочитанных в Дорнахе в июле и августе 1924 года Библиотечный номер №237...
К появлению публикаций из лекций Рудольфа Штейнера для рабочих Гётеанума с августа 1922 г по...
Пятнадцать лекций, прочитанных в Арнгейме, Торки, Лондоне, Берне, Цюрихе...
Шесть лекций, прочитанных в Дорнахе с 4 по 13 января 1924 года...
Четырнадцать лекций...
Восемь лекций, прочитанных в Дорнахе с 28 декабря 1914 г по 4 января 1915 г...



Загрузка...
страницы: 1   2   3   4   5   6   7
вернуться в начало
скачать

^ ЧЕТВЕРТАЯ ЛЕКЦИЯ

Дорнах, 8 июля 1924 г.

Сегодня мне хотелось бы дополнительно рассмотреть то, что позволит вам более подробно проследить кармические связи в самом антропософском движении. То, что я сегодня добавлю, исходит из того, что в антропософском движении имеются две группы людей. Я уже говорил о том, как антро­пософское движение составляется из отдельных конкретных людей. В основном это так, но надо иметь при этом в виду, что в антропософском движении присутствуют именно две группы людей. Причем дело с этим обстоит не так-то про­сто. Нельзя сказать, что здесь все ясно, как на ладони, и нельзя на основании грубо проведенного наблюдения ска­зать: у одного человека дело, мол, обстоит так, а у другого — этак. Многое, что мне придется сегодня характеризовать, выявляет себя не в рамках обычного сознания описываемой личности, а заложено, как и большая часть кармического, в инстинктах, в подсознательном, запечатлевает себя в харак­тере, в темпераменте, в поведении и в действительных по­ступках.

Отличительной чертой одной группы является то, что для членов этой группы их принадлежность к христианству пе­реживается сердечно и в их душах живет страстное стремле­ние, будучи антропософами, называть себя в истинном смыс­ле христианами, — как они это понимают. Для этой группы весьма утешительно, что можно в полной мере сказать: «Ан­тропософское движение — это такое движение, которое при­знает импульс Христа и несет его в себе». И они испытыва­ли бы угрызения совести, если бы это было иначе.

Другая группа людей, будучи в своих собственных про­явлениях или в проявлениях других личностей, входящих в нее, не менее честно христианской, приходит тем не менее к христианству, отправляясь от другой исходной точки. Эта группа находит прежде всего удовлетворение в антропософ­ской космологии — в учении о развитии Земли из других планетарных форм, находит удовлетворение в том, что ант­ропософия может сказать о человеке вообще, и уже исходя из этого, приводится совершенно естественным образом к христианству, но при этом не имеет сильной сердечной по­требности поставить в центре всего Христа. Как уже сказа­но, эти вещи разыгрываются по большей части в подсозна­тельном. Кто обладает душевной наблюдательностью, тот сможет в каждом отдельном случае судить правильным об­разом о соответствующем человеке.

Предпосылки, вызывающие образование этих групп, были заложены еще в древние времена. Вы знаете из моего «Тай­новедения», что на определенном этапе развития Земли души людей как бы распрощались с процессом земного становле­ния и сделались обитателями других планет, а затем в тече­ние определенного периода, в лемурийскую и атлантичес­кую эпохи, опять спустились на Землю. И мы знаем также, что под влиянием того факта, что души спустились обратно на Землю с различных планет — с Юпитера, Сатурна, Мар­са и т. д., а также с Солнца, чтобы принять земной облик, — возникли первоначальные мистерии, которые я назвал в сво­ем «Тайноведении» оракулами.

Среди этих душ было, конечно, много таких, которые в силу очень древней кармы имели склонность влиться имен­но в то течение, которое потом стало христианским. Мы дол­жны принять во внимание то, что только одна треть земного населения исповедует христианство, и что поэтому можно сказать, что только определенная часть человеческих душ, спустившихся на Землю, имела тенденцию, импульс осуще­ствлять развитие по направлению к христианству.

Души стали спускаться обратно на Землю в различные времена, и были среди них такие, которые опустились срав­нительно рано, — в первые периоды атлантического разви­тия. Но были и такие, которые спустились сравнительно поздно и имели за собой, можно сказать, продолжительное предземное, планетарное пребывание. Это такие души, у ко­торых, если вернуться от их теперешнего воплощения к пре­жним инкарнациям, сначала к еще одной предыдущей хрис­тианской же инкарнации, затем к дохристианским инкарнациям и т. д., и наконец к самому раннему ее воплощению, — тогда приходится сказать: а теперь восходим к их обитанию на планетах, когда эти души не имели земных инкарнаций. У других же душ, которые тоже примкнули к христианству, дело обстоит так, что мы можем далеко проследить их на Земле, можем найти много их земных инкарнаций. И после многих дохристианских и даже атлантических инкарнаций эти души погрузились в христианское течение.

Такие вещи, о которых я сейчас рассказываю, могут, конеч­но, при рассудочном рассмотрении привести ко всевозмож­ным ошибкам. Ибо легко можно прийти к мнению, что те лица, которые, по мнению современной цивилизации, являют­ся самыми способными головами, прошли через много инкар­наций. Это вовсе не обязательно так. Но у тех лиц, которые в современном смысле обладают хорошими способностями, — способностями, направленными на житейские дела, — в про­шлом может не обнаружиться большого числа инкарнаций.

Я могу здесь напомнить о том, о чем рассказывал на учредительном Рождественском собрании Антропософско­го общества, когда говорил о тех двух индивидуальностях, с которыми связан «Эпос о Гильгамеше»* (*См. лекцию от 26 декабря 1926 г. во «Всемирной истории в антропософ­ском освещении» (ПСС, том 233).). Я рассказывал тогда об этих индивидуальностях. У одной из этих индиви­дуальностей мы имеем дело с наличием небольшого коли­чества предыдущих инкарнаций, тогда как у другой мы имеем их много.

Для тех душ, которые сегодня входят в антропософию, особенно важной является та инкарнация, — независимо от того, были ли еще промежуточные, — которая падает, как правило, на промежуток времени в два, три столетия и про­исходит в течение III, IV и V веков христианской эры, а для некоторых из них и в более позднее время. Мы должны преж­де всего рассмотреть переживания душ в это время (для некоторых это восходит до VII —VIII века); затем пережи­тое ими укрепляется уже в позднейшей инкарнации. Но се­годня я хочу особенно точно связать свое рассмотрение с первой, можно сказать, христианской инкарнацией.

Для этих душ большое значение имеет то, как они на осно­вании своих предрасположений, на основании своих предше­ствовавших земных жизней, могли подойти к христианству. Видите ли, мои дорогие друзья, этот вопрос потому является важным кармическим вопросом, основным кармическим воп­росом, — в дальнейшем мы будем говорить и о других, так сказать, второстепенных кармических вопросах, — что люди приходят в Антропософское общество (помимо различных второстепенных обстоятельств) через свои самые глубокие внутренние переживания прежних инкарнаций, в особеннос­ти как раз через то, что их души пережили в отношении миро­воззрений, религиозных исповеданий и т. д. Поэтому в отно­шении кармы Антропософского общества на первый план сле­дует выдвинуть то, что души пережили в отношении позна­ния, в отношении мировоззрения и религий.

В первые века христианского развития было еще вполне возможно примкнуть, следуя традиции, к тем познаниям, ко­торые имелись со времен основания христианства о Суще­стве Христа, — к познаниям, заключавшимся в том, что Тот, Кто жил в теле Иисуса как Христос, рассматривался как обитатель Солнца, как Солнечное Существо до того, как Он вступил на Землю. Не следует думать, что христианский мир всегда был в отношении этих вещей таким несведущим, как сегодня. В первые века христианства определенные места в Евангелии, очень отчетливо сформулированные, понимались также в том смысле, что Существо, которое обозначалось как Христос, снизошло в человеческое тело с Солнца. Как это представляли себе в деталях — это не так важно. Но тогда имели это представление, которое я сейчас охарактеризовал и которое шло так далеко.

Однако в ту эпоху, о которой я теперь говорю, было уже труднее понять, что Существо, происходящее от Солнца, схо­дит на Землю. И в особенности это было трудно предста­вить себе душам, которые вступили в христианство после того, как имели прежде многочисленные земные инкарнации, начиная с атлантических времен. Они не могли представить себе, как это можно называть Христа Солнечным Существом. Именно те души, которые в своих древних исповеданиях примыкали к солнечному оракулу, которые, собственно, уже в атлантические времена почитали Христа и при этом взира­ли на Солнце, — эти души, которые, по выражению святого Августина*(*Августин (354-430). В «Retractaьones», L.L.Cap. XIII, 3 написано: «Что ныне зовут христианской религией, было уже у древних, и ее хватало от начала рода человеческого, а когда Христос явился во плоти, истинную ре­лигию, которая уже дотоле имелась, нарекли именем христианской».), прежде чем на Земле было основано христиан­ство, были уже в некотором смысле солнечными христиана­ми, не могли во всей своей духовности найти какое-либо под­ходящее понимание того, что Христос — это Солнечный Ге­рой. Поэтому они предпочитали, избегая этой интерпрета­ции и без какой-либо христологической космологии, придерживаться того, чтобы признавать Христа несомненно за Бога, но Бога, сошедшего неизвестно откуда и воплотив­шегося в теле Иисуса. И поэтому они принимали то, о чем повествуется в Евангелиях, просто исходя из этой предпо­сылки. Они больше не могли поднять свой взор в космичес­кие дали, чтобы постичь Существо Христа, — не могли имен­но потому, что они прежде познавали Христа лишь во вне­земных мирах. Так как земные мистерии, оракул Солнца, говорили им о Христе всегда как о Солнечном Существе, то они не могли усвоить себе мысль, что этот внеземной Хрис­тос стал действительно земным Существом.

Итак, после того как эти души прошли через врата смер­ти, они попали в своеобразное положение. В положение, ко­торое я, выражаясь несколько тривиально, мог бы охаракте­ризовать следующими словами: эти христиане в своем по­смертном состоянии находились в положении, подобном тому, в каком был бы некий человек, хорошо знавший имя другого человека и, может быть, слышавший много рассказов о нем, но никогда не знавший его самого. И если у него нет той опоры, которая служила ему, пока он знал только имя, потом может произойти нечто такое, что ему дано будет познать само это существо и его душевное содержание даст осечку в отношении этого явления.

И вот эти души, о которых я говорю и которые в древние времена чувствовали свою принадлежность к солнечным оракулам, оказались в посмертном состоянии в таком поло­жении, что должны были спрашивать себя: «Да, но где же, собственно, теперь Христос? Мы сейчас в Существе Солнца, мы всегда находили Его здесь, а сейчас мы Его не находим!» А то, что Он на Земле, — этого они не восприняли в те свои мысли и чувства, которые остались у них, когда они прошли через врата смерти. Они находились после смерти в боль­шом неведении относительно Христа, они жили в таком же неведении и в других отношениях, и вследствие этого, когда в промежуточное время наступила новая инкарнация, оказа­лись склонными легко присоединиться к тем группам лю­дей, которые в религиозной истории Европы описаны как различные общества еретиков.

И независимо от того, прошли ли они через еще одну подобную инкарнацию или нет, они потом появляются в том великом сверхземном Собрании, о котором я говорил про­шлым утром и которое происходило в первой половине XIX столетия. Эти души принимали участие в своего рода сверх­чувственном культе, состоявшем в величественных имагинациях, и перед их духовным взором в этом сверхземном куль­те возникала в могучих имагинациях Солнечная Тайна Хри­ста. Тем самым ставилась задача привести эти души, кото­рые до известной степени, как мы уже указывали, зашли в тупик со своим христианством, — хотя бы с помощью обра­зов привести их, прежде чем они снова спустятся на Землю, ко Христу, которого они хотя и не совсем потеряли, но все же утратили настолько, что Он в их душах утонул в потоках сомнения и неуверенности.

Эти души вели себя затем несколько своеобразно. Они, правда, не впали в еще большую неуверенность благодаря этим имагинациям, — они уже получили удовлетворение во время своей жизни между смертью и новым рождением, а также избавление от некоторых сомнений. Но у них еще оставалось воспоминание о том, что ими была неправильно постигнута Мистерия Голгофы в ее космическом аспекте и, значит, в отношении Христа. И вот у них, в самом внутрен­нем их существе, осталось чувство огромной теплоты и пре­данности христианству и сохранился подсознательный, смутный отблеск тех величественных имагинаций. И все это сли­лось у них в стремление стать истинными христианами. И затем, когда они опять спустились на Землю в конце XIX столетия или на рубеже XIX и XX столетий, то не могли чувствовать себя иначе как приверженцами Христа, ибо в своем предыдущем воплощении, в века раннего христиан­ства, они восприняли Христа своим чувством, хотя и без кос­мического понимания Его. Но впечатления, которые они получили от имагинаций в своей доземной жизни, остались у них как неопределенное чувство томления. Поэтому им было трудно освоиться с антропософским мировоззрением, посколь­ку это антропософское мировоззрение начинает с рассмот­рения Космоса и только затем переходит ко Христу. Поче­му же им было это трудно? Им было это трудно по той простой причине, что для них вопрос — что такое антропо­софия? — вставал совсем особым образом.

Поставим перед собой вопрос: что же такое антропосо­фия в своей реальности? Да, мои дорогие друзья, если вы воспримите все те чудесные, величественные имагинаций, которые были явлены в своего рода сверхчувственном куль­те в первой половине XIX столетия, и переведете их в чело­веческие понятия — то вы и получите антропософию.

Для ближайшего более высокого уровня переживания, для ближайшего духовного мира, из которого человек спускает­ся в земное существование, антропософия была там, в первой половине XIX столетия. Антропософия была не на Земле, а была там. И если теперь взирают на антропософию, то взи­рают в направлении первой половины XIX столетия, совер­шенно определенно видят ее там. Да, уже в конце XVIII столетия она там видна.

Видите ли, люди могут иметь следующее переживание. Был некий человек, который однажды попал в своеобразное положение. Один из его друзей поднял вопрос о великой загадке человеческого земного существования*(*Гёте написал свою «Сказку о зеленой Змее и прекрасной Лилии» в 1795 г. под впечатлением сочинения Шиллера «Об эстетическом воспитании челове­ка» (1795 г.). Ср.: «Новая духовность и переживания Христа в двадцатом столетии» (ПСС, том 200).), но этот его друг был ограничен «окантовкой» кантовской философии и все выливалось у него в абстрактно-философских понятиях. Другой же не мог удовлетвориться таким кантовским мыш­лением. Все это вызвало в его душе вопрос: как связаны друг с другом у человека разум и чувственно воспринимае­мое? И вот тогда ему приоткрылись, я не сказал бы «врата», а «шлюзы», через которые на одно мгновение в его душу проник свет из тех областей Вселенной, в которых разыгры­вались эти могучие имагинации. И вот то, что проникло в его душу, не через врата и даже не через окна, а через шлю­зы, будучи переведено в миниатюрные образы, появилось на свет как «Сказка о зеленой Змее и прекрасной Лилии». Ибо этот человек, о котором я говорю, был Гёте.

То, что появилось как «Сказка о зеленой Змее и прекрас­ной Лилии» — это миниатюрные отображения, подчас даже сведенные до уровня красивости. Поэтому не должно ка­заться особенно удивительным то, что когда надо было дать антропософию в художественных образах, пришлось опять прибегнуть к имагинациям. И мои «Врата Посвящения» по своей структуре схожи со «Сказкой о зеленой Змее и пре­красной Лилии», хотя по содержанию они совсем иные*(*См.: «Наброски, фрагменты и паралипомена к четырем Драмам-мистери­ям» (ПСС, том 44).).

Видите ли, дело обстоит так, что уже через прошедшее мы можем проникнуть взором и в более глубокие связи. Каж­дый, кто сколько-нибудь имел дело с оккультными фактами, знает, что то, что происходит на Земле, есть в основном отра­жение того, что еще много раньше разыгрывалось в духов­ном мире, — правда, в несколько ином виде, ввиду отсут­ствия вмешательства определенных духов противодействия, духов препятствий. Но оно происходит вначале в духовном мире.

И те души, которые собирались спуститься в земное су­ществование в конце XIX или в начале XX столетия, — или же на рубеже этих столетий, — они принесли с собой и некое стремление, правда, подсознательное, ознакомиться также с космологией и тому подобным, узреть мир также с антропо­софской точки зрения. Но воспламененность этих душ в отношении Христа была так велика, что они ощутили бы угры­зения совести, если бы то, что затем стало антропософией и к чему они были привлечены во время их доземного существо­вания, не оказалось при встрече с ней проникнутым Христо­вым импульсом. Такова одна группа (в общих чертах, ко­нечно).

Другая же группа жила иначе. Эта другая группа, когда ей предстояло спуститься к ее современной инкарнации, не имела еще, можно сказать, той усталости от язычества, какую уже имели те души, о которых я говорил ранее. По сравне­нию с ними они прожили сравнительно короткое время на Земле, имели меньшее количество инкарнаций. За время этих немногих инкарнаций они преисполнились теми могучими импульсами, которые получаешь именно тогда, когда пребы­ваешь в живом общении с многочисленными языческими богами в течение ряда земных жизней; эта связь продолжа­ет воздействовать и на позднейшие инкарнации. Среди них были и такие души, которые в первые века христианства еще не чувствовали усталости от древнего язычества и в которых еще сильно продолжали действовать древние им­пульсы, хотя сами они более или менее склонялись к хрис­тианству, которое тогда еще медленно высвободилось из язы­чества. Эти души воспринимали христианство преимуще­ственно интеллектом, пронизанным душевностью, — всегда при участии интеллекта. Они много размышляли о христи­анстве, причем вы не должны подозревать их в ученом мыш­лении. Это могли быть и сравнительно простые люди — люди простых земных занятий и положений, — но они при этом много думали.

Опять-таки неважно, следовала ли за этим какая-нибудь промежуточная инкарнация. Она могла бы, конечно, кое-что изменить, но существенно то, что когда эти души проходили через врата смерти, они могли взирать на Землю так, что хри­стианство представлялось им как нечто такое, во что им надо еще только врасти. Так как они еще мало устали от древнего язычества, так как они несли в своих душах еще сильные импульсы от древнего язычества, они как бы еще дожидались того времени, чтобы стать сначала истинными христианами.

Именно те люди, о которых я говорил восемь дней тому назад как о тех, которые вели борьбу с язычеством, будучи на стороне христиан, сами принадлежали к таким душам, которые несли в себе еще много языческого, много язычес­ких импульсов и, в сущности, еще ждали того, чтобы стать истинными христианами. Когда эти души прошли врата смерти, вступили в духовный мир, провели там жизнь между смертью и новым рождением, а затем в первой половине XIX столетия или немного раньше предстали перед теми могучи­ми, исполненными славой имагинациями, тогда они узрели, извлекли из этих имагинаций чистые импульсы, побуждаю­щие их к работе, деятельности. Эти импульсы они приняли преимущественно в свою волю. И если направить оккульт­ный взор на то, что несут в своей воле эти души, то еще и сегодня в этой воле часто обнаруживается отпечаток тех могучих имагинаций.

Но души, вступающие с таким строем в земную жизнь, имеют прежде всего потребность — то важнейшее, что они пережили в земном бытии при их работе над кармой, снова пережить таким образом, как это надлежит в земных усло­виях. Духовная жизнь в первой половине XIX столетия для душ первого рода, для первой группы душ, протекала так, что они, исходя из глубокой душевной потребности, стали участ­никами того сверхчувственного культа. Но при этом они пришли в состояние, так сказать, неопределенного настрое­ния, так что при нисхождении на Землю у них остались лишь неясные воспоминания, к которым, однако, затем смогла прим­кнуть — путем уразумения — преображенная в земных ус­ловиях антропософия. Тогда как сплоченность другой груп­пы была результатом решения, принятого этими душами, ко­торые еще не были утомлены язычеством, но вместе с тем ожидали возможности стать, в результате надлежащего раз­вития, христианами. Это было так, как если бы они вспомни­ли о своем решении, принятом ими в первую половину XIX столетия: перенести вниз на Землю, преобразовать в земные формы все то, что предстояло тогда перед ними в могучих образах. Именно тогда, когда мы взираем на какого-нибудь такого антропософа, который прежде всего несет в себе импульс к деятельной работе в антропософии, — именно среди таких антропософов мы находим души этого второго опи­санного нами рода. Оба этих типа отчетливо отличаются друг от друга.

Но, дорогие друзья, теперь вы, пожалуй, скажете: да, все это, что там ни говори, конечно, объясняет нам многое об Антропософском обществе; но становится боязно и жутко, когда подумаешь, что же там еще дальше последует, когда получаешь разъяснения о вещах, относительно которых хо­чется оставаться в неведении. Что же, придется нам теперь подумать: к какому из двух типов мы относимся?

На это должен быть дан совершенно определенный от­вет. Ответ, который должен быть дан, таков: если бы Антро­пософское общество было чем-то, содержащим в себе лишь некое теоретическое учение или, может быть, какое-то испо­ведание тех или иных идей, относящихся к космологии или к христологии и т. д., — если бы оно было в своем существе этим, то оно поистине не было бы тем, чем оно должно быть по замыслу стоящих у его первоисточника. Антропософия должна действительно стать тем, что сможет преобразовать жизнь настоящего антропософа, что сможет перенести в ду­ховное то, что сегодня можно переживать только в его без­духовных проявлениях.

Я спрашиваю вас: действует ли очень плохо на ребенка, если ему в определенном возрасте даны разъяснения относи­тельно определенных вещей? До известного возраста дети не знают, французы ли они, немцы, или норвежцы, или италь­янцы; всякие вопросы о том, кто они такие, не имеют для них большого значения. Они об этом ничего не знают. Вам ведь не приходилось встречаться с грудными младенцами-шови­нистами, да и среди трехлетних детей едва ли можно найти шовинистов. Лишь по достижении определенного возраста начинают осознавать: ты — немец, ты — француз, ты — анг­личанин, ты — голландец и т. д. Разве не естественным обра­зом люди в свое время вживаются в эти вещи? Разве гово­рят, что это недопустимо, чтобы подростком узнать, что ты поляк или француз, немец или русский? К этому привыкли. Это рассматривается как нечто само собой разумеющееся.

Так это обстоит в области внешней чувственной жизни. Но антропософия должна поднять всю человеческую жизнь на более высокий уровень. Надо научиться переносить именно то, что шокирует при неправильном понимании в жизни вне­шних чувств. И в числе того, что мы должны научиться по­знавать, находится как раз то, что мы должны взрастить в себе самопознание: нам надо узнать, к какому из этих двух типов каждый из нас принадлежит.

Благодаря этому для человека создается, так сказать, по­доснова для правильного включения в его жизнь других кармических влияний. И поэтому прежде всего надо ука­зать, каким образом в соответствии с предопределением сле­дует поставить себя по отношению к антропософии, ко всей христологии и к пассивному или активному участию в ант­ропософском движении.

Конечно, между обоими типами существуют и переход­ные. Но эти последние обусловливаются тем, что переходит из предшествовавшей инкарнации в современную и прони­зывается воздействием, исходящим от еще более ранних ин­карнаций. Особенно часто это имеет место у душ второй группы. У них просвечивает еще много такого, что происхо­дит из чисто языческих инкарнаций. Поэтому они имеют определенную склонность сразу же воспринять Христа так, как Он, собственно, и должен восприниматься: как космичес­кое Существо.

То, что я здесь сейчас говорю, имеет значение не столько для рассмотрения в плане идей, но, главным образом, для практической жизни. С обоими этими типами можно гораз­до лучше ознакомиться не по их мыслям, ибо абстрактные мысли не имеют большого значения для человека: человека можно гораздо лучше понять по характеру его конкретных поступков в жизни. Тогда, например, можно найти такие пе­реходные типы от одной группы к другой, которые часто встре­чаются среди тех, — личное при этом, конечно, всегда исклю­чается, — кто не может поступать иначе, как вносить в ант­ропософское движение привычки внеантропософской жиз­ни, кто совсем не склонен принимать антропософское движение за нечто особенно важное — для них характерно то, что они в антропософском движении много ругают ант­ропософов. Именно среди тех, кто много ругает положение в самом антропософском движении, а в особенности отдель­ных лиц, ругает всякие мелочи, — можно найти такие пере­ходные типы. В этом случае оба импульса первой и вто­рой групп — недостаточно сильны.

И поэтому мы должны во всяком случае, даже если это иногда оказывается исследованием в области своей совести, исследованием своего характера и совести, — мы должны изыскивать в жизни возможность для углубления антропо­софского движения, продумывая мысль о том, каким обра­зом мы принадлежим своим сверхчувственным существом к этому Антропософскому обществу, к антропософскому дви­жению. За этим последует постепенно усиливающееся оду­хотворенное постижение антропософского движения. Тогда то, за что борются теоретически и что может исходить не из глубины, если борются за это лишь теоретически, — тогда это применяют в жизни. Такое применение в жизни оказы­вает сильное влияние, если поставить себя в жизни в соот­ветствии со сказанным. Когда кто-нибудь много рассуждает о карме, говоря о том, что нечто так-то и так-то вознагражда­ется или карается при переходе из одной жизни в другую, — это может и не слишком его затрагивать. Но когда дело идет, как говорится, о собственной шкуре, когда дело идет о том, чтобы эту свою внешнюю инкарнацию осуществить в жизни сообразно определенному сверхчувственному каче­ству, заложенному в основе этой инкарнации, тогда все это становится близким и ощутимым. И то, что мы вносим как антропософию в земную жизнь, в земную цивилизацию, дол­жно стать углублением человеческого существа.

Но, мои дорогие друзья, это было как бы некое интермец­цо в наших рассмотрениях, которые мы продолжим в бли­жайшую пятницу.


^ ПЯТАЯ ЛЕКЦИЯ

Дорнах, 11 июля 1924 в.

Члены Антропософского общества приходят в это Обще­ство, как это само собой разумеется, исходя из основ, зало­женных в их душевном строе. И если говорить о карме Ан­тропософского общества, как это мы сейчас делаем, и вообще о карме антропософского движения, исходя из кармического развития его отдельных членов и групп членов, то, естествен­но, надо видеть основания для этой кармы в душевном строе тех людей, которые ищут антропософию. Это мы и начали делать. Теперь нам надо узнать еще кое-что об этом душев­ном строе для того, чтобы продолжить наше рассмотрение кармы антропософского движения.

Я уже указал на то, что самое важное в душевном строе антропософов обусловливается тем, что они совершили и пережили во время своей инкарнации, происходившей в пер­вые века основания христианства. Могли иметь место и про­межуточные инкарнации, но особенно важна инкарнация, бывшая в период от IV до VIII столетия христианской эры. Рассмотрение этих инкарнаций показало нам, что мы долж­ны различать две группы лиц, приходящих к антропософии. Мы охарактеризовали эти две группы. Но теперь мы долж­ны обратить внимание на то имеющее большое значение об­щее, что заложено в основе тех душ, которые проделали раз­витие, охарактеризованное мною в последней лекции.

Рассматривая первые века христианства, мы оказываемся в эпохе, когда люди были еще совсем иными, чем теперь. Когда теперь человек просыпается, то это происходит так, что он с большой скоростью «проскальзывает» в свое физи­ческое тело, правда, с той оговоркой, которую я уже приво­дил. Я говорил уже, что это «проскальзывание» и дальней­шее внедрение в физическое тело продолжается весь день, но восприятие возвращения астрального тела и «я» появля­ется необычайно быстро. Сегодня при пробуждении челове­ка нет никакого промежутка времени между появлением восприятия эфирного тела и восприятием тела физического: люди быстро проходят через восприятие эфирного тела, со­всем не замечают тела эфирного и сразу же погружаются в физическое. Такова особенность современного человека.

Особенность же людей, живших в первые века христиан­ской эры, была в том, что, пробуждаясь, они ясно сознавали: я спускаюсь сейчас в нечто двоякое — в эфирное тело и в тело физическое. И они знали: сначала проходишь через восприятие эфирного тела и только потом попадаешь в тело физическое. И было так, что люди в момент пробуждения лицезрели перед собой хотя и не всю панораму своей про­текшей до того земной жизни, но все же многие образы из этого своего прошлого. И кроме того, они имели перед собой еще нечто, что я сейчас охарактеризую. Ибо то, что поэтапно проникало в лежащее еще в кровати, — в эфирное и физи­ческое тело, — оказывало тогда во все время бодрствования иное действие и вызывало иные переживания, чем те, кото­рые мы теперь имеем в бодрственном состоянии.

Опять-таки, рассматривая процесс засыпания, как он про­исходит в настоящее время, надо отметить следующее: когда «я» и астральное тело выходят из физического и эфирного тел, то «я» очень быстро всасывает в себя астральное тело. А так как само «я» тут никак не может противостоять Космо­су, — не может еще ничего воспринимать, — то человек при засыпании перестает что-либо воспринимать. То, что проса­чивается при этом как сновидения, — это ведь только нечто спорадическое.

И опять же, это было иначе в те прошедшие времена. Тогда «я» не сразу всасывало в себя астральное тело, но астральное тело после засыпания оставалось самостоятель­ным в своей, свойственной ему, субстанции. И, в известной мере, так оно продолжало существовать в течение всей ночи. Так что, просыпаясь утром, человек не пробуждался из ка­кой-то тьмы бессознательного, но он просыпался, имея следу­ющее ощущение: ты жил там, в мире, исполненном света, в котором совершались различные события. Хотя это пережи­валось в образах, но в них находили выражение всевозмож­ные события. — Так что в то время человек имел промежуточные впечатления между бодрствованием и сном. Они были нежными, интимными, но они существовали. Это полностью прекратилось у цивилизованного человечества только к на­чалу XIV столетия. Благодаря этому все те души, о которых я говорил, переживали мир иначе, чем современные люди. Давайте всмотримся в то, как люди того времени, а значит, и мы все, мои дорогие друзья, переживали тогда мир.

Вследствие того, что между погружением в эфирное тело и погружением в тело физическое существовал промежуточ­ный этап, человек во время бодрствования, взирая на приро­ду, видел не только будничный, прозаический мир внешних чувств, который сейчас видит человек и который, если он хочет получить более полный его образ, он может дополнить лишь при помощи своей фантазии. Но в то время он, взирая, скажем, на растительный мир, например, на цветущую лу­жайку, видел как бы некое нежное голубовато-красноватое облачко — особенно когда солнце светило более нежно, а не так, как в полдень. Он видел, как над лужайкой простирает­ся некая голубовато-красноватая, многообразно волнующая­ся и клубящаяся дымка. То, что видят сегодня как легкую дымку над лугом, образованную водными парами, тогда ви­дели в его духовно-астральном. Так видели и крону каждо­го дерева, окутанную в такое облачко. Так видели посевы на полях, видели, как из Космоса нисходят в почву дымчатые красновато-голубоватые излучения.

А взирая на животных, получали такое впечатление, что они имеют не только физический облик, но что этот физи­ческий облик находится внутри некоей астральной ауры. Нежным, интимным было восприятие этой ауры, — особенно когда этому способствовали определенные условия мягкого солнечного освещения. Именно тогда ее воспринимали. Та­ким образом, во внешней природе видели везде деятельность духовного.

А когда умирали и имели в первые дни после прохожде­ния через врата смерти переживание панорамы своей минув­шей земной жизни, выступающей после смерти, тогда имели такое ощущение, что могли сказать себе: теперь я высвобож­даю из своего организма то аурическое, которое я видел как аурическое в природе. Оно возвращается туда: мое эфирное тело возвращается на свою родину. Так ощущали тогда.

В еще более старые времена все эти ощущения были, ко­нечно, гораздо сильнее. Но они существовали, правда, в ос­лабленном виде, и в то время, о котором я сейчас говорю. И когда, пройдя через врата смерти, лицезрели это, то имели ощущение: во всей этой духовной деятельности и жизни, ко­торую я видел в природе и в природных процессах, звучит слово Бога Отца, и к Отцу идет мое эфирное тело.

Поскольку человек в то время, благодаря иначе происхо­дившему пробуждению, видел таким образом, он видел и свои собственные внешние оболочки иначе, чем это стало впос­ледствии. Когда человек засыпал, то его астральное тело не сразу всасывалось его «я». В таком состоянии астральное тело «звучит». В «я» спящего человека звучало из духов­ных миров великое многообразие того, что он не мог слы­шать при бодрствовании. В те времена оно звучало уже не так ясно, как в древности, но все же в нежной, интимной форме оно звучало. И при пробуждении человек имел чув­ство: от засыпания до пробуждения я был причастен в свет­лых космических пространствах разговору духов.

И когда в дальнейшем человек, спустя несколько дней пос­ле прохождения через врата смерти, слагал свое эфирное тело и жил уже в теле астральном, то он имел следующее чувство: в этом астральном теле я переживаю в обратном порядке все то, что думал и делал на Земле. Но я переживаю все это в том же самом астральном теле, в котором каждую ночь жил во сне. И если при пробуждении человек переносил в бодрство­вание только нечто неопределенное, то теперь, когда он между смертью и новым рождением переживал в своем астральном теле — в обратном порядке — свою земную жизнь, он чув­ствовал: в этом моем астральном теле живет Христос. Я этого только не замечал, но каждую ночь мое астральное тело жило в реальности Христа. И теперь человек знал: пока он в своем астральном теле переживает в обратном порядке свою зем­ную жизнь, его не покидает Христос.

Какую бы позицию мы ни занимали в первые века хрис­тианства по отношению ко Христу — так ли, как первая группа людей, о которых я говорил, или как вторая группа, или же совсем по-язычески, или же в усталости от язычества, — все равно после смерти мы имели совершенно достовер­ное переживание, — без присутствия на Земле, — великого факта Мистерии Голгофы, а именно, следующего: Христос, то Существо, которое было правящим на Солнце, теперь со­единилось с тем, что живет как человек на Земле. Это пере­живали все те, кто в первые века христианского развития подошли близко к христианству. Для других же то, что им доводилось пережить после смерти, оставалось до некоторой степени непонятным. В этом и состояло коренное различие переживаний душ в первые века христианства, а также и позднее.

Но это повлекло за собой и нечто другое. Это привело к тому, что человек, в бодрственном состоянии взирающий на природу, ощущал эту природу как область, подвластную Богу Отцу. Ибо все духовное, что он там замечал как творящее и живое, было для него выражением, откровением Бога Отца. И он ощущал, что этому миру к тому времени, когда Христос появился на Земле, чего-то недостает для человечества, — недостает принятия Христа в земную субстанцию. Человек тогда еще ощущал живое начало Христа наряду с природ­ными процессами и природными силами. Ибо ведь было нечто, связанное с тогдашним восприятием природы, в кото­рой видели духовное прядение и правление.

То, что ощущалось тогда как духовное прядение и прав­ление, то, что витало в виде изменчивых духовных образов над всем растительным и животным, — это воспринималось непредвзято чувствующим человеком так, что он выражал это ощущение в словах: это есть невинность природного бытия. Да, мои дорогие друзья, то, что тогда можно было духовно лицезреть, — это называли именно невинностью природного бытия, невинностью правления природных сил; и говорилось о невинной духовности в природном бытии. Но когда просыпались, то внутренне чувствовали: то, что мы переживали между засыпанием и пробуждением как мир сияющей, звучащей духовности, теперь ощущается так, что в нем может править как добро, так и зло. В нем, через него, когда оно звучит из глубины духовного, говорят как добрые, так и злые духи, — только добрые духи хотят поднять еще выше невинность природы и сберечь ее, а злые духи привно­сят в невинность природы виновность. И везде, где жили такие христиане, правление добра и правление зла воспри­нимались благодаря именно тому обстоятельству, что в со­стоянии сна астральное тело человека не было втянуто в его «я».

Но не все те, кто называл себя тогда христианами или вообще близко стоял к христианству, обладали таким духов­ным строем. Было большое количество людей, живших в южных и средних областях Европы, которые говорили: «Да, мое внутреннее существо, живущее между засыпанием и про­буждением, принадлежит как к сфере добра, так и к сфере зла.» Люди много, очень много размышляли о глубине тех сил, которые вызывают в душе человека добро и зло. С тру­дом ощущалось то, что душа человека поставлена в мир, в котором происходит битва между силами добра и зла. В самые первые века христианства этого ощущения еще не было среди людей Южной и Средней Европы, но в V и VI веках оно стало возникать все чаще и чаще, — особенно среди людей, получавших знания с Востока. Самым различ­ным образом поступали эти знания с Востока. Это душев­ное настроение распространялось широко в тех областях, которые в дальнейшем называли «Болгарией» (интересно, что это название сохранилось за этими областями и тогда, когда их заселили совсем другие народы). И людей, особен­но сильно развивших в себе такое душевное настроение, в Европе долго называли в позднейшие века «болгарами». В первую половину Средних веков в Западной и Средней Ев­ропе «болгарами» назывались те люди, которые были осо­бенно сильно затронуты идеей противоположности добрых и злых космических духовных сил. Это наименование — «болгары» — можно было встретить по всей Европе в отно­шении тех людей, которых я сейчас охарактеризовал.

Приблизительно в таком душевном настрое находились те души, о которых я здесь говорю, — которые при своем дальнейшем развитии пришли к тому, чтобы лицезреть величественные образы сверхчувственного культа, происходив­шего в первой половине XIX столетия, и принимать в них участие. Все то, что эти души могли пережить, сознавая себя внутри борьбы между добром и злом, — все это они внесли в жизнь между смертью и новым рождением. И это придало определенный отпечаток и окраску душам, стоявшим тогда перед этими могучими образами.

Сюда прибавилось и нечто другое. Эти души были пос­ледними из тех душ внутри европейской цивилизации, кото­рые еще сохранили в себе нечто от раздельного восприятия эфирного и астрального тел при бодрствовании и сне. Узна­вая друг друга по этим особенностям душевной жизни, они жили обычно в общинах. В среде тех христиан, которые все сильнее сплачивались вокруг Рима, их рассматривали как еретиков. В то время не заходили так далеко, чтобы подвер­гать еретиков такому же суровому осуждению, как в после­дующее время, но все же считали их еретиками. Их воспри­нимали как жутких, зловещих людей, имея впечатление, что они видят больше, чем остальные люди, и благодаря своим восприятиям во сне, они и к Божественному относятся по-другому, чем прочие люди, среди которых они жили. Ибо последние давно уже утеряли это, уже давно приблизились к тому душевному состоянию, которое стало обычным в XIV столетии в Европе.

Но когда эти люди, о которых я сейчас говорю, — люди, отдельно воспринимающие астральное и эфирное тела, — проходили через врата смерти, то они отличали себя от тех, кто был иным. И не следует думать, что человек во время между смертью и новым рождением лишен всякого участия в том, что происходит на Земле под влиянием людских по­ступков. Подобно тому, как мы отсюда взираем на небесно-духовный мир, так между смертью и новым рождением взи­рают из небесно-духовного мира на Землю. Как отсюда при­нимают участие в жизни духовных существ, так же из ду­ховного мира участвуют в том, что переживают на Земле земные существа.

За тем временем, которое я здесь изобразил, последовало время, когда в Европе христианство приняло меры к тому, чтобы давать что-то людям, которые уже ничего не знали о своих астральном и эфирном телах. Христианство приняло меры к тому, чтобы суметь что-то сказать о духовном мире людям, лишенным этой опоры. Ибо когда в первые века древ­ние учителя христианства обращались к тогдашним христи­анам, то они уже находили большое число таких слушателей, которые из одного только почитания внешнего авторитета могли принимать их слова за истину. Но такой наивный склад души у людей того времени способствовал принятию этих слов за истину, лишь если они говорились от всего сер­дца и были преисполнены теплотой и энтузиазмом. А на­сколько теплыми и исполненными энтузиазма были сердца тех, кто проповедовал христианство в первые века, теперь вовсе не представляют себе, — теперь, когда это часто пре­вращается в чисто словесную проповедь.

Но когда те, кто мог так говорить, обращались к таким душам, которых я только что описал, какие же слова они могли говорить им? Они могли говорить так: «Взгляните на то, что, подобно сиянию радуги, имеется над растениями, что появляется при вожделении в животных, взгляните на это: это есть отблеск, это есть откровение духовного мира, того духовного мира, о котором мы вам говорим, того духовного мира, из которого происходит Христос». Так говорилось этим людям о духовных сокровищах мудрости, и то, что говори­лось им, не было для них чем-то незнакомым. Им говорили о том, что они сами могли вспомнить, — о том, что они сами могли лицезреть при известных условиях, при нежном сол­нечном освещении, в качестве духа в природе.

И когда говорили им о том, что есть Евангелие, возвеща­ющее о духовных мирах, о духовных тайнах, когда им гово­рили о тайнах Ветхого Завета, тогда опять же говорили не о чем-то незнакомом. Вот что им говорили: «Здесь — слова Завета; эти слова написаны людьми, более ясно, чем вы, вни­мающими тихо доносящейся речи о той духовности, в кото­рой ваши души находятся между засыпанием и пробужде­нием. Но и вы знаете об этой, смутно доносящейся до вас духовной речи, когда просыпаетесь утром». Так что об этом можно было говорить таким людям как о чем-то знакомом.

И в беседе, которую священники, проповедники того време­ни вели с этими людьми, заключалось то, что переживалось в самих душах этих людей. Итак, в то время слово было еще живым и могло применяться как живое.

А затем, когда эти души, к которым можно было обра­щаться живыми словами, проходили через врата смерти и взирали на Землю, тогда они видели там, внизу, наступление вечерних сумерек этого живого слова и имели ощущение: наступают сумерки Логоса. Это было основным чувством тех душ, о которых я говорил, — душ, прошедших через вра­та смерти в VII, VIII, IX веках или еще несколько ранее. При созерцании Земли они имели чувство: внизу, на Земле, наступают вечерние сумерки живого Логоса. И в душах этих людей жило изречение: «И Слово стало плотью и обитало среди нас». И они ощущали: люди все в меньшей степни представляют собой обитель для Слова, которое должно жить во плоти, должно продолжать жить на Земле.

И это вновь вызвало некое основное настроение у душ, которые жили в духовном мире в промежутке между VII, VIII и XIX, XX столетиями, — независимо оттого, имели ли они какое-либо промежуточное воплощение. Это было сле­дующее настроение: «Христос, правда, живет для Земли, ибо ради Земли Он и умер, но Земля не может принять Его, и на Земле должна возникнуть такая сила, чтобы души могли принять Христа!» Это настроение пронизывало в период между смертью и новым рождением (наряду со всем прочим, что я описал) души тех людей, которых при их земной жиз­ни относили к еретикам: потребность нового, обновленного откровения Христа, возвещения Христа.

И под влиянием такого душевного настроения эти раз-воплощенные люди ощущали, что на Земле происходит что-то для них еще совершенно незнакомое. Они учились пони­мать то, что происходит на Земле. Они видели, что на Земле души все в меньшей степени могли быть охвачены духом, что там уже больше не оставалось людей, которым можно было бы сказать: «Мы благовествуем вам о духе, который вы сами можете узреть витающим над растительным миром и мерца­ющим у животных. Мы наставляем вас Завету, начертанному звучаниями, отголоски которых и вы еще можете слы­шать, если у вас всплывет остаточное чувство того, что пере­живалось вами ночью». — Всего этого уже больше не было.

Они взирали из вышнего мира туда, где положение вещей полностью изменилось, взирали на то, как в христианстве прежняя способность речи заменилась неким суррогатом. Ибо хотя проповедникам и прежде приходилось говорить людям, подавляющая часть которых уже не имела никакого сознания о духовном в земной жизни, но тогда еще жило предание и само употребление речи происходило из тех вре­мен, когда полагали: если говорится о духе, то люди могут хоть как-то ощутить дух.

Все это стало исчезать в IX, X и XI столетиях, — возника­ет совсем иной строй души даже в отношении слушания. Прежде, когда люди слушали речь человека, говорившего вдохновенно-духовно, исполненного божественным энтузи­азмом, они имели чувство, что при слушании несколько вы­ходишь из самого себя, несколько погружаешься в свое эфир­ное тело, до известной степени покидаешь свое физическое тело. И опять-таки, имели чувство приближения к своему астральному телу. Постоянно присутствовало также легкое ощущение порыва во время слушания. Ценилось не просто слушание ушами, а скорее, то, что переживалось в тихом по­рыве. При этом слушатели сопереживали тем словам, кото­рые говорились боговдохновенными людьми.

Это стало исчезать в IX, X, XI столетиях и полностью исчезло в XIV веке. Все более привычным становилось про­стое слушание. И вот тогда возникла потребность апеллиро­вать к чему-то другому, когда говорили о духовном. Тогда возникла потребность из самого слушающего человека из­влечь то, что станет для него воззрением о духовном мире. Возникла потребность, так сказать, обработать слушателя таким образом, чтобы он все же был вынужден сказать нечто о духовном мире, несмотря на свое закостеневшее тело. И отсюда возникла потребность давать наставление о духов­ном мире в форме вопросов и ответов. Когда спрашивают, то сами вопросы всегда имеют в себе нечто суггестивное. Спра­шивают: «Что такое крещение?» — и подготовляют при этом человека к определенному ответу. Или спрашивают: «Что такое конфирмация?» Или: «Что такое Дух Святой?» Или: «Что такое смерть?» Или: «Каковы суть семь грехов?» Ког­да разрабатывают эту игру в вопросы и ответы, то тем самым подменяют стихийное слушание и разумение. Так в это вре­мя возникает катехизис — сначала среди людей, пришедших в школы, где изучалось в форме вопросов и ответов то, что можно было сказать о духовном мире.

Вы видите, что нужно внимательно рассматривать такие события. Это с особой силой переживали те души, которые находились в вышнем, в духовном мире. Они воспринимали это так: «Вот, к земным людям теперь должно прийти нечто такое, чего мы не могли знать, что нас совсем не коснулось будучи чужим нам! И это для нас сильнейшее впечатление, — то, что внизу, на Земле, возник катехизис.» Когда исторически, внешним образом, описывают возникновение катехизиса, это не имеет особенного значения, но когда рассматриваешь воз­никновение катехизиса так, как оно представляется со сторо­ны сверхчувственного мира, тогда видишь его большое значе­ние. Отныне там, внизу, люди должны совершать совсем но­вую работу в глубинах своих душ; отныне они должны по­средством катехизиса заучивать то, во что они должны веровать.

Итак, я описал вам одно из возникавших ощущений. Дру­гое же я хочу изобразить вам следующим образом: если мы возвратимся к первым векам христианства, то тогда еще было невозможно, чтобы христианин, придя в церковь, садился или, стоя на коленях, выслушивал всю мессу с начала до конца — вплоть до молитв, следующих за причастием. Это было недопустимо для всех — выслушивать всю мессу. Те, кто становились христианами, делились на две группы. Во-пер­вых, это «оглашенные», которые могли присутствовать на мессе лишь до момента, когда заканчивалось чтение Еванге­лия; после же Евангелия подготовляется таинство пресуще­ствления, и тогда они должны были удалиться. И лишь те, кто предварительно уже долгое время готовился к внутрен­нему настроению святости, необходимому для восприятия таинства пресуществления, — эти так называемые «причаст­ники» имели право остаться и слушать мессу до конца.

Это было совсем другим участием в мессе. Те люди, о которых я тут говорил, — люди, прошедшие в своих душах переживания, описанные мной, при взгляде вниз, на Землю, видевшие странное и неприемлемое для них преподавание катехизиса, — эти люди в своем культе еще сохраняли древ­ний христианский обычай — допускать к слушанию всей мессы, к участию в ней только после длительной подготовки. Эти люди вполне различали экзотерическое и эзотерическое в мессе. Как эзотерическое рассматривалось ими то, что про­исходит при пресуществлении.



И вот, они взирали вниз на то, что происходило в ставшем внешнем христианском культе, и видели: вся месса стала экзотерической. Вся месса происходит также и перед теми и при участии тех, кто не достиг еще, пройдя особую подготов­ку, необходимого духовного настроения. Да и может ли человек на Земле действительно подойти к Мистерии Голго­фы, если он настроением, далеким от святости, воспринимает пресуществление? — Так ощущали эти души, находившиеся между смертью и новым рождением. А тот, кто не понимает пресуществления, тот не понимает и таинства Голгофы. Так думали эти души, находясь между смертью и новым рожде­нием. Христос больше не познается людьми в Своем Суще­стве. Культ больше не постигают.

Это оседало во внутреннем мире этих душ. И когда эти души взирали на то, что было выработано как символ при совершении мессы, — на «Святую Чашу», где помещается на подставке, имеющей форму лунного серпа, «гостия», — тогда они чувствовали: это есть живой символ того, как некогда искали в Христе Солнечное Существо. Ибо на каждой «Свя­той Чаше» изображены лучи Солнца. Но ныне утрачено по­стижение связи между Христом и Солнцем, остался только символ этого. — Это сохранилось до сегодняшнего дня в виде символа, но этот символ уже не понимается людьми! Это было вторым их ощущением. Затем следовало усиление чувства, понимания того, что должно прийти некое новое переживание Христа.





оставить комментарий
страница3/7
Дата13.10.2011
Размер1.94 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   2   3   4   5   6   7
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

Рейтинг@Mail.ru
наверх