Ю. Ф. Горбунова вчера и сегодня отечественной исторической литературы об императоре николае II icon

Ю. Ф. Горбунова вчера и сегодня отечественной исторической литературы об императоре николае II


1 чел. помогло.

Смотрите также:
Федоров А. В. Медиаобразование: вчера и сегодня...
«эксперимент»: вчера, сегодня, завтра …...
Итоги iоткрытой научно-практической конференции «Образование и научное творчество: вчера...
Vi международная научно-практическая Интернет-конференция Образование: вчера, сегодня, завтра...
Учебно-методический комплекс по дисциплине История исторической науки...
Альбер Камю. Посторонний...
Конкурс проводится в целях «привлечения внимания к российской истории»...
Северная Корея: вчера и сегодня...
С. А. Мезин История отечественной исторической науки: вопросы теории...
Современники о Николае II...
А. В. Репников Русский консерватизм: вчера, сегодня, завтра...
Программа дисциплины дпп. Ф. История отечественной литературы...



страницы:   1   2   3   4   5
скачать





Ю. Ф. ГОРБУНОВА


ВЧЕРА И СЕГОДНЯ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ИСТОРИЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ ОБ ИМПЕРАТОРЕ НИКОЛАЕ II




Содержание


Государственная деятельность императора Николая II в освещении советской и эмигрантской исторической литературы 24

Заключение 76


Отечественная историческая литература об императоре Николае II: к поиску новых подходов историографического исследования (вместо предисловия)


Более века минуло с того дня, как последний представитель династии Романовых – Николай Александрович Романов вступил на российский престол. Вместе с тем можно сказать, что и историографическая традиция, сложившаяся вокруг имени этого монарха, тоже уже отметила свой столетний юбилей, поскольку первые попытки оценить Николая II как человека и государственного деятеля стали осуществляться именно его современниками практически с момента воцарения, впервые достигнув пика в ходе революции 1905-1907 гг. Вот почему, если верно, что историографические факты – вещь тоже довольно упрямая, то явно ошибочными представляются утверждения историков, будто «первая книга, повествующая о Николае Александровиче Романове…, была издана в Германии в 1912 году», или, тем более, будто «первая волна книг, брошюр и статей приходится на 1917-1918 гг.»1

С тех пор фонд документальной, научно-исследовательской, публицистической, даже художественной литературы о последнем самодержце быстро, хотя и не беспрерывно пополнялся2, а на нынешнем этапе своего роста вовсе сделался трудно обозримым: вот уже около пятнадцати лет в нашей стране год от года исправно публикуются все новые и новые работы современных ученых и публицистов, переиздаются былые, часто уже забытые труды их коллег-предшественников, в том числе реабилитируются недоступные ранее издания. «Нынешний “романовский бум”, – полагает исследователь А. Ю. Полунов, – по размаху, разноплановости и накалу страстей давно грозит превзойти все повальные идейные увлечения, которыми так богата история российской интеллигенции. Венценосцам посвящаются книги, статьи, фильмы, телепередачи, выставки, специальные выпуски журналов, конференции, фотоальбомы. О монархическом прошлом спешат высказаться литераторы, публицисты, кинематографисты, политики…»3

Обилие нынешней печатной продукции о последнем царствовании никто, однако, не спешит признать свидетельством её высокого качества. Напротив, доминирует скептическое мнение, что качество это обратно пропорционально её распухающему объему, что разразилось много шума из ничего, и потому состояние знаний о Николае II до сих пор подобно гордиеву узлу, в котором вокруг царского имени многое неразличимо переплелось – и устоявшиеся суждения, и демонстративно противоположные им утверждения, и сенсационные открытия, и разнообразные спекуляции, и домыслы, и быль.

Конечно, можно утешать себя мыслью, что такая путаница неизбежно сопутствует спорным фигурам прошлого, что она больше присуща обывательскому сознанию с его непритязательным любопытством или публицистической литературе, часто рассчитанной именно на такие невзыскательные вкусы, чем научным размышлениям современных историков с их стремлением толком во всем разобраться и строго выверенными выводами. Но между тем и осуществлявшиеся за минувшее десятилетие в лоне российской исторической науки попытки замены былого подхода к изучению личности и деятельности Николая II не столько внушают обнадеживающий оптимизм по поводу достигнутых на новом пути результатов, сколько вызывают вопрос об их действительной новизне, весомости, степени превосходства и перспективности по сравнению с когда-либо раньше бытовавшими в отечественной историографии.

Симптоматично, как, выражая робкую надежду, не «спровоцируют» ли иностранные исследователи «российских историков всерьез и объективно заняться изучением предыстории 1917 года», последним «что-то» мешает «утвердиться в такой надежде»1. Причём промедление с ее реализацией предоставляет ученым законный повод говорить, что «несмотря на всю важность изучения этого (предреволюционного. – Ю. Г.) периода для понимания всего последующего развития России, он до сих пор не получил всестороннего, достаточно глубокого и объективного отражения в отечественной историографии»2. А вместе с тем стали уже привычными бесконечные сентенции современных авторов, что всё ещё «у нас нет» ни «научной биографии Николая II», ни «добросовестных исторических исследований о его времени», что год за годом «фигура» этого императора остаётся «загадочной», что «как личность и как политик он не узнан и не понят», что доныне «оценка его как государственного деятеля почти не изменилась», а если теперь и «появилось достаточно много различного толка изданий и публикаций с полярными точками зрения на деятельность последнего самодержца», то «научные аргументация и анализ данной проблемы нередко субъективны, а то и просто тенденциозны», ибо «тема эта до настоящего времени еще не освобождена от предубеждений прошлого, от клише и ярлыков длительной социально-идеологической конфронтации» и т.п.3

Представляется, однако, что неблагополучие историографической ситуации находит свое выражение даже не в том, что приведенные выше высказывания вполне справедливы, и их разделяют практически все современные авторы. Гораздо тревожнее, что эти общепринятые умозаключения не способны, по-видимому, инициировать никаких ожидаемых ощутимых изменений, поскольку о необходимости последних приходится напоминать снова и снова. «И авторы…, и все мы читатели по-прежнему шарахаемся из стороны в сторону при оценке прошлого», – уверен историк Н. В. Кузнецов1. А исследовательница М. В. Иванова озабоченно отмечает то обстоятельство, что практика «замалчивания одних фактов, выпячивания других», которая никак не претерпит существенных изменений, внушает «историческому сознанию нашего современника» очередной «усеченный» образ Николая II2. «Такая уж у нас, у русских, загадочная душа, – продолжает размышления своих коллег П. Черкасов, – вчера ещё громили православные храмы под пение “Интернационала”, демонстрировали на площадях под алыми стягами и портретами антихристов и прочих членов Политбюро, а сегодня, тесня истинно верующих, набились в недоразрушенные по недосмотру храмы и неуверенно выводим “Отче наш”… Смущает массовость “мероприятия” и та легкость, с какой мы меняем убеждения…»3

Интересно, что стремление поставить на вид низкий уровень исторических знаний о Николае II и тем самым сподвигнуть исследователей к его повышению возникло отнюдь не в современной историографии. Так, в конце 1917г. историк К. В. Сивков с сожалением констатировал: «Прошло 8 месяцев со времени падения династии Романовых, но до сих пор на нашем рынке не появилось ни одной книги, которая давала бы истинную и действительно историческую картину хотя бы последнего царствования этой династии: почти всё, что появилось до сих пор, не может быть названо иначе, как книжной макулатурой»4.

Но если «8 месяцев» спустя, вероятно, было еще преждевременно по этому поводу недоумевать и сокрушаться, то сегодня заявления, подобные сделанному К. В. Сивковым, заставляют серьезно задуматься. В самом деле, почему отечественная историческая наука, несмотря даже на предоставленную ей теперь свободу, оказалась не в состоянии сказать ничего принципиально нового о последнем самодержце?

И вовсе не давнее русское обыкновение бередить свои раны, и не застарелая привычка горячо критиковать чужие ошибки заставляют сегодня снова поднимать и обсуждать эту болезненную проблему при том, что она уже самим скептическим отношением к «новой» исторической литературе вполне поставлена, а отдельными учеными даже и четко сформулирована5. Важнее другое: решение этой проблемы без сомнения имеет не только сугубо научную значимость, но актуально и для современного российского общества в целом. От обычных общих слов о едва ли не перманентном кризисе научных исследований последнего царствования пора переходить к необычному конкретному делу – разрабатывать и обсуждать прежде всего те или иные пути преодоления этого недужного состояния и уж только «по размышленьи зрелом» браться за их реализацию. В противном случае кризисное состояние науки действительно станет хроническим: исследовательский опыт последних лет, думается, свидетельствует как раз о том, что ставить телегу впереди лошади, обращаясь к конкретно-историческому исследованию прежде серьезной предварительной проработки тех средств, с помощью которых из во многом прежнего исторического материала можно сформировать новое историческое знание, малопродуктивно. Одновременно подтвердилась и другая старая истина – свято место пусто не бывает: будучи ныне обделено свежей научной информацией о последних Романовых, российское общество вынужденно черпает сведения о них из более доступных источников, насыщаясь любопытными подробностями идентификации и захоронения останков царской семьи, сообщениями о перипетиях её канонизации Русской Православной Церковью, широковещательной рекламой той России, которую «мы потеряли», популярными переложениями идеи реставрации отечественной монархии, занимательными анкетными данными многочисленных претендентов на вакантный престол и т.п. Избегая угодливо следовать преходящей общественно-политической моде, но не умея противопоставить ей что-либо значительное, профессиональным историкам только и остается теперь как, по меткому выражению А. Ю. Полунова, «скромно отираться» на обочине столбовой дороги переосмысления тех исторических коллизий, которые нашей стране было суждено испытать в конце XIX – начале XX вв.

Могут возразить, дескать, наука, оберегая свою репутацию, и должна сторониться разного рода политической пропаганды, подозрительных сенсаций и скороспелых переоценок прошлого, тем более что борьба с ними подобна сражению с ветряными мельницами. Спору нет: повинуясь лишь общественно-политической конъюнктуре, они, как показывает опыт, даже после кропотливого научного разоблачения всё-таки будут терпеливо ждать своего звёздного часа и нетерпеливо восстанут из пепла при любом подходящем повороте общественно-политической фортуны. «Исторические мифы сильнее истории»,  пишет Г. З. Иоффе, недвусмысленно указывая на «бастионы» коммерческой историографии, как цитадель этого мифотворчества1. Вместе с тем, если безапелляционные утверждения, действительно, чрезвычайно живучи, если нельзя окончательно наступить на горло ни одной пропагандистской басне, то в конечном счете подобные обстоятельства свидетельствуют не столько о тщете любых исследовательских усилий историков, сколько как раз о необходимости активно формировать альтернативное сомнительному ширпотребу новое историческое знание. Не нужно, чтобы это историческое знание стало единственно допустимым и общеобязательным. Нужно, чтобы оно было.

То ли видим мы теперь? Признав дело его формирования совершенно неотложным, намереваясь осуществить именно добротную ревизию былых представлений о последнем самодержце, историки, по собственной же оценке, до сих пор не сумели преодолеть этих представлений, не сумели обезвредить их влияния на свои нынешние исследования. И само собой такое положение вещей едва ли изменится, скорее оно будет и дальше устойчиво воспроизводиться – стереотипные представления, изгнанные в дверь, являются и будут являться к нам в окно. Вот почему одной из важнейших исследовательских целей современной науки является теоретическое изучение природы и причин этого нежелательного, но покуда неодолимого явления, чтобы вслед за тем наметить один из возможных способов практической борьбы с ним.

Воссоздать традицию изучения последнего царствования в её типичных чертах возможно на путях последовательной реализации ряда исследовательских задач. Прежде всего следует раскрыть содержание всех имеющихся на сегодняшний день в историографии концепций, обстоятельства и историю формирования этих концепций, перипетии полемики между их адептами, их источниковую базу. Между тем, дело заключается не только и даже не столько в том, чтобы уяснить или тем более воспроизвести то, что учёные и публицисты разных эпох писали о Николае II, сколько в том, чтобы распознать сам механизм этого «письма», обозначить процесс создания того или иного образа последнего самодержца. Причём совершенно необходимо выявить и то, что не было достаточным образом эксплицировано в изучаемых текстах – «естественные» ценности и мыслительные привычки, присущие исследователям, применявшийся ими алгоритм постановки вопросов и поиска их решений, установленные принципы источниковедческого анализа и отбора годного для работы материала, допустимые способы аргументации. Выяснив это, можно будет приступить к реализации третьей исследовательской задачи – сопоставлению отдельных этапов развития исторической мысли о последнем царствовании и обнаружению как сугубо индивидуальных, так и наиболее типичных, повторяющихся их черт и атрибутов. В-четвёртых, для устранения этих последних и преодоления нежелательной, но неизбывной стереотипности суждений об императоре Николае II следует определить причины её поразительной устойчивости. И наконец, последовательное решение этих задач должно увенчаться поиском и по возможности формулировкой новых принципов исторического изучения личности и деятельности последнего самодержца.

Представляется однако, что решить указанные задачи и достичь тем самым поставленной цели, следуя путем тех мимолётных скептических замечаний, которыми как будто и был всегда ограничен интерес исследователей к исторической литературе о Николае II, невозможно. Затруднительно искать и тем более найти новое, лишь поверхностно зная, в чём заключается «старое».

Казалось бы, чтобы не нагромождать на пути научного осмысления личности и деятельности Николая II дополнительные макулатурные завалы, давно пора заняться анализом накопленного за сто лет историографического материала. Между тем такому анализу никогда не уделялось достойного внимания – достаточно сказать, что все предпринимавшиеся его попытки до сих пор выглядят очень скромно и, как правило, умещаются либо в несколько строк, либо в несколько абзацев. Но главное даже не в их неуместном лаконизме, их объединяет и нечто более существенное – отношение к рассматриваемому материалу, сам механизм этого рассмотрения и его цель, которые, думается, не способны дать особого эффекта для дальнейших поисков.

Анализируя долгий опыт предшествующей работы над конкретно-историческим образом последнего самодержца, современные историки выделяют и противопоставляют сформировавшиеся в её ходе «две главные тенденции, два основных подхода», которые условно обозначаются как «уничижительно-критический» и «апологетический», «подход марксистской историографии» и «подход дворянской историографии», «обличительство» и «слезливое умиление» и т.п.1 Причем разительные внешние отличия между «карикатурным образом» Николая II и его «иконографическим изображением святого новомученика», созданными посредством применения указанных подходов в исследовательской практике, более не заслоняют кардинального сходства этих последних, ибо, по мнению авторов, «оба они одномерны», но «только с разными знаками»: «Было бы крайне опасно, – предупреждают в своей совместной статье историки А. Ю. Днепровой и В. С. Измозик, – заменить одни догмы другими, поменять “плюсы” на “минусы” и “минусы” на “плюсы”»2. Такая метаморфоза, по оценке А. А. Искендерова, «не прибавляет объективных исторических знаний, не способствует восстановлению правды о прошлом»3. Совершенно бесцельной, если не сказать – вредной, признают процедуру поспешной «смены знаков» и сотрудники издательского центра «Мерос», согласно коллективному мнению которых, «чрезмерное “отмывание” самодержавия, предпринятое некоторыми современными изданиями, …выглядит ничуть не лучше», чем «дворцовые сплетни о венценосцах России» или «грубая попытка нарисовать мрачные портреты российских государей, и особенно последнего, Николая II»4.

Примечательно, что уже в самих словесных определениях, выбранных для сущностной характеристики «тенденций», явно поставлена под сомнение возможность провести в рамках как одной, так и другой из них объективное историческое исследование, достичь приемлемого для современной науки результата. И как выясняется, основное и даже единственное к тому препятствие учёные усматривают в заведомой колоссальной идеологической и политической ангажированности этих подходов, утверждая, будто их адепты искажают историческую истину в соответствии со своими идеологическими и политическими предубеждениями. «Политическая, пропагандистская ангажированность леворадикальной печати в формировании политического имиджа Николая II очевидна. В советское время она, как известно, “переселилась” в научную литературу, в учебники», – считает М. В. Иванова5. Подобную точку зрения высказывает и А. Н. Боханов: «Объектом беззастенчивых манипуляций, – пишет историк, – было прошлое нашей страны, которое “свободно интерпретировалось” в соответствии с примитивными идеологическими схемами. Историю стали излагать не на основе принципов объективности, а в русле господствовавших представлений о том, как должно было быть. Отсюда и преобладание тёмных и мрачных тонов при изображении жизни России до 1917 г.»1 «Советской исторической наукой усиленно насаждались негативные и весьма тенденциозные оценки, создавались многочисленные мифы о Николае II, его правлении и обстоятельствах падения монархии, – указывают и другие исследователи. – Эти представления были достаточно прочно усвоены общественным сознанием, и потребуется немало времени, для пересмотра навязанных нам штампов»2. Суть последних уточняет П. Черкасов: «Что, собственно, мы знали о нём (Николае II. – Ю. Г.) до недавнего времени? – напрягает автор свою память. – Только то, что нам дозволялось знать в обстановке идеологического диктата КПСС. Что царь был, во-первых, Кровавый, а во-вторых, бездарный. И всё»3.

Сходным образом представляется в современной историографии и противоположная традиция, обременённая, по словам А. Ю. Полунова, «необходимостью поддерживать престиж династии» и не обладавшая поэтому возможностью продемонстрировать должный уровень «критического анализа»4. «Исполненная великодержавного пафоса, подобная литература, – пишет об официальных дореволюционных изданиях А. А. Искендеров, – изображала не только царствование Николая II, но и всю историю российского самодержавия исключительно в радужном свете, сознательно уходила от освещения драматических и трагических страниц российской истории»5. «Естественно, – заключает размышления своих коллег историк Ю. Н. Кряжев, – что вся официальная дореволюционная литература лишь восславляла Николая II и о научности или объективности оценки его деятельности как высшего государственного и военно-политического деятеля там не может быть даже речи»6.

Однако подобные умозаключения всегда остаются в значительной, а иногда – предельной мере абстрактными, и вследствие нерасположенности нынешних исследователей к детальному анализу сочинений, посвященных Николаю II, трудно понять, всех ли «доперестроечных» авторов они признают «апологетами» и «обличителями» и, особенно, к кому конкретно эти малопривлекательные титулы приложимы в современной публицистике и исторической науке, об идеологизации и политизации которых пишется тоже довольно определенно. Вот, например, наблюдения Ю. Н. Кряжева: «С середины 80-х годов, как мы знаем, ситуация в стране изменилась, обострилось общественное сознание людей, повлиявшее и на новое возрождение интереса к этой теме… Однако, – продолжает исследователь, – сама личность Николая II как царя, его жизнь, деяния и преступления перед народом, к сожалению, не стали у некоторых историков и публицистов предметом глубокого рассмотрения, кропотливого изучения и, конечно же, тщательного анализа и основополагающих суждений и выводов в этот период. Характерным для некоторых исследователей этих лет стал популистский приём – главное, неважно как переоценить настоящее и пересмотреть прошлое; любым путём, даже самым бессовестным, любой ценой вскрыть “засилье лжи и безнравственности” в обществе, что позволило им тем самым показать всем свои новые “демократические” взгляды, а значит кое-кому оказаться, а кое-кому удержаться на высоте популярности, острие, опять же, по их мнению, исторической науки…»1

Примечательно, что речь в данном случае идёт не только о безответственных любителях исторических изысканий на актуальные темы, но и о неких «бессовестных» представителях профессиональной историографии. При этом затруднительно определить, насколько имеется в виду и имеется ли в виду вообще круг тех современных отечественных ученых, из-под пера, которых вышли наиболее крупные за истекшее десятилетие научные труды о последнем самодержце2. Если предположить наиболее вероятное, а именно – что никому из них высказанные претензии не адресовались, если учесть, что их труды, как правило, вообще выпадают из поля проводимого ныне историографического анализа3, то приходится признать – наиболее серьёзная, с точки зрения науки, часть литературы о Николае II, необыкновенно важная для историографического рассмотрения, в нём попросту игнорируется!

В результате, констатацией чрезмерной идеологизации и политизации познания прошлого нынешний историографический анализ по сути и заканчивается, представляя собой даже не краткую историю чужих заблуждений, а их скудный перечень, признанный, однако, вполне достаточным не только для описания, но и для преодоления тех пороков, которые долгие годы парализуют изучение личности и деятельности императора Николая II. Иными словами, эти пороки кажутся современным исследователям столь очевидными, что элементарный характер приобретают, в их глазах, и пути получения искомого, то есть по-настоящему нового знания о последнем самодержце, пути, которые так до сих пор и не стали предметом обсуждения и каждый раз лишь провозглашаются – «серьёзный исторический анализ», «спокойный объективный анализ», «беспристрастное исследование исторических источников», «честное и непредвзятое исследование», «объективные обобщения и выводы», «стремление понять случившееся», «отбросить традиционные клише», «осознать их (последних Романовых. – Ю. Г.) дела и поступки непредвзято» и т.п.4 Но если необходимость реализации этих целей в принципе не вызывает сомнений, то молчание по поводу того, как может или должна происходить эта реализация, способна вызвать самые активные возражения.

Игнорировать указанный вопрос не значит не иметь ответа на него, тем более что одновременно полным ходом осуществляются исторические исследования, демонстрирующие, по уверениям их авторов, тот самый серьёзный, непредвзятый анализ предмета. Однако ответ этот никогда не афишируется, и поскольку специально замалчивать его нет никакой необходимости, то остаётся предположить, что он либо представляется исследователям само собой разумеющимся, либо просто не сформулирован ими достаточно отчетливо за своей кажущейся маловажностью. Примечателен в данной связи тот факт, что даже автор единственной посвящённой непосредственно императору Николаю II и защищённой в 1997 г. диссертационной работы, Ю. Н. Кряжев, характеризуя методологию и методику проведённого им исследования, сообщает лишь, что «…руководствовался важнейшими принципами исторической науки – объективности, строгой научности и историзма… использовал общенаучные методы – исторический, классификации, а также специально-исторические: проблемно-хронологический, периодизации, актуализации, ситуационного анализа, ретроспективного подхода… применены общие принципы диалектики и логические методы и процедуры познания – анализ и синтез, индукция и дедукция, доказательство, аналогия и т.д.»1

Между тем, в главном всё это уже по меньшей мере неоднократно и тем не менее безрезультатно (согласно отзывам сегодняшнего дня) обещалось и применялось. Следовательно, если мы не хотим в очередной раз наступить на грабли, то время для подобных ритуальных деклараций прошло – ни «объективность», ни «строгая научность», ни «историзм» не станут достоянием науки в силу одних лишь рассуждений о необходимости, наконец, продемонстрировать их, не говоря уж о том, что все вышеперечисленные познавательные методы непременно используются в любых исследовательских построениях и могут служить достижению диаметрально противоположных заключений, отнюдь не гарантируя при этом их объективности или научности.

Так на каком же основании мы рассчитываем добиться исследовательских открытий в области истории последнего царствования? Серьёзного повода ожидать их не видно пока никакого, и упрёк здесь состоит не в том, что историки выбрали «не ту» методологию, а в том, что они вольно или невольно игнорируют её, ссылаясь на священный авторитет объективности, строгой научности, здравого смысла, подлинной новизны и т.д. «Воспринимать бурные общественные катаклизмы нашей истории периода роковых канунов глазами участников революционных битв начала века уже дальше нельзя. Здесь нужны другие приёмы и иные краски», – пишет в своей монографии другой исследователь, А. Н. Боханов2, уже, по-видимому, определившись и в необходимых «приёмах», и в подходящих «красках», но забывая, что их суть должна быть прояснена, а выбор – обоснован, поскольку они являются не бесспорной исходной аксиомой, а результатом определённого мыслительного пути, проделанного историком.

Между тем, даже столь неконкретные, мало что объясняющие упоминания о технологической стороне ещё предстоящего или уже осуществлённого исследовательского процесса составляют в современной историографии последнего царствования значительную редкость. И одним из наиболее показательных проявлений этого неоправданного анабиоза методологической мысли можно признать тот поныне практикующийся подход к работе с историческими источниками, применение которого, как представляется, способно обеспечить историкам больше вопросов, нежели чем ответов. Так, вопросы вызывает уже то удивительное обстоятельство, что исследователи личности последнего самодержца, обладая, по собственному признанию, «невероятным объемом доступного материала», до крайности скупо и неохотно пишут о том, как с этим материалом следует работать, то есть как этот только ещё «материал» можно превратить в нечто гораздо большее – научное историческое знание.

Единственное, чем в данном отношении приходится располагать, это вполне традиционные декларативные рассуждения о «соответствующей критической обработке», «серьёзном сравнительно-историческом анализе» и тому подобных испытательных процедурах, через горнило которых непременно должна пройти источниковая база любого респектабельного исторического сочинения. Однако к чему же реально сводятся сегодня подобные процедуры в исследовательской практике историков последнего царствования? Как будто лишь к тому, чтобы, говоря словами А. Н. Боханова, строить «взвешенные и объективные оценки… не на эмоциях и случайных впечатлениях, а на совокупности разнородных документов», причём, понятно, только таких, подлинность которых «не вызывает сомнения»1.

Безусловно, формирование надёжной источниковой базы для дальнейшего изучения личности и деятельности императора Николая II и важно и необходимо. Сомневаться заставляет совсем другое – тлеющая в высказываниях историков убеждённость, что проблема долгожданного обретения «взвешенных и объективных оценок» вполне сводима к проблеме обновления источниковой базы, и если таковое осуществилось, то остальное приложится. «В научный оборот, – пишет о своей работе Ю. Н. Кряжев, – вводится значительный пласт ранее не опубликованных документов, которые в конечном счете, безусловно вносят абсолютную ясность в изучаемые проблемы и, конечно же, дают уникальную возможность многое осмыслить и понять о роли личности высших носителей власти в истории и судьбе России, её вооруженных сил конца XIX – XX начала веков»2. А вот фрагмент из рассуждений Г. З. Иоффе о знаменитом «Архиве русской революции»: «Не нужно, конечно, ждать от авторов беспристрастных описаний… Разве наш взгляд, взгляд с нашей баррикады был беспристрастен? – резонно замечает историк. – Вот почему “Архив” во многом скорректирует наши знания, пополнит их и, как я убеждён, приблизит к пониманию истории революции и гражданской войны»1. На тот же эффект рассчитывает и автор «вступительных замечаний» к опубликованному дневнику последнего самодержца: «Издаваемый дневник императора Николая II, – пишет В. М. Шевырин, – должен пролить новый яркий свет на причины катастрофы и выяснить, насколько она была неотвратима»2. Эти и подобные им утверждения предполагают, что ценные для науки исследовательские результаты незамедлительно и – странно сказать – практически машинально следуют за нынешними усилиями ученых по расширению источниковой базы собственных исследований.

Сходным образом рассуждают и авторы, которые хотя и не задавались целью писать академический труд, но для которых тем не менее важно, чтобы в их книгу попала «только правда, ничего, кроме правды»: «Нам обоим, – рассказывает А. Мейлунас об истории создания своей, совместной с С. Мироненко “трагедии в документах”, – удалось за сравнительно короткий срок просмотреть буквально сотни тысяч документов, писем, дневников, полицейских отчетов, опубликованных и неопубликованных мемуаров. Среди них было множество совершенно уникальных документов, которые до нас не только никто не читал, но о которых никто даже не слышал. Все вместе они и составили историю, которая, в сущности, не нуждается в комментариях»3. Между тем, в комментариях нуждается уже само это высказывание. Для специалистов не является, конечно, откровением то обстоятельство, что эпоха последнего царствования подарила своим наследникам колоссальное количество замечательных и занимательных документов, многим из которых пока ещё не было суждено попасть в руки не только читателей, но даже исследователей. Вместе с тем можно сколько угодно восхищаться этими, действительно бесценными, документами, прилагать к ним внушительные эпитеты и величать «вскрывающими правду о жизни и смерти императорской семьи», однако ещё не факт, что их беспризорная («в комментариях не нуждается») публикация способна «вскрыть» для нас эту «правду». А как будто именно такого эффекта ожидает А. Мейлунас, когда напрямую увязывает объёмы вскрытой правды с количеством задействованных в издании источников: «Всё в этой книге только правда, ничего, кроме правды, но не вся правда! – предупреждает автор своего будущего читателя и критика. – Главный наш грех – грех упущения; мы не использовали массу важных исторических документов, бывших у нас в руках, и безжалостно сокращали некоторые использованные…»4 Выходит, будь они целиком опубликованы, историческая правда наконец обнаружилась бы?

Если документы в силах самостоятельно «внести абсолютную ясность в изучаемые проблемы», «вскрыть правду» и т.п., то, стало быть, они несут в себе совершенно однозначный смысл, готовую истину, которые вполне очевидны и доступны помимо наших специальных умений и усилий приблизиться к их пониманию. В таком контексте не покажется случайным намерение современных авторов «предоставить слово документам эпохи», позволить Николаю II и его близким «самим рассказать о себе, о своём восприятии людей и событий», о своей «жизни и роковой судьбе», в общем – «самим рассказать свою историю, своими собственными словами»1. Расчёт, скрытый за подобными рассуждениями, прост: раз «наши герои – люди образованные, и все они пишут друг другу», раз «большая часть написанного ими сохранилась в различных архивах», значит, «именно для такого короткого периода истории – нам стал доступен и внешний и, что гораздо важнее, внутренний мир наших героев»2. Но это значит также, что задача попасть туда в общем не столь уж и сложна, а заслуга – не столь уж и велика, ибо достаточно процитировать или пересказать ряд изречений последнего самодержца, как из них выступит его подлинный облик со всем своим «внешним и внутренним миром», как мы услышим историю его жизни из его собственных уст и увидим события и лица его собственными глазами.

Нетрудно заметить, что высказанный подход к делу практически стирает существенную разницу между описанием почерпнутых в источнике фактов и их пониманием, в том числе – пониманием значения, которое этим фактам придавал сам автор источника. По крайней мере необходимость теоретически запланировать эту разницу оставлена без внимания, и совершенно не заметно, чтобы в среде исследователей эпохи последнего царствования всерьёз обсуждались проблемы извлечения исторической информации из источников, пути и возможности её дальнейшей интерпретации. Вместо того чтобы решить, как развязать источникам язык и организовать с ними продуктивный диалог, историки предпочитают пассивно ожидать, что те, от лица своих создателей, всё «сами расскажут». При этом без внимания остаётся ещё одно важнейшее обстоятельство: формирование источниковой базы исследования, контроль за её качеством, отбор существенной информации внутри каждого источника в отдельности, не говоря уж о последующей интеграции выделенных фактов в целостную историческую картину, осуществляются самим историком в соответствии с определёнными принципами, отнюдь не абстрагированными от его сознания. Вот почему было бы куда точнее сказать, что это не документы нам щедро «рассказывают», а мы их жадно «читаем», что «расскажут» они нам лишь то, о чём мы сумеем их «расспросить», чем намеренно поинтересуемся. И необходимо, чтобы правила этого «чтения» (коль скоро обойтись без них невозможно) сознательно формулировались и соблюдались, а не отдавались на самотёк, будучи проигнорированы под эгидой борьбы за объективное историческое знание. Словом, следует не отрицать или того хуже – замалчивать присутствие исследователя в исследовании, а всемерно прояснять это присутствие, чтобы по возможности сполна учесть его влияние на процесс и результаты исследования. Размышления о том, как мыслит и работает историк и как это отражается на его трудах, думается, представляют собой далеко не праздное или экзотическое времяпрепровождение, но необычайно плодотворное и более того – прямо насущное для современной исторической науки занятие, без должного внимания к которому никакое подлинное движение вперёд в научных изысканиях невозможно.

К слову, именно поэтому периодические ссылки исследователей на «наше смутное, беспокойное время», которое будто бы «явно не располагает ни к взвешенности, ни к объективности исторических оценок»1, нельзя признать ни особенно содержательными, ни особенно полезными. Дело в том, что они лишь ретушируют проблему, апеллируя к её мнимой неразрешимости ввиду не зависящих от науки обстоятельств, в то время как её решение зависит именно от историков и им вполне по силам выяснить и устранить её. Бессмысленно надеяться, что «после стабилизации обстановки в нашей стране станет возможным объективное, беспристрастное, базирующееся на всей совокупности достоверных фактов исследование отечественной истории… во всей многогранности раскроются характеры исторических деятелей с их достоинствами и недостатками, яснее выявятся праведники и злодеи»2. Само собой ничего возможным не станет, ничего не «раскроется» и не «выявится» – всё это необходимо сделать возможным, необходимо раскрыть и выявить на основе продуманной методологии. А продумать её, преодолевая «разруху в головах», как представляется, не мешает никакое «время».

Характерная недоговорённость наблюдается и в другом случае, где она, думается, совсем не уместна. Установив исследовательскую бесперспективность прежних подходов к изучению последнего российского царствования, полностью отправить достояние прошлого на «свалку истории» готовы сегодня далеко не все учёные. Так, например, один из соавторов недавнего переиздания известного эмигрантского труда С. С. Ольденбурга «Царствование императора Николая II» числит его среди «самых беспристрастных и объективных исследований» предмета, когда-либо существовавших3. Подобным образом оценивает «высокий научный и исследовательский уровень» этого сочинения Ю. Н. Кряжев, утверждая одновременно, что и написанная в 1917 г. брошюра С. П. Мельгунова «Последний самодержец» до сих пор «представляет большой интерес», и советский автор М. К. Касвинов «даёт возможность ощутить всю глубину духовного, нравственного падения последнего представителя династии Романовых»4. Однако сам способ, согласно которому выясняется ценность того или иного сочинения для нас, способ, в связи с которым то или иное сочинение получает ныне статус объективного, никем из критиков не конкретизируется и не обосновывается, как будто саму эту ценность и объективность можно определить, что называется, на глаз, как будто они настолько очевидны, что остаётся лишь зафиксировать их, а не установить.

И совсем уж иллюзорной представляется поэтому уверенность иных авторов, будто некая непреложная историческая истина вдруг сама собой станет очевидной и достанется современной историографии без всякого созидательного усилия с её стороны, только в силу неумолимого движения исторического процесса. «История, – утверждает О. А. Платонов, – расставила всё на свои места. Под лучами её прожекторов вся жизнь Николая II и его политических оппонентов просвечена до малейших подробностей. При этом свете стало ясно, кто есть кто»5. Между тем, «кто есть кто», ясно сегодня далеко не всем, и, по крайней мере, ответ, предложенный на этот вопрос самим О. А. Платоновым якобы от имени истории, не пользуется в среде учёных особым доверием1.

Таким образом, бытующее теперь представление об очевидности дефектов, присущих сочинениям о последнем российском венценосце, освобождает современных исследователей от сущностной критики путей их постоянного воспроизводства и закрепления, изначально ориентируя не столько на понимание сложившейся традиции изучения и оценки личности Николая II, сколько сразу на противопоставление себя ей, на исключительную претензию сделать первый шаг в ликвидации вопиющих ошибок прошлого и восполнении зияющих пробелов настоящего. Этот способ историографического анализа, думается, отнюдь не нов, и представители тех самых якобы принципиально отвергнутых за несостоятельностью исследовательских подходов практиковали его в полной мере. Полагая друг друга за «казённых советских историков» или, напротив, за «чернильных наймитов антисоветского промысла», они не только обвиняли оппонентов как раз в бесстыдной идеологизации и политизации исторических изысканий, но и декларировали своё стремление к объективности, и резервировали именно за собой право сказать об императоре «одну только правду», а Россию «представить такой, какой она была в действительности»2. А если две последние цитаты и приведены из сочинений так называемых апологетов Николая II, то и самый известный труд о нём советской эпохи – «Двадцать три ступени вниз» М. К. Касвинова – некогда тоже оценивался как не в пример «зарубежным фальсификаторам истории» «достоверно рисующий» личность последнего самодержца3. В отношении же трудов противника следовали не терпящие возражения оценки: «порция вымыслов, фальшивок, “концепций”», «якобы новое “прочтение”», «поделки советологов», «низкопробные фильмы и телепостановки» и т.п.4 Встречные отзывы, надо признать, были не менее категоричны: «революционные пасквили», «революционная ложь», «клевета», «мерзость писаний», «пошлость и низменность» которых «очевидна»…5

Главная новация современной историографии на этом фоне лишь в том, что она объявила банкротство претензий на объективность обеих противоборствовавших сторон сразу, чтобы вслед за тем выдвинуть подобные уже от своего имени. Но что же предлагается ею в качестве гаранта от повторения ошибок прошлого? Только одно: «Профессиональная честность, ответственность историка могут и должны помочь в освобождении от излишней политизированности», – уверены исследователи, расценивая именно «научную добросовестность» работы как главное необходимое ей достоинство, причём и их читатели требуют «добросовестных исторических исследований»6. Однако помимо того, что совсем отказывать предшествующим поколениям учёных в «профессиональной честности» вряд ли возможно, следует обратить внимание на ещё более важное обстоятельство: такой фактор как «профессиональная честность» или «научная добросовестность» способен удержать историка лишь от преднамеренных проявлений субъективизма (грубо говоря, – только от целенаправленной лжи), ибо область его влияния – область отрефлектированного.

Обращение к этому фактору, надежда на его могущество, думается, отнюдь не случайны; более того, с уверенностью можно сказать, что они не только вполне закономерны, но и чрезвычайно показательны для состояния современной историографической критики. И вот почему: анализируя труды своих предшественников и современников, её представители склонны концентрировать внимание как раз на том, что им кажется сознательным искажением истины или, по крайней мере, результатом нечаянных просчётов со стороны исследователей. Чтобы убедиться в этом, достаточно взглянуть на те словесные определения, которые выбраны историографами для характеристики недостатков, увиденных ими в анализируемом научном и публицистическом материале – «накипь злонамеренной клеветы и грязи», «откровенная фальшь и случайные ошибки, заведомая ложь и фактические неточности», «беззастенчивые конъюнктурные манипуляции», «грубые передержки, умолчания, недомолвки, а то и откровенная фальсификация», «совершенно сознательно смешаны правда с вымыслом», «прочная традиция замалчивания», «замалчивание одних фактов, выпячивание других», «эксплуатация» выигрышных сюжетов, «тяга к сенсационным открытиям» и т.п.1

Возбудителем этой «неправды» обычно считаются политические и идеологические предубеждения авторов, о чём уже говорилось, а иногда ещё и ряд случайностей вроде их неосведомлённости или невнимательности. Определив это для себя, исследователи вслед за Л. Н. Толстым считают «эпиграфом к истории» девиз «ничего не утаю» и думают, будто для его осуществления достаточно «ничего не скрывать», «никогда не лгать, не гнаться за переменчивой модой, стараясь “попасть в тон” представлениям текущего момента»2. В итоге создаётся устойчивое впечатление, что стóит лишь «честно» отрешиться от излишней политизации исследований, «добросовестно» собрать и «научно» истолковать факты, как историческая истина или хотя бы действительно новое историческое знание будут, наконец, достигнуты.

Если бы проблема состояла только в этом, думается, её давно бы уже решили. Но в том-то всё и дело, что одного явившегося ныне желания сознательно покончить с идеологизацией и политизацией исторических изысканий о последнем царствовании, решительно порвать с устоявшимися неубедительными суждениями о Николае II или, во всяком случае, значительно их поправить оказалось недостаточно, чтобы построить современные исследования на принципиально новых основаниях. «Удивительно, – поражён результатом собственных размышлений А. Ю. Полунов, – но под флагом решительного разрыва с советскими догмами при оценке последнего монарха возрождается старый, идеологизированный подход»1. Иными словами, хотя о необходимости принципиально новых исследований постоянно говорят и пишут, но в сущности процесс воспроизводства прежних стереотипов остаётся неконтролируемым и, продолжаясь помимо желаний и намерений исследователей, не может быть ни понят, ни нейтрализован в пределах той модели историографического анализа, которая сегодня демонстрируется. Пытаясь изменить традиционные формы познания личности Николая II, сразу ограничив их подлежащую преодолению «традиционность» сферой умышленного обмана и благообразно порицая их заведомые, притом – очевидные даже для «невооружённого глаза» недостатки, не значит уяснить суть этих прежних форм познания или, тем более, найти и применить к предмету новые. Недаром именно об этой-то якобы привносимой ныне в исследовательскую практику новизне авторы хранят показательное молчание, а если и пишут, то до крайности скупо и неопределенно.

Поиск преднамеренных извращений исторической истины в научных и публицистических сочинениях не является ни главной, ни тем более единственной задачей историографического исследования хотя бы уже потому, что, позволив по-своему разобраться, в чём мы хотели бы изменить традицию историописания о последнем самодержце, он не оставляет никаких шансов предусмотреть, насколько та со своей стороны способна анонимно повлиять на проводимые теперь изыскания. Проникая сюда, как уже было сказано, помимо желаний и намерений исследователей, так сказать контрабандой, она тем самым негласно и потому вполне надёжно обеспечивает нежелательную принципиальную преемственность между нынешней и прошлой манерами изучения последнего царствования.

Вот почему задача историографа заключается не столько в том, чтобы воспроизвести бытовавшие и бытующие представления о Николае II и, оценивая степень их достоверности, рассудить, где именно и с каким расчётом исследователи вводят читателя в заблуждение, сколько в том, чтобы выяснить, посредством каких процедур эти представления на протяжении вот уже больше века создаются. И как уже говорилось, особого исследовательского внимания заслуживают как раз те из них, которые пользователями хотя и применялись, но не осознавались, или, во всяком случае, не прояснённым оставалось их реальное влияние на конечный результат «объективного» изучения личности и деятельности последнего самодержца.

Обращаясь к исследованию подобного рода, можно наблюдать любопытный парадокс: изучаемые сочинения содержат в себе значительно больше информации о принципах работы своих создателей, чем эти последние сочли нужным или сумели о них рассказать. Это значит, что изучаемые сочинения способны рассказать о своих создателях значительно больше, чем эти последние сочли нужным или сумели рассказать о созданных ими сочинениях. Однако воспользоваться этим услужливым обстоятельством можно и нужно вовсе не только для того, чтобы лишь ещё более внушительно указать на ошибки и промахи наших предшественников. Ибо, урезав понимание всей длительной традиции осмысления личности и деятельности Николая II до констатации её очевидных или пусть даже скрытых пороков, представляя дело так, будто она ими и исчерпывается или, по крайней мере, ими исчерпывается наш интерес к ней, мы рискуем упустить из вида историзм исторического познания: то, что теперь признаётся недопустимым, ложным или лживым, некогда таковым могло и не казаться, а чаще именно и не казалось. Так, например, без конца повторяя укоризненную формулу о чрезмерной зависимости прежних исторических изысканий от идеологических и политических пристрастий авторов, мы забываем, что учёные и публицисты, для которых история сначала была «действительно хорошим подспорьем для политики», а затем стала уже и самóй «политикой, опрокинутой в прошлое», видели эту зависимость, но не только не считали её предосудительной, не только не стремились её ликвидировать, а напротив – находили в ней именно положительную сторону, преимущество в своём движении к исторической истине.

Сказанное вовсе не подразумевает, будто бесполезно спорить с предшествующими поколениями исследователей о том, что современную науку не устраивает у них в плане методологии познания или его конкретных результатов. Вместе с тем, однако, надо помнить: одно дело считать теперь ошибочными те или иные аспекты их исследовательской работы, и совсем другое – сводить к ошибочности всю её смысловую полноту, как это обычно делалось и делается. С подобной точки зрения апологеты Николая II всегда взирали на работы его критиков, а критики в свою очередь – на работы его апологетов. Не чужда она и современной исторической науке, наперёд настроенной видеть в любых исследовательских результатах главным образом их несоответствие научным требованиям сегодняшнего дня и тем самым обнаружить всю сомнительность этих результатов, «достижений». Наиболее отчётливое тому подтверждение – нынешняя критика советской историографии последнего царствования. «”Царский режим” так долго критиковали, – пишет, например, А. Н. Боханов, – так страстно поносили, дошли до таких степеней ослепляющей ненависти, что уж и представление о реальности потеряли»1. «Официальная историческая наука, – указывает и А. А. Искендеров, – была настолько идеологизирована и политизирована, что утратила способность воспринимать объективную историческую истину»2. Дальше этого тезиса, который в конечном счёте венчает сегодня рассуждения и многих других (если не сказать – большинства) авторов, историографический анализ не движется, исподволь обесценивая заявленный-таки ныне и заявленный, по-видимому, вполне искренно отказ от старой навязчивой претензии говорить устами истины в последней инстанции, от привычки манипулировать именем объективной истины3.

Щепетильно протестуя сегодня против такой, действительно неуместной для кого бы то ни было привилегии, мы тем не менее действуем именно как её обладатели или по крайней мере как обладатели бóльших, практически эксклюзивных прав на её использование. Так, благосклонно приветствовать у наших предшественников лишь те элементы знания, которые как будто отвечают современным научным теориям или, по-видимому, послужили их появлению, это всё равно, что остальные его элементы счесть всего-навсего заблуждением, обременительным и заведомо вредным для дальнейшего развития науки балластом. Таким образом, уже в самóй идее анализировать исследовательские достижения прошлого, исходя из собственных представлений о том, каким надлежит быть подлинно научному знанию, запечатлено, что для нас эти представления не просто первые среди равных, а безусловно лучшие, более того – единственно допустимые на пути к серьёзным историческим открытиям и историографическим свершениям. Откуда бы взяться такой индульгенции, такому чувству превосходства за подкупающим фасадом обещанного равноправия? Ведь безоговорочно отрицать право ушедших эпох на историческую истину лишь потому, что рождённые ими представления о последнем самодержце не удовлетворяют взглядам современной науки на объективность, значит не только абсолютизировать эти взгляды, но и поразительным образом отступать от столь якобы чтимого принципа историзма, поскольку самый историзм, оказывается, как раз и не предполагается ни в понятии «историческая истина», ни, соответственно, в понимании и выборе допустимых путей её получения.

Сотворив себе вневременной эталон научности, соответствующий на деле его современному состоянию, исследователи обречены рассматривать любые исторические труды только как более или менее удачное воплощение этого эталона, последовательно и порой насильно выискивая в тексте признаки его присутствия (в том числе особенно часто – формы и причины отклонений от него). Для характеристики путей, выбранных нынешней историографией, последнее обстоятельство представляется весьма важным. Вкупе с уверенными рассуждениями о том, что «с позиций современного знания», «с высоты сегодняшнего дня» многое в явлениях прошлого стало если не прямо «очевидно», то во всяком случае «понятнее», оно свидетельствует: живущее ныне поколение ощущает себя заведомо более проницательным и сведущим в области исторического познания, нежели чем представители ушедших эпох. В результате историки невольно вынуждают себя искать и находить в исследовательских процессах прошлого лишь прообраз исследовательских процессов настоящего, их менее совершенный аналог. Попав в эту своеобразную смирительную рубашку, история изучения последнего царствования усилиями своих нынешних представителей приноравливается покорно пребывать в угодной им роли подготовительной ступени к полноценной реализации исследовательских идей сегодняшнего дня, в роли их инкубационного периода.

Вместе с тем, при соблюдении ряда условий такой, по-видимому ограниченный, методологический подход к историографической работе и правомерен, и продуктивен. Во-первых, анализируя былые представления о Николае II с позиций достигнутого теперь уровня знаний, не стоило бы выстраивать свои и без того немногословные историографические экскурсы так, будто их цель – научить историков и публицистов прошлого тому, как им не надо было писать историю. В свете обнаружившихся между исследователями разногласий более закономерно обратиться к прояснению их сути, к совершенствованию путей собственных исторических изысканий, используя счастливую возможность поучиться на чужом опыте – аккумулировать пусть, с нашей точки зрения, и немногочисленные позитивные его аспекты, предотвратить репродукцию отрицательных. И во-вторых, подобный историографический подход не следовало бы использовать как единственный.

Никаких сомнений, можно и нужно изучать познавательный опыт былых поколений с тем, чтобы стимулировать развитие науки настоящего. Но можно и нужно ли допускать при этом, чтобы они произвольно лишались права на собственные, только им присущие образ мышления, душевный склад, систему ценностей, язык и даже ошибки? Не таков ли по сути принцип действий и того литературного садовника, который, не ведая никаких ботанических различий, кроме «съедобно» и «сорняк», не видит толка от девяти десятых порученного его попечению сада, вырывает самые волшебные цветы, рубит благороднейшие деревья? Думается, абсолютизация подобного подхода к анализу историографического наследия будет без преувеличения означать, что даже в «делах давно минувших дней» нам интересны только мы сами: признавая работы предшественников исключительно в качестве дурных копий современных исследовательских проектов, мы безотчётно следуем не к тому, чтобы понять прошлое, а к тому, чтобы привычную нам современность расширить до его пределов. Уже поэтому опрометчиво было бы всецело доверяться соблазнительной возможности осмыслить длительную исследовательскую традицию не иначе как через уподобление любых прежних её путей тем, которые практикуются ныне или скорее даже предполагаются в качестве передовых многообещающих планов на ближайшее будущее.

Не менее правомерно и продуктивно допустить обратное и, не обременяя историческую мысль прошлого перспективой стать исторической мыслью настоящего, представить её в уникальной внутренней целостности – ставящей собственные вопросы и решающей собственные задачи. В этой атмосфере интеллектуального рыцарства – подлинного идейного равноправия в центре историографического внимания окажутся не обнаружившиеся теперь чужие ошибки и детерминирующие их обстоятельства, не петляющая предыстория современного взгляда на предмет, а условия, правила, ход и результаты уже осуществлённых и ещё осуществляющихся попыток наделить фигуру императора Николая II преходящими историческими смыслами.

Совмещая и комбинируя эти два подхода к историографическому исследованию, можно осмыслить историю изучения последнего царствования в единстве, не сводя однако отдельные её этапы друг к другу – выявить общее, не упуская из вида особенное, указать на необходимость дальнейшего движения в исторических изысканиях, отнюдь не перечёркивая уже пройденного пути.

Хронологический метод изложения материала для историографического исследования подобного рода представляется наиболее целесообразным. Необходимо осуществить анализ как тех представлений о личности и государственной деятельности Николая II, которые сложились у его современников, так и тех представлений, которые бытовали и бытуют после смерти императора. Это значит, что отдельные и обстоятельные историографические изыскания следует предпринять, во-первых, в области обширной мемуарной литературы о последнем царствовании, посвящённых императору Николаю II публицистических работ дореволюционных авторов (официально изданных и нелегальных) и аналогичных сочинений, появившихся на российском книжном рынке в 1917-1918 гг. Во-вторых, предстоит рассмотреть научное и публицистическое творчество советских учёных-исследователей и публицистов-литераторов, а также научное и публицистическое творчество представителей российской эмиграции. Третьей существенно важной частью общей работы должно стать изучение современного (постперестроечного) состояния исторических знаний о личности и государственной деятельности последнего самодержца и определение перспектив развития этого знания. Настоящее исследование посвящено рассмотрению советской и эмигрантской исторической литературы о Николае II и представляет собой, таким образом, лишь часть задуманного исследовательского плана.

Раздробить историю изучения последнего российского царствования на эти составляющие, думается, вполне оправдано, поскольку видоизменения в его формах, его обогащение всегда следовали за метаморфозами в политическом режиме нашей страны, что между прочим уже само по себе свидетельствует не только о чрезвычайной политизации темы, но и о близком родстве познавательных процессов, характерных для отечественных историков разных поколений. Раскрывая сегодня суть этих процессов и вырабатывая методы их плодотворного преобразования в будущем, можно и глубже понять законы традиционного историописания об императоре Николае II, и пытаться ответить на вопрос, куда же забежала научная «кляча-история» в России и какие маршруты ей ещё предстоят.




оставить комментарий
страница1/5
Дата26.09.2011
Размер1,53 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы:   1   2   3   4   5
отлично
  1
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Документы

наверх