А. Г. Барабашев (гл редактор) icon

А. Г. Барабашев (гл редактор)


1 чел. помогло.
Смотрите также:
Р. Яцкр. А н. Резников М. Рошаль, Л. Комарова А...
Дипломатические отношения и международное...
Редакция космических исследований, астрономии- и геофизики...
Практикум по конфликтологии 2-е издание, дополненное и переработанное...
«Домашние питомцы и здоровье человека» (на английском языке)...
Йозеф Оллерберг немецкий снайпер на восточном фронте 1942-1945...
«Почему азбука стала алфавитом?»...
Е строганова и корнеев и корнеев и д\онова а жданов н биржаьов о ла м патова н рощина ю...
Федеральная программа книгоиздания россии руководители авторского коллектива А. В. Оболонский, А...
Выпускающий редактор В. Земских Редактор А. Ермолаенкова Художественный редактор В...
Книга выходит в печать в мае 2004 в издательстве "Сайнс-пресс"...
Выпускающий редактор В. Земских Редактор Н. Федорова Художественный редактор Р. Яцко Верстка Т...



страницы: 1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   ...   49
вернуться в начало
163

Этот пример указывает на обоснованность того хода развития трансцендентальной философии, которое осуществил Ж.-П. Сартр. Способ самоопределения личности в мире является столь же су­щественным условием возможности познания, как и кантовские априорные формы чувственности. Критически настроенный Гедель сумел разглядеть в формальных построениях Гильберта возмож­ность самоприменимости арифметических формул и виртуозно ее использовал. Что послужило причиной такого кардинального рас­хождения познавательных установок6 двух математиков, имевшего столь серьезные последствия?

Скорее всего расхождение установок сформировалось гораздо ранее того момента, когда Гедель впервые столкнулся с программой Гильберта, но вряд ли разумно объяснять его различием в подборе математического материала при воспитании математика Геделя и математика Гильберта. Хотя нельзя заранее отвергнуть психологи­ческое или психоаналитическое объяснение формирования уста­новок, но они мало что дают нашему анализу, для которого более продуктивным будет подход Сартра, считавшего, что в конечном итоге за всеми причинными рядами остается нередуцируемый сво­бодный выбор «фундаментального проекта» личности. Я, однако, не стану настаивать на свободном выборе установок, а сформули­рую следующий, более мягкий тезис: в «причинном» ряду, порож­дающем установки и другие связки субъекта с объектом, которые можно ассоциировать с априорными формами Канта, действие всегда транспендентно превосходит причину. Напомню, что и Кант, опи­сывая приобретение субъектом априорных понятий, настаивал, что эмпирически фиксируемые причины являются случайными (выра­жение Канта) по отношению к заранее определенным априорным содержаниям, возникающими после (но не вследствие) этих при­чин — иначе говорить об априорности возникающих понятий было бы невозможно.

Это значит, что из текста может быть считано содержание, ко­торого в нем никогда не было, так же как с порожденных природ­ными процессами предметов может считываться содержание, ко­торое, кроме Бога, в них некому вложить7. Особо подчеркну, что это считывание не содержащегося в тексте содержания может осу­ществлять не только искушенный исследователь на вершине своей образованности, но и школьник, усваивающий стандартный мате­риал нестандартным образом. Более того, влияние исторических и социальных сдвигов на математические познавательные установ­ки, вероятнее всего, и осуществляется на этих низших уровнях об­разования.                                                       

164

                                              ^ 5. Математика и опыт

 

Математические тексты, институцианализированные системы математического образования и все другие материализованные но­сители математики как системы идеальных содержаний являются случайными причинами для фундаментальных процессов развития математики. Мало того, что многообразные причины фундамен­тальных подвижек далеко выходят за пределы области математики и даже естествознания в целом, результат действия этих причин трансцендентно их превосходит.

В каждый момент ситуация развивающегося и познающего индивида может быть описана как наложение некоторой совокуп­ности познавательных средств (некоторой натуральной совокупно­сти условий возможности опыта) и являющегося благодаря этим Средствам мира. Однако знание, обретенное в этом соединении, не определяется содержанием явленного и не дедуцируется из усло­вий возможности опыта. В частности, содержанием извлеченного опыта может стать непредсказуемое изменение наивной детской «теории» или развитой математизированной научной теории взрослого, или даже познавательной установки, т.е. натуральных условий возможности дальнейшего опыта.

Каждая ориентированная на математическое познание систе­ма познавательных средств имеет, подобно кантовской системе чистых созерцаний и рассудочных понятий, некоторую систему созерцаемых очевидностей. И обратно, всякая система созерцае­мых очевидностей может по праву быть названа математикой (бо­лее или менее богатой и интересной)8. Она может остаться «игрой ума», но может также оказаться приложимой к миру явлений. Для её приложения субъект должен увидеть артикулированное в иных мыслительных структурах явленное как данное идеальное, т.е. совершить операцию, подобную преобразованию некоей «вещи в себе» и явленное, в предмет познания.

Математическое познание является частным случаем познания вообще. К миру, явленному ученому-математику, относятся, кроме прочего, математические тексты и ситуации обучения (например, жесты и возгласы преподавателя). Его познавательная установка формируется как в ситуациях, ориентированных на обучение мате­матике, так и в других ситуациях, в том числе и не имеющих отно­шения к научному познанию. В частности, познавательные установки включают экзистенциальную компоненту — отношение к миру вообще и способы его присвоения данным субъектом.

Трансцендентальное исследование не способно выявить содер­жательно богатые системы познавательных средств. Это значит, что никакая конкретная отрасль математики не может обладать абсо-

165

лютной привилегией. Однако, по-видимому, можно прийти к согласию по поводу оценки относительной надежности тех или иных математических средств.

Столкновение и сопоставление познавательных установок пред­ставляет собой конфликт, который не может быть решен средствами математики и науки вообще. Обсуждение познавательных устано­вок призывает рефлексию и поэтому превращается в обсуждение норм деятельности и как таковое может производиться только с позиций общечеловеческого здравого смысла. В здравый смысл можно верить, но его эффективность невозможно обосновать.

То, что педагоги привычно называют математикой, представля­ет собой средство, которое вместе с иными, в том числе и внеобразо-вательными, средствами призвано сформировать математические познавательные установки. Если у ученика воспитать соответствую­щие установки не удается, то «математика» превращается для него в совершенно бесполезную пустую оболочку.

 

                                                                                  Прнмечання

 

1 Утверждение о согласованности вводится как принцип способности суждения, т.е. как регулятив деятельности, в «Критике способности суждения».

2 Подобная аргументация в настоящее время широко распространена и носит имя трансцендентально прагматической: скептик не может эксплицитно отри­цать законы логики, поскольку его аргументация против этих законов оказыва­ется логичной, т.е. имплицитно опирается на отрицаемые законы [4].

3 В крайней прагматической позиции эта инстанция может, например, выбирать систему норм, в рамках которой проще решаются определенные задачи, хотя столь прагматический подход к морали, пожалуй, характеризует его субъекта как аморального. Эту крайность можно сопоставить с крайне прагматическим выбором математических теорий для их приложений.

4 Не являясь знатоком текстов Гуссерля, я в данном случае высказываю гипотезу, опираюигуюся на его поздние работы — «Картезианские медитации» и «Кризис европейских наук». Если более эрудированный читатель поможет скорректиро­вать гипотезу, буду благодарен в любом случае.

5  Понятно, что точный смысл последнему утверждению придать невозможно.

6  Термин «познавательная установка» был введен А.Г. Барабашевым по отношению к культуре в целом: «Познавательная установка представляет собой совокупность как эксплицированных, так и неэксплицированных принципов позна­ния реальности, выработанных в культуре» [6, с. 463]. Я употребляю термин в более узком смысле, каждый исследователь имеет свой вариант познавательной установки, который, разумеется, коррелирует с познавательной установкой куль­туры, но и обладает немалой свободой в ее рамках.

7  В «Критике способности суждения» Кант пишет, что частные эмпирические законы в отношении того, что в них остается неопределенным со стороны всеобщих законов природы (которые даются чистым рассудком), должно рас­сматривать в таком единстве, как если бы их также дал рассудок (хотя и не наш) для наших познавательных способностей, чтобы сделать возможной сис­тему опыта согласно частным законам природы [7. с. 179.].

8 А.И. Белоусов преформулировал это так: математика — аналитика гипостази­рованной идеальности.

166

                                                               Список литературы

 

1. Декарт Р. Правила для руководства ума // Соч.: В 2 т. М,, 1989. Т, 1. С. 84.

2. Гуссерль Э. Начало геометрии. Введение Жака Деррида. М., 1996. С. 211.

1 Кант И. Об одном открытии, после которого всякая новая критика чистого разума становится излишней ввиду наличия прежней // Кантовский сборник. Вып. 17. Калининград, 1993. С. 139-140.

4. Хабермас Ю. Моральное сознание и коммуникативное действие. СПб., 2000.

5. Ильенков Э.В. Идеальное. Философская энциклопедия. М., 1962.

6. Барабашев А. Г. О прогнозировании развития математики посредством анализа формальных структур познавательных установок // Стили в математике / Под ред. А.Г. Барабашева. СПб., 1999.

7. Кант И. Соч.: В 6 т. М, 1966. Т. 5. С. 179.

 

                                                   КОММЕНТАРИИ

      

 А. Г. Барабашев

 

Многообразное и сложное содержание данной статьи, как мне представляется, не позволяет точно выделить основную линию ее сюжета. Автор как бы размышляет вместе с читателем о содержа­нии и эволюции априоризма, поднимая ряд принципиальных воп­росов и пытаясь наметить такие решения этих вопросов, которые предлагаются философами, «созвучными» Канту в своих построе­ниях.

И все-таки позволю себе «додумать» одну из линий сюжета, возникшую во второй половине статьи и, по моему мнению, впол­не способную превратиться в новую концепцию, которую условно можно было бы назвать «трансперсональным априоризмом». По­скольку дальнейшее описание является вторичным продуктом, ре­конструкцией некоторой части содержания статьи, я хотел бы все достоинства данной конструкции отнести на счет А.Н. Кричевца, а недостатки и возможные противоречия оправдать ущербностью моего понимания замыслов автора.

Согласно А.Н. Кричевцу, различные субъекты могут быть час­тичными трансцендентальными субъектами, т.е. они могут обла­дать «ясным и внимательным умом», способным устанавливать математические истины в процессе априорного созерцания пространства и времени как конструирования чистых (математических) по­нятий и суждений. Отличие друг от друга частичных трансценден­тальных субъектов обусловлено их индивидуальной историей: опы­том взаимодействия с миром явлений, полученным образованием, кругом профессионального общения и усвоения знаний (в том числе и в виде текстов). Так возникает особая (персональная) конфигура­ция, актуализирующая возможное априорное содержание. Из-за различия частичных трансцендентальных субъектов, однако, встает

167

проблема их гармонизации, установления полного (трансперсональ­ного) априорного субъекта. А.Н. Кричевец склоняется к мысли, что такая гармонизация не может быть задана свыше. Более того, в момент создания частичным трансцендентальным субъектом ново­го математического знания невозможно предсказать, как оно ока­жется «вписанным» в общее направление развития математики, т.е. окажется принадлежащим трансперсональному априорному субъек­ту. Требуется найти механизм согласования частичных субъектов, их «включения» в «полного» субъекта. А.Н. Кричевец, насколько я понимаю, предлагаег такой механизм описывать как рефлексив­ный механизм столкновения и сопоставления различных индиви­дуальных познавательных установок. Именно в силу рефлексивно­сти этого механизма невозможно предсказать, что войдет в состав математики, а что окажется отброшенным.

Предложенная конструкция позволяет, как мне кажется, дать ответы на некоторые вопросы, важные для любой концепции фи­лософии математики.

                 1. В каком смысле математические истины непоколебимы? — Математические истины непоколебимы как коллективные уверенности, за которыми стоят индивидуальные априорные созерцания как чистое конструирование понятий и суждений. Эти коллективные уверенности, с одной стороны, неопровержимы, поскольку складываются из индивидуальных «жестких» блоков, а с  другой стороны, эволюционируют по форме выражения вследствие процесса рефлексивного согласования этих блоков.

          2. Как происходит согласование мира явлений (эмпирических созерцаний) и «чистого» (априорного) созерцания? — Такое согласование происходит как исторический процесс     рефлексивного взаимодействия частичных трансцендентальных субъектов, обладающих своим индивидуальным опытом взаимодействия с миром и (вследствие этого) своей конфигурацией априорного созерцания. Но тогда математизация не    есть абсолютное (вечное, неизменное с момента установле­ния) соединение априорного и апостериорного знания, не накладывание первого на второе, а относительное (истори­чески эволюционирующее) приспособление субъекта к миру.

                       

 

Г.Б. Гутнер                                                                                                                            

 

В статье А.Н. Кричевца предъявлено три весьма интересных философских сюжета. Хотелось бы назвать их концепциями, но чрезвычайная краткость изложения и его, очевидно, эскизный ха­рактер заставляет использовать литературоведческую терминоло­гию. Сюжеты эти таковы.

Во-первых, автор описывает взаимодействие множества познавательных установок, каждая из которых реализуется неким част­ным субъектом. Частные субъекты ведут спор, арбитром в котором ныступает «мета-субъект», принимающий время от времени сторо­ну одного из частных субъектов и отождествляющий себя с ним. Вo-вторых, автор обращает внимание на тот момент математической деятельности, который связан с извлечением идеальных содержаний из материальных носителей: текстов, речей и пр. Это извлечение оказывается весьма нетривиальным актом, поскольку интерпрета­тор находит то, что совершенно не подразумевалось автором. Здесь было бы уместно заметить, что интерпретация носит творческий характер, однако А.Н. Кричевец не спешит с таким выводом. В-третьих, наконец, в статье звучит гегелевский мотив, представляющий спонтанную самореализацию идеальных содержаний в мате­риальных носителях. Математика последовательно разворачивает свои «гештальты» (этот термин, используемый в «Феноменологии духа», кажется мне вполне уместным), «действуя руками» отдель­ных математиков.

К сожалению, остается не вполне проясненным отношение каждого из указанных сюжетов к двум другим. С одной стороны, второй и третий сюжеты, по-видимому, вовсе не различены автором, хотя они, на мой взгляд, не тождественны. Можно, конечно, сказать, что интерпретатор находит в тексте то содержание, кото­рое вложено в него в ходе последовательного самополагания иде­альных содержаний (т.е. абсолютным духом?). Тогда становится понятным, почему интерпретация текста не рассматривается как творческий акт. Последний подразумевает создание новых идеаль­ных содержаний, в принципе не предопределенных никакими пред­шествующими обстоятельствами. В данном же случае извлекаемое содержание как раз предопределено, только не замыслом автора текста, а некоей высшей целесообразностью. С другой стороны, не очень ясна связь между первым и третьим сюжетом. Являются ли возникающий в начале статьи «мета-субъект» и «математика, дей­ствующая руками Декарта», одним и тем же лицом? Вроде бы да, однако роль у них несколько разная. В первом сюжете речь идет о равноправном взаимодействии многих частных субъектов, а в третьем — о последовательном полагании снимающих друг друга гешгальтов.

Есть еще один вопрос, возникающий в связи со всеми тремя сюжетами. Не является ли как «мета-субъект», так и неявно пред­полагаемый абсолютный субъект идеальных содержаний «лишней сущностью»? Не можем ли мы обойтись предстаа!ением о множе­стве частных субъектов, спорящих между собой и творчески интер­претирующих друг друга? Здесь, впрочем, опять не хватает важного

168

169

различения между упомянутым частным субъектом и личностью математика. Последняя может показаться чем-то уж совсем не зна­чимым в игре субъектов, но ведь именно отдельный человек, а не трансцендентальный субъект занимается интерпретацией текстов.

 

В.Я. Перминов

 

Я хотел бы поддержать предложенный здесь анализ априорно­го знания в том смысле, что он проводится в рамках субъектно-объектного отношения, т.е. в тех понятиях, в которых он только и может быть проведен. Однако мне кажется, что рассуждения автора нагружены рядом акцентов и предпосылок, затемняющих суть дела.

Я согласен с тем утверждением, что нормативный или праксеологический подход оставляет зазор между между априорной теори­ей и миром опыта. Это действительно так, и здесь мы имеем важ­нейшее различие между кантовской и деятельностной концепцией априорного знания. Если, по Канту, априорное знание должно быть идеально реализованным в мире явлений, то с деятельностной точки зрения, в принципе, допустимы эмпирические ситуации, не охватываемые возможностями категориального синтеза. Здесь мы понима­ем опыт объективно, как самостоятельно противостоящий субъекту и, таким образом, уже не можем утверждать, что разум предписы­вает законы природе. Разум формулирует здесь лишь абсолютные рамки знания, совместимые с его практическим назначением. Это, однако, не значит, что арифметика может иметь контрпримеры. В действительности арифметика применяется, только к тому, к чему она может применяться и ситуация типа «1 капля + 1 капля = 1 большая капля» не имеет никакого отношения к арифметичес­кой теории, поскольку эта эмпирически фиксируемая ситуация за­ведомо не удовлетворяет требованиям идеальной предметности, ле­жащим в основе арифметики. Подобного рода ситуации могут бытъ только эвристическими контрпримерами, указывающими на воз­можность иной арифметики как непротиворечивой формальной структуры.

В этом смысле не очень понятна озабоченность автора по по­воду источников иной (неаприорной) математики. Мы должны с самого начала принять, что современная математика содержит в себе как структуры априорные, покоящиеся на аподиктически оче­видных принципах, так и структуры апостериорные, появившиеся на основе опыта или логического конструирования. В настоящее время мы не можем, вслед за Кантом, утверждать, что вся математи­ка априорна, а можем лишь настаивать на том, что математическое знание содержит в себе априорное ядро, коррелятивное универсаль­ной форме мышления. Наличие «иной математики» и «разнообра-

170

зия математик» с этой точки зрения совершенно естественно — оно вытекает из связи математического мышления с опытом и не требует для своего объяснения никаких экстравагантных предпо­сылок типа экзистенциалистского тезиса о свободе творческой лич­ности.

Если мы принимаем факт существование априорной математи­ки, имеющей особое отношение к универсальной форме мышления, то в таком случае тезис «никакая часть математики не обладает привилегиями» никак не может быть принят в качестве истинного. Любая программа обоснования математики основана на поисках части математики, имеющей особую надежность своих доказательств и абсолютную гарантию от противоречий. Нетрудно понять, что гго и есть априорная часть математики. Современная теория мате­матического априоризма не что иное, как выявление привилеги­рованной сферы математического мышления, обладающей абсо­лютной надежностью. Такая сфера математических рассуждений, несомненно, существует.

Представляется также сомнительной возможность использова­ния концепции Э.В. Ильенкова для обоснования математики. Мы должны строго различать онтологические и теоретические идеализации. По отношению к последним, конечно, верно, что они под­готовлены поколениями ученых в диалектике теории и опыта. Ис­ходные математические идеализации как относящиеся к форме мышления не могут быть обоснованы таким образом. Конечно, существует определенная логика становления понятий прстранства, премени, числа и т.п. в сознании человека, которая может быть выявлена и строго зафиксирована, но это не значит, что она может быть объяснена в соответствии со схемой становления обычных (теоретических) идеализации. С деятельностной точки зрения сис­тема первичных математических идеализации связана с универсаль­ной формой мышления и может быть обоснована только в плане телеологического рассмотрения процесса познания в целом.

        Автор, как мне кажется, находится в некотором раздвоении между психологией и логикой. С одной стороны, он тяготеет к утверждению априорного статуса математики, объясняющего факт устойчивости исходных математических структур, а с другой сто­роны, придает существенное значение фактам типа того, что ра-пемство 5 + 7 = 12 в разные эпохи связано с различной системой переживаний. Я думаю, что эта дилемма однозначно разрешается в пользу логики и абсолютности, поскольку изменение личностного носприягия математических равенств никак не колеблет нашего представления о них как абсолютно истинных. Но это значит, что они покоятся не на психологических и эмпирических образах, а на представлениях совсем иного уровня.

171

                                                                   ^ ОТВЕТ АВТОРА

 

Благодаря комментариям я несколько по-новому увидел со­держание статьи, поэтому решил дать короткое резюме (призна­юсь, с переосмыслением некоторых тем), в котором вопросы, под­нятые комментаторами, будут акцентированы. В статье я попытал­ся дать систему ориентиров для понятия «трансцендентальный субъект». По моему мнению, трансцендентальная реконструкция познания и познающего субъекта всегда приводит к описанию «час­тичного субъекта», осуществляющего свои познающие действия в мире, который уже устроен вполне определенным образом (о том, как мир устроен, «частичный субъект» не знает, а знает это проводящий трансцендентальную реконструкцию философ). «Частичный субъект» видит свой аспект мира и, в частности, может считать аподиктически истинными те или иные свои представления.

Например, реконструкция субъекта познания у Канта задает субъекта нововременного математического естествознания (если не учитывать «дыхание» кантовских идей, которое только и дает им возможность переживать классическую, не классическую, а также и постнеклассическую науку). Галилей, Декарт и их современники еще не могли в полной мере соответствовать этой реконструкции, они создавали для нее материал. Кантовская реконструкция дает ориентиры, в которых деятели науки XVII в. могут быть поняты — в телеологической перспективе. Современники Канта, наверное, уже не соответствовали его реконструкции, поскольку идеи, кото­рые они продвигали (или которые их продвигали), были в конце концов разрушительны для классического математического есте­ствознания,

Частичность трансцендентального субъекта ньютоновского ес­тествознания очевидна. Кто выступает здесь в роли метасубъекта?

Кант, разумеется, хотя и не только он. Усилиями его и следую­щих поколений преодолевалось представление о мире, описывае­мом одной математической формулой. Что именно создавалось за разноголосицей нашего времени, не так просто понять.

Мы могли бы взять на себя задачу описания трансценденталь­ного субъекта познания нашего времени. Его основное отличие от кантовского состояло бы в том, что представления и теории не являются для него окончательными онтологиями. Тем не менее сквозь его исследования по-прежнему проступает некоторое «на самом деле», некоторый реальный мир, который, правда, должен мыслиться теперь в какой-то иной модальности, чем мир ньютонианцев, — в какой именно, должен сообщить нам новый Кант.

172

     Если бы это удалось, частичность нового субъекта стала бы также очевидна, а его реконструкторы-создатели могли бы быть поняты со следующей позиции, и т.д.

Мое описание можно было бы считать реконструкцией вне-временного трансцендентального развивающегося субъекта, но надо иметь в виду, что в нем незыблемым предполагается некоторое структурное основание, как мне сейчас представляется, коммуникативного плана. Оно является условием возможности серьезного обсуждения проблемы познания. Не подлежит ли и эта инстанция деконструкции (в самом реальном смысле) в ближайшем будущем, невозможно сказать.

В свете этого резюме я попытаюсь ответить на комментарии.

Интерпретация А. Г. Барабашева довольно точна. По п. 1 сле­дует отметить, что проблема согласования конкурирующих аподиктичностей — это проблема нашего времени. Будущее может поставить перед сообществом иные проблемы. Не представляется аподиктически очевидной невозможность изменения в будущем даже и модальности переживания, сопровождающего истины типа 2x2 = 4, и я бы не решился утверждать, что такое изменение может быть связано только с деградацией (это ответ В.Я. Перминову, далее чуть подробнее). Возможно, таким образом проблема аподиктичности будет вообще снята.

По п. 2 — я бы не говорил о приспособлении субъекта к миру, скорее, о конструировании мира.

Г.Б. Гутнеру я попытался ответить самим резюме. Осталось только одно замечание. Наверное, можно было бы исключить, как предлагает Г. Б. Гутаер, лишних «мета-субъекта» и «абсолютного субъекта идеальных сущностей», если бы в коммуникации эмпири­ческих субъектов «хорошие гештальты» появлялись бы как догадки отдельного эмпирического субъекта. Но гештальты появляются лишь в результате труда нескольких поколений. Таким образом, в коммуникации странным образом передается проект исследования, а не его результат, причем этот проект выглядит скорее как обще­ственная одержимость, а не как четкая исследовательская програм­ма. «Мета-субъект» указывает на эту инстанцию эмпирического субъекта, а «абсолютный субъект идеальных сущностей» на буду­щий «гештальт» или альтернативные «гештальты».

В комментарии на статью В.Я. Перминова я писал, что прове­сти границу между аподиктически очевидными математическими истинами и не являющимися таковыми невозможно. Может быть, не без нашего участия изменится само переживание аподиктической очевидности, как изменился статус ньютоновской очевидности про­странства и времени. Мы по-прежнему говорим об одновремен­ности событий, но внутренний критик и сторож всегда напомнит

173

об ограниченности понятия одновременности, когда расстояние между событиями станет достаточно велико.

     Точно так же мы всегда будем знать, что 2x2=4, но как мы это будем знать, как будет переживаться очевидность, может со време­нем и измениться.

__________

 

 

                                               




Скачать 10,2 Mb.
оставить комментарий
страница15/49
Дата27.09.2011
Размер10,2 Mb.
ТипКнига, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   ...   49
отлично
  1
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2014
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Документы

Рейтинг@Mail.ru
наверх