Влияние Перестройки на литературу icon

Влияние Перестройки на литературу


Смотрите также:
Ссср накануне перестройки...
Урок-квн по творчеству А. П. Чехова...
Литература бабашкина А. М...
Т. В. Глазунова научный руководитель В. Д. Полканов, д ист н., профессор...
Цветовая палитра в произведении и. С. Тургенева «записки охотника»...
Возникновение Древнерусской литературы....
Запрос о ценах на литературу...
Получение литературы...
А. П. Чехов и художественный театр...
"Странная история доктора Джекила и мистера Хайда" Роберт Льюис Стивенсон...
О западничестве “серапионов”...
Сценарий литературной игры «посмеемся вместе с чеховым»...



Загрузка...
скачать
Русская литература после крушения коммунизма: Продолжение или смена курса?

Розалинд Марш


Вступление

Начало XXI века кажется вполне уместным моментом для анализа развития русской литературы в последнее десятилетие ушедшего века. Однако, памятуя о великом разнообразии тенденций и стилей, появившихся и развившихся в России в до- и после - перестроечный период, начиная от другой прозы и "концептуализма" и кончая «постмодернизмом» и даже «пост-пост модернизмом», данная статья не ставит целью обозреть всю литературную сцену в пост - Советской России. Она сфокусирует внимание не столько на самой русской литературе, сколько на ее социально политическом контексте, концентрируясь на двух основных направлениях. Во-первых, автор попытается рассмотреть период Перестройки (1985-1991) в исторической перспективе, выяснить ее влияние на культурную жизнь России и самое главное проанализировать кризис, с которым столкнулись русские писатели девяностых. Во-вторых, будут рассмотрены различные аспекты русской литературной сцены, начиная с 1991 г., для того чтобы проследить неразрывность литературы периода после распада коммунизма с советской и дореволюционной литературой или сделать вывод об утрате связей между литературой прошлого и настоящего.

^

Влияние Перестройки на литературу



В начале Горбачевской эры, в 1986-88 г.г. Перестройка ощущалась как уникальный и волнующий период, как в истории, так и в культуре. Советские газеты и литературные журналы произвели настоящий информационный взрыв, разом накрывший множество «черных дыр» советской истории, и полноводный поток беллетристики, написанной как современниками, так и уже ушедшими авторами, обрушился на советского читателя. В 1987-88 г.г., когда тиражи самых читаемых литературных журналов достигли семизначных цифр, представители культурной интеллигенции из месяца в месяц блуждали по их страницам в поисках новых разоблачений и снятых табу. К 1989 году, по мере первых публикаций в России «Архипелага ГУЛАГа» Александра Солженицына и «Все течет» Василия Гроссмана, в которых открыто прозвучала критика Ленина, стало очевидно, что гласность в литературе зашла гораздо дальше чем во времена Хрущевской «оттепели», произошла ни много, ни мало культурная и духовная революция, позволившая литературе спросить с самой советской власти. Признавая это, Алек Ноув охарактеризовал период вплоть до 1989 года, как период «культурного ренессанса в России, (1) а Виталий Шенталинский, один из членов комиссии, учрежденной для расследования фактов фальсификаций обвинений в заговорах против Сталина, заговорил о «формировании новой страны и нового народа» (2). Памятные события 1991 года, когда Коммунистическая партия Советского Союза была сметена буквально в одночасье, а СССР распался на куски, в точности подтвердили его слова.

Оглядываясь назад, теперь, когда Горбачев уже не у дел и время от времени подвергается нападкам российской прессы, стоит отметить огромную ценность проведенного им курса освобождения литературы и СМИ. Как отмечал, Андрей Синявский: «Бывают такие исторические моменты, когда искусство, литература и культура в целом оказываются на грани вымирания. Если им не дать свободы они погибнут…. В таких условиях освобождение становится вопросом жизни и смерти». (3) Гласность, наряду с новой внешней политикой, могут по праву считаться величайшими достижениями Горбачева.

Выход в свет произведений, загнанных когда-то в подполье или вернувшихся из эмигрантского далека, стал для России бесценным благом. И знаменовал собой не что иное, как возврат русской культуры на свою исконную родину. Впрочем, немаловажным оказалось и открытие секретных архивов ЧК, так что теперь мы в точности знаем, как обошлись, например, с Бабелем и Мандельштамом в тридцатых, а значит, можем воссоздать более точную историю русской литературы XX века (или историй, поскольку безоговорочная история литературы уже дело прошлого в эпоху постмодернизма).

Гласность к тому же имела и огромное политическое значение: как мне казалось в конце 1991 и кажется до сих пор, хотя политологи со мной и не согласятся, что именно эмигрантская литература сыграла свою роль в низложении Советского режима. Как сказал когда-то поэт Тед Хьюз: Поэзия свергла советскую власть в России». Если понятие поэзии расширить, чтобы дать в ней место прозе и публицистике, или слово поэзия употребить в самом широком смысле, то, по моему мнению, в этих словах есть истина.


^ Кризис гласности.


Тем не менее, гласность в литературе посеяла и семена самоувядания. К 1989 г. русская политическая и культурная сцена пребывала в состоянии «хаоса и неопределенности», (4) и к 1991 году критики с горечью признали отсутствие хорошей новой литературы. Один писатель-фантаст, например, посетовал, что: «Настала свобода, вот только шедевров нет как нет». (5) Писатели и критики тогда предположили, что гласность не помогла Советской литературе, а даже, как это не парадоксально, наоборот поспособствовала ее уничтожению. Тонко чувствующий критик Алла Латынина отмечала в 1991 г.: « Гласность, по-видимому, вылилась в свободу слова, что по неосмотрительности удалило общество от литературы». Она в частности вспоминала, что три года назад многим писателям и критикам казалось, что все что необходимо - это сбросить узы цензуры, и культурная нива страны зацветет пышным цветом, и уныло констатировала, что «Цветения нет, скорее наоборот». Несмотря на беспрецедентную свободу самовыражения, многие русские писатели переживали тяжелый кризис, столкнувшись с такими проблемами, как угроза маргинализации общества, реалии свободного рынка, а также социальный и политический беспредел пост советского периода.

Причин тому было несколько: политические, экономические и психологические, поскольку одновременно с распадом СССР кризис поразил всю культурную интеллигенцию. (7) одним из существеннейших его факторов стало переосмысление роли писателя в русском обществе. Писатели стали восприниматься утратившими моральный авторитет, поскольку позиционировали себя учителями и пророками социальных утопий во времена, когда активно или пассивно сотрудничали с Советским режимом на протяжении более 70 лет, и, следовательно, должны были разделить ответственность за революцию, ГУЛАГ и другие преступления XX века. Одна из статей в 1991 году называлась «Кровь двадцатого столетия: Виновна ли литература? (8) (вопрос, который просто немыслим в культурах Запада) Герман Балуев, редактор Петербургской литературной газеты Литератор сказал мне в марте 1991: «Девяносто процентов русских писателей больше никому не нужны». И в этом заключены традиционные русские вопросы «Кто виноват?» и «Что делать?», которые зазвучали с новой силой, а тема покаяния за преступления прошлого стала одной из ведущих в писательской среде. Эпизодами особого осуждения стали подписание зловещего письма с нападками на Пастернака в 1958 г., содействие властям во время процесса Синявского - Даниэла в 1966 г., травля Твардовского редакцией Нового мира в 1970 г.

Одно из самых распространенных мнений среди молодых авторов и критиков заключалось в том, что распад коммунизма стал и концом старой литературы. Писатель, критик и борец с предрассудками Виктор Ерофеев в своей знаменитой статье в 1990 г. «Памяти Советской литературы» утверждает, что разрушение Советской системы означало не только кончину официальной «Советской литературы», но и конец политически ангажированной анти-тоталитарной литературы, представленной «Детьми Арбата» Анатолия Рыбакова и «Белыми одеждами» Владимира Дубинцева, переживавшей период невиданной популярности в конце восьмидесятых. (9). Ерофеев отстаивает свое мнение еще более настойчиво в одной из статей в 1995 г.:

«В конце восьмидесятых, история Советской литературы оборвалась буквально на полуслове. Смерть была страшной, и причина была вовсе не в самой литературе. Советская литература была тепличным цветком советской государственной системы. Как только тепло отключили, цветок завял и засох на корню. Цветок же литературы движения сопротивления тоже приболел: как следствие единой корневой системы. И в результате все смешалось в доме русской словесности». (10).

Ерофеев отмечает, что все тексты, произведенные Советской системой, будь то враждебные или лояльные ей, отныне устарели и стали неуместными; появилась потребность в новой не поучающей, политически не ангажированной литературе, которая бы переступила бы за границы реализма, а тем более соц. реализма.

Еще одним следствием новой политической системы стало то, что с появлением многопартийности и свободных печатных и электронных СМИ, политическое давление, ощущавшееся всего несколько лет назад, сошло таки на нет. Критик Наталия Иванова признала, что «игра окончена»: Литература была на вершине читательского интереса в России только в отсутствии свободной прессы. Она писала: Мы все притворялись, когда обсуждали литературу. Мы были лишены возможности говорить о свободе, – и притворялись, что художественные особенности той или иной работы были просто жизненно необходимы». (11)

Более того, к удивлению и унынию представителей культурной интеллигенции, обостренный интерес публики к прозе напечатанной в Российских традиционных «толстых» журналах оказался скоротечным. Как только россияне утолили свое первоначальное любопытство к ранее отсутствовавшим страницам истории, тут же предпочли получать политическую информацию из прессы или телевидения, а художественную литературу читать исключительно для удовольствия.

В начале девяностых было не ясно, какая литература займет место старой «советской» и «антисоветской» литературы. Многие писатели оказались в состоянии творческого кризиса, с трудом адаптируясь к новым реалиям свободы. Даже такой талантливый автор, как Татьяна Толстая якобы говорила: «Я знаю, что могу писать, но кажется, не могу найти, о чем писать». (12) Естественно, что некоторое время ей действительно не удавалось создать что-нибудь по-настоящему новое, и ее более поздние тексты не так интересны, как роман «На золотом крыльце сидели», впервые привлекший внимание критиков в 1987. В одном из интервью в 1994 г. Толстая замечает, что с утратой коммунизма писатели утратили запас злости, мотивировавший их творчество во времена Советов: «Их кофе убежало». (13)

^

Экономические проблемы



Одним из важнейших факторов, вызвавших кризис литературы в начале девяностых, стало внедрение системы рыночных отношений, оказавшей разрушительное воздействие на финансовое положение писателей, читательские вкусы, книгопечатание и развитие так называемых толстых журналов.

Прежде всего, стихийный пост советский рынок взвалил непосильное экономическое бремя на плечи писателей. В своем обращении к правительству, известные писатели, члены российского Пен-клуба в 1992 г., использовали эмоциональную формулировку - «экономическая цензура», подчеркивая, что рыночные отношения представляют новую угрозу их свободе. Многим писателям в пост коммунистической России, и на Западе пришлось оставить творчество, как по причине отсутствия средств к существованию, так и необходимостью как-то зарабатывать на жизнь. С одной стороны это могло показаться положительной тенденцией, ведь в бывшем Союзе Советских писателей состояло слишком много членов (около 10000 писателей к концу восьмидесятых) многие из которых просто решили стать Советскими писателями «подъедаясь на литературной ниве», (15) поскольку литература считалась привилегированной и доходной карьерой. По мнению Виктора Ерофеева, около 90 процентов этих так называемых «писателей» мало общего имели с литературой и были абсолютно правы, когда сменили сферу деятельности буквально сразу, как только государство прекратило финансирование. Как он полагает, к 1994 году осталось только пятьдесят авторов, но все они по-настоящему хорошие. (16) Толстая пошла еще дальше, заявляя, что не больше пяти гениальных писателей могут появиться при жизни одного поколения». (17)

С другой стороны, хаотическое и непредсказуемое изменение экономики в пост коммунистический период выстроило почти непреодолимые преграды перед молодыми и талантливыми. Один из них, по словам Наталии Ивановой, потратил на свой роман 10 лет и получил за него всего 50 долларов. (18) Даже продвинутые авторы иммунитета от этого недуга не приобрели: Вячеслав Пецых за свой роман «Заколдованная страна» получил всего 250 000 неденоминированных рублей, а Андрей Битов был вынужден публиковать несколько книг в России за свой счет, даже после того как они выходили на немецком и английском языках.

В современной России русским писателям очень непросто прожить писательским трудом. Известные авторы, ставшие популярными в перестроечный период, такие как Ерофеев, Владимир Маканин и Андрей Битов, смогли выжить только на заработках полученных за переводы, лекции и выступления за границей. (19) Драматург Михаил Шатров, обретший известность во времена Перестройки, занялся бизнесом, тогда как другие решили работать в иностранных университетах. И все для того, чтобы выжить: Толстая, например, сейчас живет в городе Принстоне, США, хотя по прежнему считает себя русской писательницей. Анатолий Ким, писатель корейского происхождения провел 1991-1994 г.г. за академической работой в Южной Корее. По иронии судьбы, многие писатели, такие как Войнович, Владимов и Аксенов, эмигрировавшие из-за политического преследования в брежневский период, и теперь остаются за границей по причинам сугубо экономическим. Из тех, кто остались в России, некоторые работают в издательствах, кое-кого содержат жены, а кое-кто кочегарит или халтурит ширпотребом наряду с серьезной работой. По мнению Пецыха, однако, финансовые проблемы для гениев не значат ничего: «Спасибо Господу, русский писатель полный безумец. Все это ему абсолютно не важно». (20)

Российское государство при Ельцине и Путине оказывало поддержку культуре и искусству – около двухсот самых известных писателей, как представителей либерального крыла (например, Битов, Дмитрий Галковский, Фазиль Искандер и Георгий Владимов), так и консерваторов (Василий Белов и Валентин Распутин) получают государственную стипендию. Хотя очевидно, что эта мера весьма противоречива, особенно для молодых писателей, поскольку стипендии обычно предоставляются состоявшимся писателям, уже знаменитым и финансово благополучным.

Так называемая «шоковая терапия», введенная 2 января 1992 года вице-премьером Егором Гайдаром, отменившая регулирование цен на 90 процентов товаров потребления и разрешившая приватизацию государственных активов, целью которой было освобождение цен на основные товары в надежде наполнить опустевшие полки магазинов. Однако, такая политика немедленно привела к чрезмерному повышению цен на ресурсы государственных монополий и к значительному снижению внутреннего производства, что немедленно произвело разрушающий эффект на книжный рынок. В 1992 году количество опубликованных наименований книг упало до 28716, тогда как в 1990 году эта цифра составляла 41234, а в 1995 году выпуск книг не перекрывал и 40 процентов от предыдущей цифры. К 1997 году количество наименований опубликованных книг снова увеличилось до 40433, но показатели девяностых так и не были превышены . (21) Все же, к концу девяностых, несмотря на жесточайший экономический кризис, книгоиздание стало выздоравливать: так показатели за 1998 и 1999 г.г. были 46156 и 47312 соответственно. (22)

С появлением вновь рожденного книжного рынка, монополия государственных книжных баз развалилась, и книги в огромных количествах начали продаваться на уличных лотках и оптовых рынках, таких, например, как спорткомплекс Олимпийский в центре Москвы. В пост коммунистический период именно эти лотки стали лучшим индикатором спроса. Огромное количество учебников по профессиям новых реалий, таких как бизнес, менеджмент, юриспруденция, бухгалтерский учет, компьютерный ликбез и иностранные языки появилось в продаже. Начался настоящий бум на книги по психологии, по уходу за домашними животными, религии, оккультизму, отражающий психологический надлом, вызванный распадом Советского Союза. Порнография расцвела буйным цветом на большинстве книжных развалов в начале 90-х, хотя интерес к ней постепенно упал, как только публика утолила первоначальное любопытство.

Книгоиздатели были вынуждены, наверное, в первый раз, принять во внимание меняющиеся вкусы Российского читателя, который более заинтересовался развивающейся массовой культурой, нежели чем познанием высокого искусства. Бестселлеры 90-х включали такие сенсационные заголовки как Приключения космической проститутки, Кремлевские жены и Исповедь любовницы Берии. Интерес к массовой культуре, который вспыхнул с новой силой после крушения советского режима, был для России не новостью, где исторические романы Валентина Пикуля и детективы Юлиана Семенова давно снискали всенародную любовь, однако, только в 90-х ей дали возможность развиваться свободно. Как утверждал Стивен Ловелл, при всем разнообразии предложений в 90-х художественной прозе удалось сохранить доминирующую позицию в Российской печатной культуре. (23) Детективы, триллеры, авантюрные романы стали самыми популярными жанрами пост коммунистического периода. Однако, как отмечала журналист Анна Политковская, «море детективных романов отнюдь не знак благополучия в печатном мире». (24) В то же самое время интерес к современной серьезной литературе сошел на нет к 1992-93 г.г., и писателям стало необыкновенно трудно публиковать новую прозу отдельными книгами. (25). Эта тенденция сохранялась до конца десятилетия: так, например, петербургская писательница Нина Катерли жаловалась в 1999 г., что не была уверена в успешности публикации своих романов отдельными книгами, после того как они уже были напечатаны в журналах. (26). И все же середина девяностых стала свидетелем появления новых независимых издательств уже вполне готовых печатать современную литературу, такие как Терра, АСТ, Книжный сад, Вагриус и Лимбус. Интерес к современной прозе также был подогрет появлением в 1992 г. русской Букеровской премии, вызвавшей не меньше споров и разногласий чем в Англии, что в итоге реализовалось в появлении Анти-букеровской премии, учрежденной Независимой газетой в 1995 г., а вслед за ней и ряда других литературных премий. (27)

Хаотично и быстро меняющаяся экономическая система пост советского периода оказала исключительно серьезное воздействие на русские так называемые «толстые журналы», по устоявшейся традиции первыми публиковавшие современные произведения. Тиражи журналов обвалились, как только спала эйфория от Перестройки. Так, к примеру, в 1990 г., когда был опубликован Архипелаг Гулаг Александра Солженицына, подписка на журнал Новый мир выросла до 2 660 000, однако снизилась до 958 000 в 1991 г., даже не дожидаясь экономических реформ. И, наконец, к апрелю 1995 г. тираж журнала уже составлял одну десятую часть от тиража 1990 г., а именно 27 000 экземпляров.

Это снижение отражает тот факт, что в ходе пост советского периода главным редакторам журналов приходилось постоянно сталкиваться с регулярными и значительными скачками цен на бумагу, печать и распространение. Упадок русских литературных журналов впервые был предсказан многими критиками во время кризиса 1991-92 г.г., вызванного распадом СССР и гайдаровской «шоковой терапией». С тех пор подобные предсказания повторялись с завидной периодичностью, особенно после августовского кризиса 1998 г.. Некоторые политики (в частности Егор Гайдар) заявляли что, гибель «толстых журналов» в России вовсе не трагедия, а скорее естественный ход событий – Россия, возможно, заимела наконец книжный рынок подобный рынку в Западной Европе. (28) Однако, многие авторы и критики, как «демократы», так и «националисты», напротив заявляли, что кончина литературных журналов равносильна утрате русской культурной и духовной индивидуальности.

Некоторым журналам удалось таки заполучить субсидии, необходимые для того, чтобы удержаться на плаву в начале 1990-х: такие журналы как Новый мир и Дружба народов получили дотации от Фонда Горбачева. К середине 90-х, однако, многие русские литературные журналы приобретались уже не подписчиками и читателями, а библиотеками, поддержанными фондом Сороса, поскольку многие читатели в России не только не могли себе позволить покупать их, но уже и потеряли вкус к серьезным литературным журналам.

Некоторым писателям, сочетавшим написание работ для широкого круга читателей с экспериментальным, серьезным литературным творчеством, удалось пройти мимо литературных журналов: так, когда издатели отвергли повести Владимира Сорокина, как непристойные, предприниматель Наталия Перова, один из редакторов англоязычного журнала Глас, согласилась напечатать их в своем собственном самиздатовском журнале «Русслит». А роман Виктора Пелевина «Generation П.», особенно понравившийся молодежи, появился вначале отдельной книгой и в Интернете.

Самый критический момент для литературных журналов наступил в 1999 г., когда фонд Сороса объявил, что впредь будет требовать от журналов возвращать 25% субсидий, которые он прежде предоставлял для покупки журналов, предназначенных для распространения в библиотеки России. К началу XXI века, однако, самым популярным журналам, издававшимся в Москве и Санкт-Петербурге, все же удалось выжить благодаря спонсорам и поиску рыночной ниши, кроме того, в девяностые годы появились новые интересные журналы, такие как Новое литературное обозрение (основан в 1992 г.) и поэтический журнал Анон (основан в 1994 г.). К концу 2000 года тираж журнала Новый мир снова уменьшился, однако сохранился на уровне 13 300 экземпляров, тогда как тираж журнала Знамя устоялся на цифре 10 000 экземпляров (из которых фонд Сороса продолжал приобретать 3 850). И поэтому, вполне справедливо утверждать, что, несмотря на снижение популярности большинства литературных журналов с начала Перестройки, те из них, которые выходили в обеих столицах продолжали играть важную роль в социальной, политической и культурной жизни общества.

Ситуация в провинциях, однако, ухудшилась непоправимо. К сентябрю 2000 г. все провинциальные журналы, за исключением ^ Урала (Екатеринбург) прекратили свое существование. Не избежали этой участи и такие известные как Дон (Ростов) и Волга (Саратов), игравшие выдающуюся роль как в опубликовании «запрещенных работ» во времена Перестройки, так и в продвижении пост советской литературы. В 1994 г., например, журнал Волга, который, в конце концов, закрылся в 2000 г. завоевал «Малого Букера» за вклад в русскую литературу в предшествующие годы. Таким образом, к началу XXI века путь в литературу для провинциальных писателей существенно осложнился, хотя провинции в пост коммунистический период выпустили в свет таких хороших писателей как Алексей Слаповский (Саратов), Олег Ермаков (Смоленск) и Александр Иванченко (Екатеринбург). К осени 2000 г. Уралу удалось выстоять благодаря хорошим отношениям главного редактора Николая Коляды с губернатором Екатеринбургской области Эдуардом Росселем, который в свою очередь включил издание журнала в бюджет области со словами: «Урал нам нужен» . (29) Тем не менее, такое хрупкое основание для выживания Урала не гарантирует стабильность другим литературным журналам в будущем.


^

Современная литературная сцена



Пост советская эра может быть определена, как период «пост советского плюрализма». Политические перемены начала 1990-х разрушили монолитную структуру советской литературы, которая рассыпалась на множество «литературных субкультур», каждая из которых имела свои эстетику, мораль, читательскую аудиторию и отношения с властью. Сегодня писательское сообщество поделено идеологическими, социальными и коммерческими границами. (30) Двумя основополагающими факторами в позиции автора на литературной сцене стали возраст и место в прежней Советской литературной иерархии. (31)

Весьма поучительно и увлекательно сейчас вернуться к статье критика Михаила Золотоносова, опубликованной в 1991 г., который попытался вывести определение современной Русской литературы. (32) Хотя классификация Золотоносова не претендует на исключительную точность и полноту, и многие писатели, которых он упоминает, могут быть отнесены к нескольким категориям, переоценка его анализа будет полезной как для демонстрации всего разнообразия, в действительности существующего в русской литературе к началу 1990-х, так и для оценки перемен произошедших за последние десять лет столетия.

Золотоносов выделяет как минимум десять различных литературных «субкультур». Первую категорию составили с его ироничной подачи «Великие писатели земли русской», в которую вошли бывшие классики социалистического реализма Георгий Марков и Петр Проскурин. Что удивительно, некоторые из их работ были повторно опубликованы в пост коммунистический период. К концу Советского периода официальный социалистический реализм переживал упадок, но продолжал пользоваться культовым статусом среди бывших коммунистов и в конце 90-х все еще пользовался спросом как форма своего рода эскапизма, или как сказал критик Сергей Чупрынин в 1995 г. «транквилизатора». (33)

Вторую категорию, по мнению критика, составили авторы «ориентированные не на социалистический реализм, а на простой реализм и на всеобщие человеческие ценности», такие как Василий Гроссман и Юрий Домбровский, умершие в 1964 и 1978 г.г. соответственно, и их последователи Георгий Владимов и Андрей Битов. Работы всех перечисленных писателей публиковались на Западе, начиная с 1970-х, однако, впервые появились в России в период Перестройки. Некоторые авторы старшего поколения продолжали писать в этом ключе и в пост коммунистический период, привлекая к себе внимание жюри Букеровской премии. Булат Окуджава награжден Букеровской премией в 1994 г. за свои мемуары Упраздненный театр 1993 г., а реалистический роман Владимова Генерал и его армия завоевал премию в 1995 г.. К концу 90-х некоторые критики провозгласили, что русская литература переживает возрождение реализма и так называемого «нового гуманизма». (34)


Третьим типом литературы, превалировавшим в 1991 году, стала литература «извлеченная с дальних полок и из тюрем», начиная от работ Евгения Замятина 20-х г.г., и кончая произведениями Бориса Пастернака 50-х г.г.. Хотя большинство из произведений пострадавших от цензуры уже были опубликованы в конце 1980-х г.г., некоторые забытые работы продолжали появляться и в 1990-х. Дневник Бабеля Гражданская война не публиковался полностью в России до 1990 г.; неизвестная ранее рукопись Платонова Счастливая Москва появилась в 1991 г., а его пьеса Ноев ковчег в 1993 г.; текст Абрамова Кто он, повествующий об его противоречивой роли следователя СМЕРШ, появился в 1993 г.; роман Анатолия Азольского о генетическом диспуте в Сталинские времена Клетка, получивший Нобелевскую премию в 1997 г., был впервые опубликован в Новом мире в 1967 г. Появилась также необходимость подвергнуть переосмыслению наши взгляды на бывшую «Советскую классику» в свете последних работ ее представителей. К примеру, анти-сталинский роман Пирамида Леонида Леонова, написанный более 40 лет назад, был опубликован в 1994 г., незадолго до смерти автора в возрасте 95 лет.

Четвертой категорией, выделенной Золотоносовым, стала эмигрантская литература, с ее многочисленными подгруппами. Эта одна из немногих категорий, обозначенная критиком, которая уже устарела, поскольку различия между произведениями, написанными за пределами и на территории России, стали незаметны. Многие из бывших эмигрантов вернулись в Россию, или как Битов и Войнович постоянно перемещаются между Западом и Россией. Однако, хотя большинство обозревателей сейчас признают, что Русская литература едина, к 1996 году с поражением пост советской демократии и подъемом национализма и антисемитизма в России, снова обозначились следы разграничения между литературой России и эмиграции. Некоторые писатели в эмиграции, такие, например, как Зиновий Зиник почувствовали, что их стали игнорировать читатели новой России, также как когда-то при Советском режиме. (35)

Еще одной «субкультурой» стала «подпольная литература» термин, придуманный критиками, для обозначения текстов, написанных во времена Брежнева, такими авторами как Ерофеев и Петрашевская, так и не дождавшихся публикации до Перестройки. К концу 1990-х большинство из подпольных работ появились на поверхности, влившись в основное русло пост советской литературы.

Золотоносов также ссылается на литературу «сотворившую миф о патриархальной деревне и коллективной крестьянской жизни» представленную такими авторами как Валентин Распутин, Василий Белов и Виктор Астафьев. В пост советский период жанр «деревенской прозы» утратил популярность, некогда достигнутую в брежневские времена, поскольку патриархальные и националистические ценности утрачены были еще тогда. Кое-кто из бывших «деревенских прозаиков» объединились при националистической газете День (в 1997 г. замещенной газетой Завтра). Распутин перестал писать прозу на целых девять лет после романа Пожар, написанного в 1985 г., полностью посвятив себя публицистике. В 1994 г. Белов опубликовал третью часть своего романа о коллективизации Год великого перелома (1989, 1991 г.) пронизанного неистовым антисемитизмом. (36) Виктор Астафьев тем временем переключился с деревенской темы на военную и выдал реалистический приключенческий роман Проклятый и убитый, впервые опубликованный в 1992 г. и роман Так хочется жить – в 1996 г. В феврале 2000 г. Солженицын снова привлек внимание общественности к деревенским прозаикам, наградив Распутина премией Александра Солженицына, учрежденной в 1998 г. и вручаемой писателям, живущим в России и пишущим на русском языке, чьи работы помимо высокой художественности, вносят значительный вклад в сохранение и развитие русских литературных традиций. (37) Солженицын настаивал на том, что, хотя термин «деревенская проза» уже устарел, писатели этого направления, которых теперь следует называть «нравственниками» все еще играют значительную роль в русской литературе. (38)

Еще одной категорией, отмеченной Золотоносовым, стала «массовая литература, проводящая демократические (главным образом анти-сталинские) идеи с помощью простых образов и понятным языком» ассоциировавшаяся с такими писателями, как Рыбаков, Дудинцев, Шатров и Евтушенко. К 1991 г., однако, «либеральная анти-сталинская литература ставшая сенсацией в 1987-88 г.г. уже вышла из моды, хотя и продолжала появляться в пост коммунистический период. Серия романов Рыбакова, посвященных сталинским временам, завершенная романом о войне Прах и пепел 1994 г., по сей день пользуется неизменным читательским спросом. Хотя предпоследний роман Рыбакова Страх 1990 г., повествующий о Сталине и его приспешниках, вызывает куда меньший интерес, поскольку многие архивы партии и КГБ стали доступны историкам. Подобным образом, роман Дудинцева Белые одежды при экранизации стал романом скорее о любви, нежели чем о нападках Сталина на ученых. Оглядываясь назад, можно сказать, что смерть Рыбакова и Дудинцева в 1998 стала концом этого литературного жанра, ассоциировавшегося с писателями старшего поколения, обретшими голос во времена Хрущевской оттепели. Однако темы Сталина и сталинизма продолжились и в пост советской литературе, правда, скорее в метафорическом изложении, нежели чем в реалистическом, как, например у Сергея Королева в романе Голова Гоголя или в романе Дон Домино Евгения Буйды. (39).

В качестве восьмого подвида литературы, указанного Золотоносовым, стоит упомянуть «антидемократическую литературу, воспевающую сильное государство и армию (Александр Проханов), Сталина (В. Успенский) или монархию (здесь критик, в частности, указывает на Солженицына, что кажется не совсем справедливым, поскольку в романе Красное колесо Солженицын всячески превозносит Столыпина, но обрушивается с критикой в адрес Николая II). Литература и публицистика подобного толка продолжает появляться в пост советский период, особенно в трех националистских журналах: Наш современник, Молодая гвардия и Москва. Наш Современник поддерживает радикальных националистов, Молодая гвардия является рупором коммунистов и военно-промышленного комплекса, тогда как Москва проповедует русскую религиозную мысль и идеи почвенников (по названию движения в XIX веке). Некоторые проводники подобной литературы получили подпитку от возрождения националистических и анти-западнических настроений в обществе с середины 1990–х (40) и увлеклись поиском новой «национальной идеи», официально поддержанной Борисом Ельциным после его переизбрания в 1996 г.

Еще одна значительная категория литературы названа популярной литературой, и вобрала в себя детективы, триллеры и любовные романы. Если в начале 1990-х российский рынок был наводнен переводами западной прозы, то, начиная с 1994 г., начинается разворот в сторону отечественной прозы. Эта тенденция отчасти связана с финансовыми проблемами, поскольку российские издательства обязаны покупать права на издание работ, написанных после 1973 года, со времени присоединения Советского Союза к Всемирной конвенции авторского права. В 1990-х, к тому же, русские писатели стали осваивать такие жанры как триллер и любовный роман (известный также как женский роман – неудачный термин, вносящий неразбериху в определении прозы для женщин и написанной женщинами). К концу двадцатого века самым популярным писателем в России стала Александра Маринина (псевдоним Марины Алексеевой), бывший подполковник милиции, которая в период с 1991 по 2000 г.г. написала 22 детектива, разошедшиеся тиражом более 23 миллионов экземпляров. (41) Авторы триллеров, такие, к примеру, как Виктор Демченко и Виктор Пронин, чьи главные герои, неустрашимые мачо, сражаются с русской мафией, также регулярно занимают верхние строчки в списках бестселлеров, публикуемых в еженедельной газете Книжное обозрение.

И, наконец, последняя категория, названная Золотоносовым - «экспериментальная литература и эстетический эпатаж» представленная такими авангардными поэтами как Дмитрий Пирогов, Виктор Кривулин и Лев Рубинштейн (43) (и теперь можно прибавить прозаиков Виктора Ерофеева и Владимира Сорокина). Первых трех называют представителями «Московского концептуализма», в то время как последних определяют термином «постмодернизм», кстати, немаловажная тенденция, которая будет кратко рассмотрена ниже.

Постмодернизм, концепция, более широко интерпретированная в России, нежели чем западными теоретиками, такими как Жан Бодрилло, Жан-Франсуа Летар и Фредерик Джеймсон, был назван многими российским критиками в 1990-х доминирующей формой пост советской литературы, новым направлением, заменившим устаревшие «советскую» и «антисоветскую литературу». По словам влиятельного молодого критика Вячеслава Курицына, «Постмодернизм сегодня не просто преходящее увлечение, это часть атмосферы, можете любить его или не любить, но именно постмодернизм уместен в настоящий момент». (44)

Основным отличием постмодернизма отечественного от западного является то, что это в первую очередь не ответная реакция на модернизм и поздний капитализм, как на Западе, а абсолютное неприятие эстетических ценностей социалистического реализма. По вполне объяснимым причинам русский постмодернизм не питает интереса к идеям марксизма и феминизма западного толка. Неприличное толкование русского постмодернизма было предложено Марком Липовецки, который считал его одновременно интегральной частью общемирового явления и специфическим продуктом русской культуры. Обращаясь к двум важным культурным моделям – теории хаоса и работе Михаила Бахтина – Липовецки делает вывод, что русские пост модернисты заняты «диалогом с хаосом». (45)

На практике, постмодернизм в русском контексте в большинстве случаев означает, что писатели опровергают реализм, отказываются от принятых форм изложения, и зачастую жертвуют содержанием ради формы, превращая литературу в игру слов. Они экспериментируют с языком и значением, прекрасно обходясь без социальной и этической значимостей, ранее приписываемых литературе как соцреалистами, так и диссидентскими реалистами. Постмодернистская манера письма, как правило, узнаваема по погружению в сознание, авторским отрешенным размышлениям, часто встречающимся аллюзиям из других литературных и общекультурных источников. Среди писателей, причисляющих себя к постмодернизму, такие разные Виктор Ерофеев, Евгений Попов, Владимир Сорокин и Валерия Нарбикова, творящие в свойственной только им, неповторимой манере, но объединенные своим неприятием Советского прошлого. И хотя влиятельный критик Михаил Эпштейн пытался доказать, что вся Советская история, особенно сталинизм, может быть сведена всего лишь к иллюзии, к простой видимости, (46) я все же утверждаю, что эстетическая роль Российского постмодернизма зиждется на бедственном историческом опыте и, следовательно, несет более глубокий эмоциональный заряд, чем постмодернизм западного образца.

Молодые пост модернисты, идущие в авангарде, такие как Ерофеев и Сорокин, просто шокировали своих старших коллег непристойными словечками и откровенными постельными сценами, насилием и телесными выделениями. В самом начале пост советского периода, среди молодых писателей вошли в моду такие вызывающие названия - Однохуйственный Улисс (Эдуард Кулемин), Как я обосрался и Как я занимался онанизмом (Игорь Яркевич). Все это в большинстве случаев было просто мальчишеством, грубостью едва оперившихся юнцов. Тем не менее, некоторые спорные постмодернистские тексты, особенно работы Ерофеева и Сорокина, хотя и намеренно шокировали, при всем при том имели серьезную моральную цель. Сорокинская аморальная проза, бросающая вызов моральным и лингвистическим табу, несет в себе неприятие ко всей советской культуре и ценностям и отражает моральный и духовный распад Российского общества. (47)

Новый русский постмодернизм был полностью отвергнут некоторыми известными писателями старшего поколения. Поэт И. Мориц, например, сказала что «Литературу тошнит», и сравнила ситуацию, сложившуюся в литературе пост коммунистического периода, с «революцией рабов, обретших полную свободу» (48) К тому же, Солженицын жаловался, что постмодернистская литература отражает хаотическое виденье жизни и распад морали:

«Художник не должен забывать, что свобода творчества может быть опасной, поскольку, чем меньше ограничений он накладывает на свою работу, тем меньше остается шансов на успех…. Многие молодые писатели пошли по более легкому пути пессимистического релятивизма… Они говорят, … абсолютные истины не существуют, и пытаться найти их бессмысленно». (49)

Некоторые молодые авторы, особенно те, которые чтят христианские ценности, также относятся к новому постмодернизму с подозреньем. Религиозный поэт Ольга Седакова нарекла этот вид литературы «гала-парадом непристойностей», (51) тогда как Петербургский поэт и критик Елена Чижова в сентябре 1999 года утверждала, что этот термин используется одной группой литераторов и критиков, чтобы запугивать другую. (51) Несомненно, многочисленные споры о русском постмодернизме были также политизированы и саркастичны, как и в советские времена.

Уже в 1992 году, тем не менее, «смерть» русского постмодернизма была провозглашена критиком Марком Липовецки. (52). А в 1998 г., гвозди в гроб русского постмодернизма забил председатель жюри российской Букеровской премии Игорь Шайтанов, не включивший в шорт лист Букера нашумевший роман Виктора Пелевина Чапаев и пустота. (53) Очевидно, к концу 1990-х были все же основания полагать, что пост советский модернизм имел не больше читателей, чем раньше, издаваясь подпольно. Оглядываясь назад из XXI века, однако, и перефразируя известную фразу Марка Твена, можно смело заявить, что слухи о его (постмодернизма) смерти явно преувеличены; апокалиптический тон подобных слухов можно рассматривать как естественный отклик на распад СССР и на конец тысячелетия. В 2000 г. русский постмодернизм был еще живее всех живых, хотя критики предоставляли убедительные выкладки о его обреченности. Термин пост-постмодернизм, предложенный Курицыным в конце 1990-х г.г., главным образом применяется для того, чтобы предположить, что русский постмодернизм вступает в более спокойную фазу консолидации. Теперь представляется, что постмодернизм в России, как и на Западе, не просто преходящий феномен, а скорее жанр меньшинства, существующий на потребу интеллектуальной элиты – тех, кто вышел из литературного подполья и небольшой кучки молодых литераторов. У него не так много последователей среди массового читателя, предпочитающего более понятную реалистическую прозу.

Разочарование рядовых читателей в непристойных постмодернистских текстах выразилось в середине 1990-х в возрождении реалистических романов, подобных роману Владимова Генерал и его армия.(54) А жанры документальной прозы, такие как «роман-эссе», (55) автобиография, мемуары, дневники и семейные хроники все еще продолжают появляться на свет в изобилии, поскольку желающих вписать себя в российскую историю явно прибавилось. К 1998 г. эти жанры стали настолько популярны, что критик Николай Александров заговорил о «мемуарном синдроме» и «апофеозе нехудожественной прозы». (56) В 1998 году тогдашний главный редактор Книжного обозрения Александр Шуглов, пожаловался «читать больше нечего» и заявил, что питает интерес скорее к мемуарам и к «истории фактов», чем к современной художественной прозе. (57)

Хотя поворот Липовецки к русскому постмодернизму был некоторым образом преждевременен, он был все же прав, предполагая, что многие молодые пост модернисты стали повторяться, и что самые лучшие тексты сочетают в себе черты реализма и постмодернизма, (58) демонстрируя феномен, названный Западными теоретиками «актуализм», или «пост реализм». (59) Среди авторов явивших миру такие тексты - Владимир Маканин, Марк Харитонов, Людмила Петрушевская, Петр Алешковский, Алексей Слаповский, Олег Ермаков и Марина Палей. Их проза сочетает реалистические и постмодернистские тенденции, и, подчеркивая стилистические новации, также несет в себе значительный социальный или философский подтекст.

Таким образом, становится очевидным, что в течение десятилетия с момента распада коммунизма, огромное разнообразие литературы было написано и опубликовано в современной России. В противовес единообразию, навязанному Советской системой, русская литература в XXI веке несет в себе широкое разнообразие политических взглядов (от либеральной демократии до консервативного национализма), разнообразие взглядов на сексуальную мораль (от пуританства до полной вседозволенности) и разноцветье литературных форм, перекрывающее весь спектр, начиная от традиционного реализма (как про- так и антисоветского), и заканчивая различными формами постмодернистских экспериментов. Некоторые Российские обозреватели пост советского периода объясняли такой культурный плюрализм не простым следствием творческого индивидуализма, а отражением всеобщего хаоса и распада моральных и политических ценностей в современном обществе. Критик Александр Агеев, однако, предположил более позитивную версию этого разнообразия: Мы наблюдаем нечто напоминающее поздние роды, в крови, грязи и мучениях, роды свободной культуры. (60)


^ Заключение: Продолжение или изменение?


Пост коммунистический период стал свидетелем синтеза последовательности и изменения в русской культуре. Проблемы, которые будут рассмотрены ниже – это сходства и различия литературы Перестройки и пост коммунистического периода, а также пост коммунистической литературы и литературы советского андеграунда. Это вопрос о том действительно ли пост коммунистический период стал свидетелем смерти Советской литературы; и, наконец, будет проведено исследование последовательности между современной литературой и русской дореволюционной литературой.

Оглядываясь в прошлое, теперь стало возможным подвергнуть более объективной переоценке как Перестройку, так и пост советское десятилетие. Перестройка все еще может считаться значительно отличающейся как в политическом, так и в культурном аспекте от последующего и предыдущего периодов. И все это благодаря огромному разнообразию «возвращенной литературы», опубликованной при гласности и политической важности, присущей литературе того времени. Перестройка стала по-настоящему волнующим и завораживающим временем для культурной интеллигенции, однако социо-политическая значимость писателей и литературы значительно снизилась в пост коммунистический период.

Несмотря на то, что Ельцин совершил несколько попыток привлечь писателей на свою сторону во время конфликта с Парламентом в 1993 г., в XXI столетии русская культурная интеллигенция вряд ли снова должна играть роль правительственного пропагандиста. Памятуя к тому же то, что В. Путин ввел литературную цензуру, вслед за цензурой средств массовой информации. Большинство русских писателей к тому же не лезут сейчас в политику. Тогда как некоторые писатели (Фазиль Искандер, к примеру) были избраны в Думу в 1993 г., лишь немногие представители старой интеллигенции остались в Думе после выборов в декабре 1995 г., еще меньше их осталось после выборов 1999 г.. Помимо Эдуарда Лимонова, сформировавшего свою собственную Национал радикальную партию и выпустившего в свет фашистскую газету Лимон, одним из влиятельнейших представителей культурной интеллигенции, все еще играющим политическую роль, является кинорежиссер Никита Михалков, нынешний председатель Российского профсоюза работников кино, заявивший в 1999 г. о своем намерении участвовать в президентских выборах. Его глянцевый националистский фильм Сибирский цирюльник (1999 г.) многими в России был воспринят как предвыборный манифест, однако Михалков впоследствии снял свою кандидатуру с выборов.

Традиционную роль писателя–диссидента, как выразителя народного сознания, однако, будет трудно преодолеть. Даже в пост коммунистический период некоторые из авторов, а особенно Солженицын – все еще пользуются моральным и политическим влиянием, хотя влияние это постепенно убывает. Солженицын несколько раз лично встречался с Ельциным и выступал с обращением к Думе в июле 1994 г., хотя депутаты явно энтузиазма по этому поводу не испытывали. (61) «Путаный отзыв» на его речь был интерпретирован как свидетельство того, что «слово писателя больше не обладает способностью мобилизовать». (62) И все же, в сентябре 2000 г. Солженицын провел двухчасовую беседу с президентом Путиным, во время которой признал, что «Россия невыносимо страдает, поскольку культурное пространство разорвано на куски» (63). Определение политического влияния, по этому фактору, весьма относительно: немногие Западные писатели имеют прямой доступ к главе государства и премьер-министру, и никому не предлагалось обратиться к Конгрессу или к Палате общин.

Теперь исследуя русскую литературу последнего десятилетия ушедшего века, можно с уверенностью сказать, «великого прорыва» в области литературы во времена Перестройки и пост коммунизма так и не произошло. К моменту распада коммунистической системы литературная цензура была уже упразднена «Законом о прессе и других средствах массовой информации» в 1990 г. и ограничений на публикацию чего бы то ни было просто не существовало, за исключением правда обычных запретов на выпуск непристойностей и проявлений дурного вкуса, что практикуется в демократических странах.

При ретроспективном взгляде, однако, большего внимания заслуживают культурные сдвиги во время Перестройки, незамеченные как российскими, так и Западными критиками во время, когда, цитируя поэта Андрея Вознесенского «улицы сочились кровью Сталинских жертв». (64) Одним из сдвигов стала дискуссия об «альтернативной литературе», которая началась с конца 1980-х и впоследствии трансформировалась в спор о происхождении и природе русского постмодернизма. Другим сдвигом стала первая публикация экспериментальных текстов таких ранее не публиковавшихся авторов, как Михаил Кураев Капитан Дикштейн (1987г.) и Пьецых Новая московская философия (1989 г.), в которых сочетаются иллюзия, ирония и пародия, заложившие мину под Советский миф и предложившие альтернативные взгляды на историю. Оглядываясь назад, можно сказать, что такие работы оказались не просто интересными аномалиями, а скорее продолжением дела подпольной литературы советской эпохи с одной стороны, а с другой стороны предвестниками основного направления пост коммунистического периода.

Еще один вопрос, который стоит упомянуть, прав ли Ерофеев, утверждая, что 199-91 г.г. ознаменовали конец Советской литературы и зарождение нового направления русской литературы. Утверждение Ерофеева звучит убедительно, если интерпретировать «Советскую литературу» как политическую и идеологическую систему контроля над русскими авторами, поскольку официальная цензура и теория социалистического реализма почили в бозе, и августовский путч 1991 года стал прощальным набатом для Союза советских писателей в его старой форме. Однако имеет место быть и довод, что еще задолго до кончины коммунизма, литература, произведенная в СССР, в большинстве своем уже трансформировалась из «Советской» в «Русскую», поскольку перестала быть творением партии. В самом деле, некоторые русские критики сейчас определяют экспериментальную литературу, произведенную писателями советского андеграунда с 1970-х г.г., начиная с таких текстов, как Школа для дураков (1976 г.) Саши Соколова и Пушкинский дом (1978 г.) Битова термином «пост советский постмодернизм». Тем не менее, русская литература уже не будет такой, какой была до перестройки, поскольку гласность предоставила новым авторам и работам центральное место в русском литературном каноне и подпортила репутацию бывшим «советским классикам». (66)

Еще сложнее ответить на вопрос, действительно ли Советские ценности утрачены в литературе пост советского периода. Одной из важнейших перемен в русской культуре произошедших в 1990-х г.г. стало то, что акцент на советские ценности сменился интересом к русской дореволюционной и эмигрантской литературе и философии, к тому же русская культура возобновила связи с культурой мировой. Более того, в противовес упору на коллективные ценности в советской литературе, главной темой пост советской литературы стала жизнь и духовные ценности индивидуума. (67)

Однако попытки разорвать с прошлым не оказались особенно полезными или привлекательными. Склонность некоторых амбициозных молодых критиков и писателей принижать всю литературу и произведения искусства, появившиеся в советские времена, и порочить всех кто старше, заявляя что советская культурная интеллигенция себя полностью скомпрометировала, один из самых непривлекательных аспектов культурной жизни пост коммунистической России. (68) Хотя обвинения в адрес отдельных людей вполне резонны, огульные нападки на всю советскую культуру (и в частности на всех радикальных писателей XIX столетия, обвиненных в том, что они указали путь большевистской революции) чрезмерны, и не выдерживают бесстрастного анализа. Такие критики рискуют «выплеснуть ребенка из купели вместе с водой».

Неимоверно трудно будет также искоренить эффект идеологической обработки русских писателей. Среди них по сей день очень много совков (совок – сленговый термин для обозначения людей с советским менталитетом). На протяжении 1990-х советское влияние все еще отчетливо видится в русской литературе, и потому лишь, что многие молодые писатели стараются бежать от советской идеологии без оглядки. Их работы можно расценивать как «социалистический реализм наоборот» или как полное отрицание социалистического реализма, но даже когда они его отрицают, они, тем не менее, позиционируют себя по отношению к нему. В русском контексте, даже аполитическая проза, политична сама по себе, поскольку, как недавно заявил Гарет Джоунс, это весьма сомнительная поза, принятая как вызов устоявшейся русской традиции политической ангажированности литературы. (69) Такая современная русская проза по сей день демонстрирует реакцию на утопические мифы Советского государства - «новых советских мужчину и женщину» или попросту на социалистический реализм. Никому не ведомо, сколько продлится эта литературная тенденция, поскольку соцреализма, на которого все еще спускают собак, не существует. В этом смысле большинство произведений 1990-х г.г. можно расценивать скорее как эпилог советской литературе, нежели как начало новой литературы. Психологический эффект советской действительности на русское самосознание - тема обыгрываемая в 1990-х г.г. в различных вариациях такими известными авторами, как Маканин, Пьецых, Сорокин и Пелевин – тем не менее вероятно останется одной из доминирующих тем русской литературы на обозримое будущее.

Более того, несмотря на то, что многие современные авторы отвергли советскую этику и переживают болезненный процесс самопознания и переоценки места в обществе, большинство из них так и не нашли ничего осязаемого чтобы ее заменить. Религиозные образы, вошедшие во многие литературные тексты, главным образом всего лишь признак зарождающейся надежды, нежели чем отражение глубокого духовного искания или утверждения веры (хотя многие писатели открывают для себя новые вероисповедания. Пелевин и Ким, например, частенько глубоко погружаются в буддистскую философию). Так, по разным причинам, и по сей день весьма спорно утверждение о том, что русской литературе удалось полностью освободиться от Советского прошлого. Для того чтобы это произошло, возможно, понадобиться появление нового поколения писателей незапятнанного советской действительностью – и на это может потребоваться еще лет тридцать-сорок.

Теперь появилась возможность рассматривать литературу Перестроечного и после перестроечного периодов в более продолжительной перспективе русской истории и культуры. Многие очень давние идеи и мысли русской литературы снова появились на поверхности в пост коммунистический период прямо или косвенно, поскольку авторы попытались сразиться с ними, опровергать их или пародировать. Многие современные произведения можно теперь рассматривать как простое отражение в новых вариациях некоторых традиционных русских тем, тех которые задолго предвестили большевистскую революцию, таких как неповторимость и судьба России, удел человека в широком потоке истории и моральная ответственность интеллигенции за прошлое и будущее своей страны.

Таким образом, как становится очевидным, анализируя пост коммунистический период. Несмотря на то, что после распада СССР литература возможно и утратила привилегированный политический статус, который некогда имела, самая интересная русская литература, несомненно, продолжит играть свою дореволюционную роль форума, на котором будут обсуждаться важные моральные и социальные проблемы и приоткрываться горькая правда. (70) Так в 1993 г. некоторые российские критики, заявлявшие ранее, что литература может потерять свой моральный и социальный статус как форма сопротивления системе, уже тогда были готовы признать что ошибались. (71) К началу XXI века большинство русских писателей все еще не хотят чтобы литература была низведена до уровня развлечения или декорации, однако мнения относительно будущего направления расходятся: в то время как одни считают, что ее будущее будет связано с тематическими и стилистическими исканиями, другие утверждают, что ей потребуются более глубокие изменения. Ирма Роднянская, например, восклицает, что «литература может либо быть великой, либо не быть вообще. Если она великая, то черпает свое вдохновение не из техники доведенной до совершенства, а из источника более великого, чем сама литература». (72)

Несмотря на то, что русская литературная сцена являет собой нечто динамичное и разнообразное, все же качество литературы выходящей в свет до сих пор очень неоднородно. Еще не возможно назвать по-настоящему «великий пост советский роман», хотя нынешнее неудовлетворительное состояние русской литературы могло измениться, если бы появились новые таланты. Все же, вопреки расхожему мнению некоторых русских обозревателей, я утверждаю, что множество разнообразных идей, жанров и стилей, сосуществующих в литературе и не вызывающих «смерть» друг друга, явление жизнеутверждающее. И именно теперь, на заре нового тысячелетия, наступило самое время положить конец тому, что критик Игорь Шайтанов называл «карнавальными поминками», когда говорил о кончине автора, романа, литературного журнала или самой русской литературы, что случалось так часто в 1990-е. Некоторые писатели молодого поколения смотрят на происходящее более оптимистично.

Михаил Бутов, ставший в 1999 г. самым молодым писателем, получившим Букера за свой первый роман Свобода, сказал в 2000 г.: «Четыре пять лет назад, все считали, что литература обречена, что она доживает в России последние деньки. Но это не так. Никогда в жизни у нас не было такого благоприятного времени… Более того, литература теперь существует в честном пространстве, свободном от идеологии». (74).

В настоящий момент быть оптимистичным относительно будущего русской литературы, намного легче, чем быть оптимистичным относительно политического и экономического будущего России.


Комментарии и сноски:


  1. Nove, A Glasnost in Action: Cultural Renaissance in Russia, London, 1989.

  2. Шенталинский, В., встреча в колледже Св. Антония, Оксфорд 1990. Подобная т. зрения см. у Ивановой Т. в статье «Кто чем рискует?» Огонек 11-18 июня 1988 г. № 24, стр. 12.

  3. Синявский А. «В тупиках свободы» Литературная газета, 1 апреля 1992, стр. 3.

4. Goscilo,H “Introduction: A Nation in Search of Its Authors” in H. Gascilo and B. Lindsey (eds.), Glasnost: An Anthology of Russian Literature under Gorbachev, Ann Arbor, Michigan, 1990, p.xv.

5. Процитировано в лекции Лурье, Санкт-Петербург, март 1991г. См. также Архангельский А. «Тощий сохнет, толстый сдохнет» Литературная газета, 26 июня 1991 г. стр. 10; Иванова Н. в «Недосказанное. К итогам литературного года», Знамя, 23 января 1991г. стр.10

6. А. Латынина «Что впереди?» Литературная газета, 23 января 1991 г. стр. 10.

7. Для более детального изучения См. Marsh, R “The Death of Soviet Literature: Can Russian Literature Survive?” Europe-Asia Studies, 1993, vol. 45, no 1 p.p. 115-39

8. «Кровь XX века: виновна ли словесность» Литературная газета, 19 февраля 1991 г. стр.11.

9. Ерофеев В. «Поминки по советской литературе», «Апрель», 1991г. №1 стр. 274-282.

10. Erofeev V. «Introduction: Russia’s Fleurs du Mal» in V. Erofeev and A. Reynolds (eds.) The Penguin Book of New Russian Writing, Harmondsworth, 1995, p.xii

11. «Игра закончена», Книжное обозрение, 1990, №35, цитируется и обсуждается в статье «Нужна ли нам литература?» Знамя, 1990 г. №12 стр.222-230

12. Процитировано в статье I. Marmniac “Writing as the Clock Runs Wild”, The Independent, 24-th August 1991, p. 26

13. Толстая Т. интервью с Элизабет Рич в статье «Russian Literature after Perestroika”, South-Central Review, special issue, Fall, Winter 1995, vol.12, № ¾ , p.85

  1. «Дорожает все, дешевеет лишь творческий труд» Литературная газета, 26 февраля 1992 г. стр. 2

  2. Ананьев А. «Цепь длиною в века» Литературное обозрение, сентябрь-октябрь 1994 г, стр. 5.

  3. Русская литература после Перестройки, стр. 86.

  4. Ибид., стр. 76-77.

  5. Совещание BASEES, Группы, исследующей русскую литературу XX столетия, Оксфорд, 1998 г.

  6. Шерр Б.П. “После Перестройки: Эра расстройки” в Русской литературе после Перестройки, стр. 156-157.

  7. Русская литература после Перестройки стр.138

  8. I. K. Lilley and H. Mondry (eds.) Russian Literature in Transition, Nottingam, 1999, p. 6.

  9. Я глубоко признателен Кристине Томас из Британской библиотеки за предоставленную информацию.

  10. Lovell, S. and Marsh, R “ Culture and Crisis: The Intelligentsia and Literature after 1953,» in D. Shepherd and C. Kelly (eds.), Russian Cultural Studies: an Introduction, Oxford: Oxford University Press, 1998, pp. 80-81. Для дополнительных сведений обращайтесь к Lovell, S. “Publishing and the Book Trade in Post-Stalin Era: A Case-Study of the Commodification of Culture,» Europe-Asia Studies, 1998, vol.50, no 4, pp. 679-98.

  11. Политковская А. Общая газета, 24-30 марта 1995 г., №-34

  12. Балканов Г. процитировано в статье Рубанцевой М. Российская Газета , 18 ноября 1992 г. стр.4; Агеев А. В «Недосказанное…,» Знамя, 1993 г., №-1 стр. 19; Чупрынин Г. Знамя , 1993 г. №-9 стр. 181-88.

  13. Нина Катерли, интервью, сентябрь 1999 г.

  14. Dallton-Brown, S. “Lucrative Literature: the Booker Prize in Russia,” in M. Pursglove (ed.), The New Russia, Oxford, 1995, pp. 23-24; «Литературные итоги года: анкета «Знамени». Критики о премиях, «Знамя», 1998, №1, стр.190-208

  15. Латынина А. Выступление в колледже Св. Антония, Оксфорд, октябрь 1993 г.

  16. Выступление Николая Коляды на заседании группы BAASES Twentieth-Century Literature Study Group, Оксфорд, 12 сентября 2000 г.

  17. См. мнения русских писателей в работах Russian Literature after Perestroika, Laird S. Voices of Russian Literature: Interviews with Ten Contemporary Writers, Oxford, 1999.

  18. За дальнейшей информацией обращайтесь к Shneidman N.N. “Russian Literature. 1988-1994: The End of an Era,” Toronto, 1995; Brown D. “The Last Years of Soviet Russian Literature: Prose Fiction 1975-91” Cambridge, 1993.

  19. Золотоносов М., “Отдыхающий фонтан. Маленькая монография о пост социалистическом реализме» Октябрь , 1991 г. №-4 стр.166-79

  20. Чупринин С. «Перечень примет» Знамя 1995 г. №-1 стр. 190

  21. Lipovetsky M. Russian Postmodernist Fiction: Dialogue with Chaos, Armonk, NY, 1999, p.247.

  22. Благодарю Джулиан Граффи за эту информацию, основанную на ряде интервью с Зиником.

  23. Белов В., «Год великого перелома» Наш современник, 1994, №1,2.

  24. Словесный В., Независимая газета 3 марта 1998 г. стр. 2

  25. Карахан А. Коммерсант 5 мая 2000 г. стр. 9.

  26. Королев А. «Голова Гоголя» Знамя, 1992 г. №-7, Буйда И. «Дон Домино», Октябрь, 1993, №-9

  27. См. комментарии Проханова А. и Распутина В. в статье “Russian Literature after Perestroika, pp.22-25, 64-65.

  28. Theimer Nepomnyashchy, C. “Markets, Mirrors, and Mayhem: Aleksandra Marinina and the Rise of the New Russian Detective,” in A.M. Barker (ed.), Consuming Russia: Popular Culture, Sex and Society since Gorbachev, Durham, NC and London: Duke University Press, 1999, pp.161-91 (p.188); Martin, S. ”Literature vs. pulp fiction, “The Globe and Mail, Canada, 22nd July 2000, cited on : russian-studies@mailbase.ac.uk

  29. Theimer Nepomnyashchy C. “Markets, Mirrors, and Mayhem: Aleksandra Marinina and the Rise of the New Russian Detective” in A.M. Barker (ed.), Consuming Russia: Popular Culture, Sex and Society since Gorbachev, Durham, NC and London: Duke University Press, 1999, pp.161-91 (p. 188).

  30. Золотоносов М. «Отдыхающий фонтан: Маленькая монография о постмодернистском реализме» Октябрь, 1991 №-4 стр.166-79

  31. Курицын В. «Постмодернизм: новая первобытная культура» Новый мир, 1992 г. №-2 стр.170-82

  32. Lipovetsky, Russian Postmodernist Fiction: Dialogue with Chaos, esp.pp.3-35.

  33. Эпштейн М. После будущего: Парадоксы постмодернизма и современной русской культуры.

  34. См., например, романы Сорокина Норма и Роман, Москва 1994 г.

  35. Y. Moritz “The Great Russian Readership: Where has it Gone?” transl. F. Williams in C. MacLehose (ed.), Leopard II: Turning the Page, London, 1993, pp. 7-18 (p.15)

  36. Solzhenitsyn, A “ The Relentless Cult of Novelty and How it Wrecked the Century”, transl. I. Solzhenitsyn and S. Solzhenitsyn, New York Times Book Review, 7-th February 1993, pp. 3,17.

  37. Седакова, О. Гуманитарный фонд, 1991, 31, стр.3

  38. Елена Чижова, интервью с автором.

  39. Липовецкий М. «А за праздник - спасибо!» Литературная газета, 11 ноября 1992 г. стр. 4

  40. Шайтанов И. «Букер-97: записки начальника премии» Вопросы литературы, май-июнь 1998, стр.99-131.

  41. Владимов Г. «Генерал и его армия» Знамя 1994 №№ 4-5 . См. также «Говорят лауреаты фонда «Знамени», Знамя , 1995 г. №-3 и Басинский П. «Сумерки реализма» Литературная газета 27 сентября 1995 г. стр. 4

  42. См. Мельников А. «Плюрализм, но в меру» Литературная газета 29 марта 1995 г. стр.4

  43. Александров Н. «Синдромы. Некоторые литературные приметы 1997 года» Литературное обозрение , 1998 г. №-1 стр.59-61.

  44. Александр Шуглов, интервью с автором, январь 1998 г.

  45. Лейдерман Н., Липовецкий М. «Жизнь после смерти, или новые сведения о реализме» Новый мир , 1993 №-7 стр.233-52.

  46. См., например, Wilde, A. Middle Grounds: Studies in Contemporary American Fiction, Philadelphia, 1987; Strehle S. Fiction in the Quantum Universe, Chapel Hill, 1992.

  47. Агеев А. “Конспект о кризисе” Литературное обозрение, 1991, №-3 стр. 15-21.

  48. За откликами на его речь обратитесь к высказываниям Анатолия Наймана и Владимира Жириновского в Литературной газете, от 7 декабря 1994 г. стр.11.

  49. Чупрынин С. «Перечень примет», Знамя 1995 г. №-3 стр.188

  50. Телевизионное интервью с Солженицыным, в репортаже Александра Неверова, Труд, 23 сентября 2000 г.

  51. Voznesensky, A. Review of Pritchett, V.S. Chekhov: A Spirit Set Free, in New York Times Book Review, 27th November 1988, p.35

  52. За дальнейшими комментариями обращайтесь к Porter, R. Russia’s Alternative Prose, Oxford, 1994, pp. 1-19

  53. См., например, Взгляд: критика, полемика, публикации, М. Советский писатель, 1991, т. 3 стр. 274-91.

  54. Это было предсказано в 1991 Агеевым в «Конспекте о кризисе».

  55. См., например, Ерофеев «Поминки по советской литературе»; Бондарев И. Литературная Россия , 14 декабря 1990 г. стр.2-4; Харитонов М. «Апология литературы» Литературная газета , 19 июня 1991 г. стр.11.

  56. Jones, W.G. “Politics” in M.V. Jones and R.F. (eds.) The Cambridge Companion to the Classic Russian Novel, Cambridge, 1998, p.p. 63-85 (p.84)

  57. См. Василевский А. “Но мы живем в России” Литературная газета 29 мая 1991 г. стр. 11.

  58. См., например, Степанян Л. в «Недосказанное…,» Знамя, 1993 г., №-1, стр. 196; Чупрынин Г. Знамя , 1993 г. №-9 стр. 181-88.

  59. Роднянская И. Процитировано с Литературной газеты 29 мая 1991 г. стр.11.

  60. Шайтанов И. «Графоман, брат эпигона» Арион, 1989 г. №-4 стр.13-21 (стр.21)

  61. York G. “Literature vs. Pulp Fiction,” The Globe and Mail, Canada, 22nd July 2000, cited on russianstudies@mailbase.ac.uk




Скачать 383.15 Kb.
оставить комментарий
Дата26.09.2011
Размер383.15 Kb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

средне
  1
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

Рейтинг@Mail.ru
наверх