Психоаналитическая концепция мазохизма со времен фрейда: превращение и идентичность icon

Психоаналитическая концепция мазохизма со времен фрейда: превращение и идентичность


Смотрите также:
«Психоанализ З. Фрейда»...
Виктор Аронович Мазин...
Концепция внутриличностного конфликта З. Фрейда. А. Адлер и его концепция «неполноценности»...
Фигдор Г. Психоаналитическая педагогика...
Курса
Множество психологов называют науку «осознанного сновидения» самым важ­ным шагом в исследовании...
Множество психологов называют науку «осознанного сновидения» самым важ­ным шагом в исследовании...
Теория личности зигмунда фрейда...
З. Фрейда Под редакцией доктора психологических наук, профессора Е. В. Левченко Пермь 2008...
З. Фрейда Под редакцией доктора психологических наук, профессора Е. В. Левченко Пермь 2008...
Идентичность на фоне мифа...
Концепция инновационной политики Украины Основные понятия инновационного менеджмента...



Загрузка...
скачать
ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКАЯ КОНЦЕПЦИЯ МАЗОХИЗМА СО ВРЕМЕН ФРЕЙДА: ПРЕВРАЩЕНИЕ И ИДЕНТИЧНОСТЬ

Жан-Марк Алби и Франсис Паше

Проблема мазохизма, рассматриваемая с позиции психоаналитической теории, излагается в данной статье в двух разделах.

Вначале будет представлена фрейдовская концепция, разработанная в рамках первой топической теории психического аппарата, затем та, которую Фрейд развивал с 1920 года и включил в свою новую метапсихологию. Некоторые ближайшие последователи Фрейда предпочли придерживаться первой топической модели, тогда как другие включили концепцию влечения к смерти в свои клинические или теоретические работы по мазохизму.

Во втором разделе дается обзор некоторых более поздних работ, в которых делается акцент на связи мазохизма со способностью к интернализации конфликтов, а также с процессами индивидуации и формирования идентичности, а именно идентичности субъекта, принимающего самого себя и противостоящего социальной реальности г.

^ ТЕОРИЯ МАЗОХИЗМА ФРЕЙДА

В самом широком смысле под мазохизмом понимаются различные типы поведения, проявляющиеся в стремлении к неприятному. Это «неприятное» может быть разной природы и интенсивности: физическая боль, нанесение телесных увечий, унижение, распад и даже смерть.

В сексуальной перверсии, именуемой мазохизмом, очевидной целью такого поведения является удовольствие, поэтому его добиваются сознательно. В так называемом моральном мазохизме, где часто можно обнаружить (пусть даже и бессознательное) стремление к удовольствию, оно, напротив, не столь важно и обратно пропорционально тяжести унижений и поношений, которые вызывает и претерпевает субъект. Поэтому Фрейд предполагал, что этот процесс скорее вызывается навязчивым повторением и влечением к смерти. Он протекает «по ту сторону принципа удовольствия» в том смысле, что является реализацией инстинктивной задачи — стремления страдать, быть униженным или разрушить себя самого, — и именно страдание становится его целью, тогда как удовольствие является скорее следствием избавления от этого напряжения, а не самоцелью, и его сексуальный характер представляется сомнительным. Таким образом, теоретически мазохизм можно лишить, пожалуй, его эротического содержания, но не его стремления к боли и уничтожению.

483

В случае сексуальной перверсии мазохист нуждается в дополнении партнером-садистом, моральный же моралист, напротив, иногда обвиняет конкретного и в самом деле склонного к жестокости человека из числа близких; однако, чем менее ситуация связана с эротикой, тем более обезличивается объект-гонитель, который принимает основные черты несчастья, судьбы или совести и в крайних случаях растворяется вовсе. Наблюдателю представляется тогда картина самоуничтожения в чистом виде, которая драматическим образом иллюстрирует нарциссическую природу мазохизма.

Первертированный мазохист воспринимает плохое обращение как наказание, другие же мазохисты всегда испытывают чувство вины; оно может также использоваться в качестве алиби и оправдания собственного мазохистского поведения.

Таким образом, стремление к удовольствию, желание установить отношения с любимым объектом и потребность в наказании разве что в пограничных случаях связаны с понятием мазохизма в том значении, в к каком оно употребляется в повседневной жизни. Подходит ли оно здесь? В психоаналитической практике мы постоянно сталкиваемся с непреодолимым желанием мазохиста извлекать удовольствие из своего страдания и унижения, приписывая их чужой воле и воспринимая их как наказание. Следует ли эти столь часто встречающиеся мазохистские черты рассматривать в качестве одного из проявлений, возникших вторично из фундаментальной склонности, направленной против удовлетворения, самосохранения и самоуважения? Можно ли считать эту склонность основой мазохизма? В таком случае более сложные формы должны были бы происходить из дополнения к либидинозному содержанию, эротизации чистой агрессивности, изначально направленной против самого субъекта, и из смешения влечений, в котором основной элемент выводился бы из влечения к смерти. Мнения психоаналитиков по этому вопросу разделились. Можно легко прийти к взаимопониманию относительно компонентов мазохистского поведения, которые мы только что перечислили, и даже относительно различных частных аспектов этого поведения, которые проявляется в процессе психоанализа. Однако остается расхождение во взглядах на значение отдельных компонентов, а также на природу и происхождение каждого из них. Является ли данный элемент первоначальным или производным, обязательным или случайным, целью или средством? Особенно остро стоит вопрос, целесообразно ли выделять дальнейшие компоненты, и если да, то какие.

Мы хотели бы напомнить основные этапы развития фрейдовской теории.

В работах «Три очерка по теории сексуальности» (1905) и «Влечения и их судьба» (1915) Фрейд изображает мазохизм в качестве конституирующего элемента сексуальности. Он рассматривает его как зеркальное отражение садизма и впервые раскрывает связь между этими внешне противоположными тенденциями: «Сначала следует выразить сомнение, появляется ли он (мазохизм) первично и не возникает ли он скорее вследствие преобразования садизма» (V, 57). На этом этапе Фрейд исключал возможность первичного мазохизма. Подобным же образом он группирует в пары и другие противоположные тенденции, в частности активность—пассивность и мужское—женское; он подчеркивает родство пассивности и женского поведения с мазохистским поведением по отношению к сексуальному объекту. По своей направленности на тело субъекта и по своему происхождению это мазохистское влечение одновременно связано с нарциссизмом, поскольку субъект идентифицирует себя с садистским объектом.

Когда в работе «"Ребенка бьют"» (1919) Фрейд в теме фантазий об избиении вновь рассматривает мазохизм как метаморфозу садизма, он приписывает эту метаморфозу бессознательному чувству вины из-за сексуального подчинения отцу (XII, 208). Фактически эти фантазии выражают вытесненное желание быть любимым отцом,

484

которое в результате регрессивного движения превратилось в желание быть им избитым; это относится и к девочкам и к мальчикам, но если мальчик в своем воображении изменяет пол наказывающего родителя — его должна избивать мать, — то девочка подобным же образом изменяет свой собственный пол и превращается в зрительницу: избивают не ее, а маленького мальчика. Выражение стремления к наказанию осуществляет компромисс, позволяющий уменьшить чувство вины, связанное с инцестуозными желаниями, и в определенной степени от него освободиться, поскольку наказующая мать наделяется мужскими атрибутами. Таким образом, Фрейд описывает мазохизм как форму проявления эдипова комплекса.

Уже в работе «Введение в нарциссизм» (1914) Фрейд чувствовал необходимость согласиться с Ференци в том, что при определенных условиях либидинозные влечения могут вновь обернуться на субъекта и направиться на Я, которое в результате само становится объектом либидо. Позднее, в «Печали и меланхолии» (1917), «По ту сторону принципа удовольствия» (1920) и «Я и Оно» (1923), Фрейд возвращается к концепции мазохизма, перестраивает ее и включает в свою метапсихологию. Сверх-Я, этой нововведенной инстанции, Фрейд приписывает функцию ин-тернализации агрессивности через идентификацию и дальнейшего обращения ее на Я. Одновременно он вводит понятие влечения к смерти, которое определяет как источник центробежной агрессивности, и, основываясь на этом положении, разрабатывает новую теорию влечений.

И наконец, в «Экономической проблеме мазохизма» (1924) он использует эту новую концепцию для объяснения истоков мазохизма. Последний для Фрейда является уже не производным феноменом, а первичным влечением, всем тем, что сохраняется в организме от влечения к смерти, всем, что не направлено на внешний мир. К нему добавляется вторичный мазохизм, возникающий из обращения агрессии на субъекта, и только его можно наблюдать непосредственно. Фрейд признается, что ему прежде не хотелось признавать наличие потребности в страдании, ставящей под вопрос принцип удовольствия. Чтобы преодолеть это затруднение, Фрейд выдвинул гипотезу о трансформации влечения к смерти под влиянием либидинозных влечений. Он выделяет четыре формы вторичного мазохизма:

1) эрогенный мазохизм как «свидетель и остаток той стадии развития, в которой возникает столь важный для жизни сплав влечения к смерти и эроса» (XIII, 377). Этот сплав должен образоваться в том возрасте, когда ребенок еще не может испытывать никаких сильных чувств, даже боли, не переживая при этом и удовольствия;

2) женский мазохизм; «характерное для женщин психосексуальное поведение», которое перенимают многие мужчины. Важную роль в нем играет чувство

вины;

3) инфантильный мазохизм; под ним понимается возобновление отношений детской подчиненности с целью удовлетворить пассивную потребность ребенка в заботе и зависимости. Такое поведение описано еще Ференци;

4) моральный мазохизм, выступающий как постоянная потребность в наказании и внешне лишенный сексуального характера, но в действительности являющийся следствием оживления так называемого обратного эдипова комплекса. Речь идет о регрессивной ресексуализации морали: Сверх-Я склонно вновь превратиться в отца, объект пассивной любви. Это означает, что человеку присуща тенденция обращаться с самим собой так, как прежде с ним обращались родители. Потребность в наказании Фрейд объясняет мазохизмом Я, противопоставляя его садизму Сверх-Я. Здесь Фрейд описывает мазохизм, как бы завуалировано он ни проявлялся, как либидинозное стремление (пассивное, женственное, моральное). В более поздних работах, таких, как «Конечный и бесконечный анализ» (1937) и «Торможение, симптом и страх» (1926), показано влияние навязчивого повторения и

485

импульсов саморазрушения в чистом виде, но не отрицается возникающее при этом удовольствие. Желание страдать, быть пассивным, женственным или убить себя рассматривается как исходное и нередуцируемое, но всегда связанное с получением в качестве награды удовольствия, что подтверждает инстинктивный характер этого типа поведения.

В более поздних работах, посвященных проблеме мазохизма, в зависимости от того, присоединяются авторы к этой гипотезе или нет, то есть признают они концепцию влечения к смерти или ее отвергают, можно выделить два основных направления. Некоторые считают ненужным исходить из метапсихологических оснований для того, чтобы должным образом дать определение мазохизму, но мы не можем полностью разделить эту точку зрения.

Среди авторов, которые не используют понятие влечения к смерти или отвергают его, прежде всего следует упомянуть Нахта (Nacht 1938). Он усматривает сущность мазохизма в возвратном обращении агрессивности субъекта самого на себя, инверсии, возникающей из страха подвергнуться нападению со стороны внушающего угрозу объекта или оказаться им покинутым. То есть речь идет о производной садизма, у которого, в соответствии со схемой влечений и их судеб, заимствуется инстинктивная энергия. Удовольствие, получаемое первертированным мазохистом, объясняется догенитальной регрессией. Также и за поведением морального мазохиста (мужчины) просматривается гомосексуальная фиксация на отце. Все это соответствует той стадии фрейдовского мышления, которая отражена в работе «Ребенка бьют» (1919).

Вклад Нахта заключается в введении термина «органический мазохизм», которым он описывает подлинное, пронизывающее всю личность аффективное состояние, «которого можно достичь только через страдание». Соответствующий тип характера возникает не в результате эдипового развития, а гораздо раньше. На этой стадии в силу массивных фрустраций создается аутоагрессивная организация (см. также статью Я. Бастиаанса в т. II). Нахт делает акцент на развитии страха и объясняет, каким образом в процессе дальнейшей дифференциации в развитии ребенка из страха возникает чувство вины. Он не рассматривает агрессивность как составную часть влечения к смерти; более того, он рассматривает агрессивность не столько как влечение, сколько как следствие страха, фрустрации и агрессии извне, выстраивая цепочку: фрустрация — агрессивность — страх — мазохизм. Тем самым агрессивность представляется скорее жизненным рефлексом, реакцией, но не влечением как таковым, а мазохизм —■ соответственно неудачной попыткой защититься. Этот подход отдаляет нас от более поздней теории Фрейда, хотя с точки зрения происхождения теории мазохизма мы оказываемся к ней даже ближе.

Существенный вклад внес также Берглер (Bergler 1949). Он усматривает фундамент любой невротической структуры в «псевдомазохистском» решении как последствия доэдиповой нарциссической обиды. Это первоначальная обида возникает из конфликта между активными устремлениями новорожденного и его пассивностью, между чувством своего всемогущества и реальной зависимостью от матери, конфликта, вызывающего агрессивные реакции, которые поначалу ограничены из-за недостаточной координации и слабости моторики. Но эти реакции порождают в ребенке также ожидание наказания, упреков и, кроме того, чувство вины. Будущий мазохист осуществляет, таким образом, акт насилия, превращая дурное обращение, опасения и укоры совести в удовольствие и в то же время, если это ему удается, проецируя испытываемую агрессивность на объект либо на производное от него Сверх-Я. Такова суть «психического мазохизма». Подобным образом мазохист отказывает собственному Сверх-Я в его садизме. Клиническими проявлениями такого фундаментального мазохизма являются поэтому лишь реактивные образова-

486

ния, а наиболее частым и явным среди них — «псевдоагрессивность». Также и у Берглера модификация фрейдовской теории опирается на богатый клинический материал и его интерпретацию. Единственное, что вызывает сожаление, — это чрезмерное распространение его концепции едва ли не на всю нозологию неврозов и перверсий.

Если Нахт и Берглер отказываются от концепции влечения к смерти, то Лёвен-штейн (Loewenstein 1938) пытается доказать ее неприемлемость для объяснения

мазохизма.

В качестве конституциональной диспозиции он предполагает высокую эротизацию мышц и, исходя из этого, отстаивает точку зрения, что мазохизм не является постоянным свойством личности. Удовольствие от страдания он объясняет смягчением, подавлением угрозы или дурного обращения. То есть корень мазохизма — игра со страхом. В конечном счете это является техникой, чтобы одолеть агрессора, либо соблазнив его извращенным способом (эротическое соучастие), либо смутив его и заставив испытать чувство вины, либо продемонстрировав ему его собственную враждебность (обида), или, наконец, идентифицировав себя с ним на уровне Сверх-Я (порабощение) и эротизировав придуманное им наказание.

Остается еще моральный мазохизм. Причиной срыва при неврозе неуспеха могут быть внешние обстоятельства, последствия самого невроза (хотя их нельзя рассматривать как цель данного невроза), другие, чем сам неуспех, невротические цели, избегание ответственности или предотвращение возможной вины. Угрожающие жизни процессы могут в таком случае объясняться потребностью положить конец невыносимому напряжению, порождаемому влечением, истребив ненавистный объект или уничтожив собственную сексуальность. При этом человек стремится к покою, возвращению к материнской груди или же повинуется фундаментальному торможению.

Лёвенштейн делает вывод: «Мазохизм — это одно из средств, в которых находит убежище психический аппарат, чтобы удовлетворить как сексуальность, так и чувство безопасности* в котором нуждается влечение к самосохранению, когда оба этих влечения находятся в конфликте или когда извне угрожает фрустрация или наказание. Это вариант приспособления... в борьбе влечений против двух грозящих опасностей, а именно: угрозы либидинозной фрустрации и угрозы для жизни»

(Loewenstein 1938, 313).

Фрейд констатировал: когда по отношению к отцу возникает пассивное эдипово желание, оно преобразуется в пассивное желание подвергнуться жестокому обращению со стороны матери. Согласно Грунбергеру (Grunberger 1954), оно преобразуется в активное догенитальное желание, а именно кастрировать отца через анальную реакцию упрямства.

Мазохизм, по мнению Грунбергера, оказывается лишь маскировкой агрессивности, что позволяет от нее избавиться. Особенно Грунбергер критикует понятие «обращение», предлагая заменить его термином «проекция». В этом он присоединяется к Фрейду (Freud 1919), Одьеру (Odier 1927, 1947) и Баку (Вак 1947), вскрывшим глубинные связи между мазохизмом и паранойей.

Фенихель (Fenichel 1931) усматривает в мазохизме прежде всего средство противостоять страху кастрации с помощью упреждающих мер, а именно через принятие меньшего из зол, которое человек причиняет сам себе или позволяет причинить себе другому, — своего рода предоплата со скидкой. В качестве доказательства он указывает, что в этом способе поведения проявляются механизмы, соответствующие страху как сигналу опасности. В конечном счете к этим защитным мерам добавляется эрогенное удовольствие. Фенихель подчеркивает выгоды, которые дает мазохизм, избавляя от гордости: благодаря ему, например, легче перенести огромное напряжение, невзгоды, в частности, собственное уродство, лише-

487

ние наследства и т.д. Фенихель интерпретирует самопожертвование аскетов как средство получить право на божественное всемогущество. Можно страдать, чтобы заслужить снисходительность Сверх-Я, убить себя, чтобы освободиться от него или уничтожить объект. Фенихель слишком далеко заходит в отстаивании своей позиции, поскольку невозможно интерпретировать самоуничтожение как меньшее зло. Оно представляет собой, пожалуй, активное упреждение того, что иначе произошло бы пассивно. Фактически оно оказывается не «по ту сторону принципа удовольствия», а является «нежеланным результатом желанного».

Для Райха (Reich 1933) мазохизм также является защитной реакцией против страха кастрации. Источник садизма, который предшествует мазохизму, он видит в высвобождении агрессии из-за отказа в удовлетворении.

Райк отстаивает мнение, что мазохизм «не есть задержанное и трансформированное развитие другого влечения (садизма)... Мазохизм стремится не к неудовольствию, но к удовольствию... Он стремится к удовольствию, за которое расплачивается неудовольствием» (Reik 1949, 70). В качестве конституирующих элементов мазохизма Райк называет грезы, в которых садистские фантазии вызывают сцены наказания и приводят к фантазиям противоположного рода; фактор ожидания — мазохист что есть силы оттягивает достижение удовольствия из-за сопряженного с ним страха, так что оно может наступить лишь тогда, когда окажется достаточным воображаемое или реальное страдание (или стыд), из-за чего это удовольствие полностью истощается на предварительной стадии и в конце концов от него ничего не остается; и наконец, «демонстративный жест», в котором проявляется бахвальский характер мазохизма, то есть выставление напоказ дурного обращения, унижения и шрамов, которые позволяет наносить себе мазохист.

Все эти авторы пытаются доказать, что никто не ищет страдания ради него самого, а также стыда или смерти. Они придерживаются мнения, что человек, в сущности, стремится лишь к удовольствию, подчеркивая при этом, что оно достигается только в том случае, когда удовлетворены влечения и обеспечена безопасность; однако изживание этих влечений может отдалить его от объектов и серьезно угрожать его безопасности, поэтому человек пытается найти спасение в мазохистском компромиссе. Таким образом, мазохизм есть не что иное, как последствие разного рода разобщенности между субъектом и внешним миром, которую Я должно принять и преодолеть, стараясь сделать из нее средство для удовлетворения своих (активных) тенденций и по возможности ограничить риск фрустрации и болезненной агрессивности. В конечном счете оно либо совершает попытку облегчить боль или полностью ее подавить, пусть даже ценой смерти, либо становится способным переносить тяжелые страдания, чтобы исполнить требования своих влечений.

Таким образом, мазохизм является всего лишь результатом совпадения неблагоприятных обстоятельств, с которыми борется Я. В итоге Я решается на вынужденные меры, выбирая меньшее из зол, принимая меры предосторожности, ища гарантии или возможность взять судьбу в свои руки, вступая в закулисные переговоры и записываясь в добровольцы, идя на необычайные действия в надежде на посмертное обожествление. Крах, позор, боль или смерть не являются определенной целью субъекта, они отнюдь не «желанны»: они представляют собой своего рода предусмотренный убыток или же превышение цели. В конце концов причиной их может быть отнюдь не субъект, а неблагоприятное стечение обстоятельств.

В этих теориях мазохизм, представляющий собой всего лишь неверную направленность нормального влечения, всегда служит некой конечной цели. Он является обходным путем на трассе, несчастным случаем в процессе, в котором человек намеревался жить и активно наслаждаться своими объектами. Таким образом, можно сказать, что мазохизма в смысле стремления к неприятному не существует,

488

поскольку его источник находится в его противоположности, а цель, которой он позволяет достичь, выглядит совершенно иначе и подчас оказывается в точности противоположной той, что кажется его непосредственной целью.

Должны ли мы, придерживаясь теории первичного, возникающего из влечения к смерти мазохизма, полностью отбросить те теоретические версии и интерпретации, которые мы только что перечислили? Разумеется, нет: существует вторичный мазохизм; клинический опыт убеждает нас в правильности или правдоподобности всех указанных мотиваций, и даже простое повседневное наблюдение показывает, что причиной катастрофы отнюдь не всегда бывает сам неудачник. Несомненно, что субъект, сколь бы он ни был склонен к мазохизму, почти всегда испытывает также желание быть счастливым, испытать любовь или даже восхищение, утвердиться, защитить себя или даже победить другого, при этом его не уничтожая; верно и то, что до известной степени это ему порой удается. Но это доказывает лишь то, что такое бывает, и не более. То есть исчерпывающая интерпретация пока еще невозможна. Так, появление болезненных переживаний «за» самыми безобидными первертированными инсценировками и самыми незначительными ударами судьбы позволяет предположить, что эти способы поведения содержат защитные меры, а именно технику избегания наихудшего: смерти или кастрации. Но выражают ли эти меры или эта техника сущность мазохизма? Если ответить на этот вопрос утвердительно, мазохизм превращается в средство защиты, и, если его интерпретировать по аналогии со всеми другими подобными способами поведения, он и не окажется ничем иным. В этом смысле Нахт вполне правомерно использует слово «страх» для характеристики болезненных чувств, которые стоят за этим поведением. Здесь мы сталкиваемся с концепцией конфликта, который можно определить как противопоставление субъекта и внешнего мира; человек боится кастрации и смерти как чего-то происходящего вовне, случающегося с нами, а мазохизм с его предположением, что, добровольно навлекая на себя боль, можно избежать наихудшего, превращается в более или менее удачное средство предотвращения этой внешней угрозы.

Однако при самоубийстве или тяжелых заболеваниях мазохистская установка приобретает экстремальный размах, равно как и негативная терапевтическая реакция, удивительная терпимость многих пациентов к упорному возвращению болезненных ощущений и ситуаций. Тут одной защитной реакции для объяснения недостаточно. Возникает гипотеза, что при ослаблении Я имеет место также и инструментальная неспособность направить агрессию вовне и произвести отделение от объекта (см. статью П. Цизе). Все, что психоаналитик обнаруживает в ходе лечения спонтанных проявлений мазохизма (пассивность, подчиненность, чувство вины, женственность, самопожертвование), представляет собой установки, которые были избраны потому, что являются болезненными в моральном или физическом отношении. Неудачно сложившуюся жизнь, трагический исход отношений часто следует рассматривать как желанные для самой жертвы, боявшейся, что все могло оказаться еще хуже. Постоянным элементом этого типа поведения является сладострастное стремление к боли; варьируются лишь корректировки, смягчения, которых добивается Я, и возникающая в результате форма.

Всегда ли речь действительно идет о настоящем удовольствии? Следует повторить, что мазохизм без удовольствия представляется нам невозможным. В эрогенном мазохизме удовольствие обусловлено болью, поскольку эти чувства вступили с нею в ассоциативную связь, относящуюся к тому времени, когда ребенок испытывал удовлетворение от любого сильного впечатления, даже болезненного. Здесь скорее имеет место рядоположенность, нежели взаимодействие. Однако удовлетворение и даже усиление мазохистских желаний должны каким-то образом вызывать удовольствие,

489

подобно тому как усиление и удовлетворение любого другого желания состоят в том, что переживаются вариации напряжения. Этот закон применим и к агрессивным влечениям (как показал Фрейд в работе «Недомогание культуры»).

При особой форме мазохизма, а именно при перверсии, когда удовольствие выступает на передний план, а душевная боль скорее изображается, нежели испы-тывается, важнейшим элементом ситуации и, возможно, даже условием получения удовольствия является стыд подвергнуться обращению, которое тем более унижает, чем оно искусственнее и преднамереннее и чем сильнее оно может заслужить презрение партнера. Это в самом деле может обернуться проблемой, не изменяя, однако, характера мазохизма, в котором моральное или душевное страдание, напротив, является интегрирующей составной частью.

Разумеется, пассивность, сексуальная подчиненность и гомосексуализм не означают мазохизма; быть мазохистом — значит стремится к ним ради стыда, который видится в такого рода отношениях, ради частного или публичного унижения, которое должно за этим последовать. Чтобы осудить себя, человек ассоциирует себя с обществом и Сверх-Я.

Большое значение имеют отношения между мазохистом и его объектом. Во всех клинических случаях мазохизма проявляется действие интроецированного объекта. Этот объект имеет нарциссический характер, даже если он не является просто послушным инструментом, которым порой пользуется мазохист. Приятель, супруг или начальник должны быть строгими и суровыми или же воображаются таковыми; жалобы и обвинения против этих лиц кажутся нам, как и Берглеру, лишь средством скрыть свой мазохизм. Перенос ответственности на безликие силы, несчастье, судьбу при анализе также оказывается методом и способом персонифицировать эти силы в качестве Сверх-Я; они «ресексуализируются» (Фрейд), им приписывается садистский умысел или же они выбираются как раз потому, что садизм и впрямь им свойственен. Часто речь идет о проекции. Рассматривая в целом, мазохизм никогда не ограничивается простым обращением против собственной персоны. Всякий раз мы имеем дело с субъектом, который ранит себя или унижает чем-то, что он сам себе создает, выбирает или терпит. Тем не менее мазохист не был бы мазохистом, если бы видел в дурном обращении лишь средство искупления действительных или мнимых промахов, возможность оправдать свою вину и ненависть к другим, заставить с собой считаться или же избежать таким образом грозящего несчастья.

Учитывая тесную, интимную связь мазохиста с его объектом, связь, в которой он вступает в конфликт со Сверх-Я, Фрейд счел необходимым ввести понятие «мазохизм Я». Иными словами, он говорит о потребности страдать, которую мазохист может отчасти отрицать, ссылаясь на свою вину; но именно как мазохист он никогда не сводит счеты, поскольку не может подвергнуть себя наказанию, не насладившись или по крайней мере не удовлетворив свое влечение.

Мазохизм, как мы его только что определили, вполне типичен для концепции, которую не удается полностью сформулировать терминологически, поскольку она не проявляется в чистом виде ни во внутреннем опыте, ни при наблюдении, но всегда остается многозначной. Этим объясняется многообразие внешних функций, которыми с определенным правом можно наделить данный тип поведения: «Я буду страдать, но я наслаждаюсь этим; я буду наказан, подвергнусь избиению, однако перенесенные удары освободят меня и оправдают; я хочу, чтобы меня унизили, но это сделает меня важным; я хочу, чтобы меня кастрировали, но разыгранная кастрация защитит меня от настоящей; я хочу быть жертвой, но в конечном счете я и есть палач». Все это отнюдь не позволяет сделать вывод, что мазохист стремится лишь к наслаждению, славе, безопасности или сохранению интегрированности своего тела и разрушению других.

490

^ ИДЕНТИЧНОСТЬ И МАЗОХИЗМ

Если Фрейд и следующее за ним поколение ввели понятия экономического равновесия мазохизма, то третьему поколению в поисках идентичности пришлось определять данную проблематику с учетом этого нового подхода.

Многие авторы занимались процессом конституирования Я или Самости — тем, что Ракамьер называет «personnation» (становлением личности), при этом Самость для него есть «данный опыт, чувство себя, интегративное как функция Я, благодаря которой человек способен воспринимать себя в качестве индивидуального единства, дифференцированного, уникального, реального и устойчивого» (Racamier 1963, 527). Таким образом идентичность смешивается с первым субъективным ощущением себя, а также с результатом приведения в действие функции Самости. Эта функция Самости должна обеспечивать «равновесие между нарциссическими и либидинозными катексисами».

В начале своего развития ребенок сразу попадает в психосоматическую иерархию диады мать—дитя, позднее речь идет о семейной, а еще позже о социальной иерархии; при этом, однако, «несмотря на родительскую генетику и моторную спонтанность», нельзя игнорировать значение, «которое независимо от вскармливания имеет раннее влияние родителей». Это также связанно с ролью «антинарциссизма» по Паше (Pasche 1964, 228), «присущей субъекту тенденцией в буквальном смысле слова отделяться от самого себя, отрешаться от собственного либидо ради того, что находится вовне», тенденцией, которую следует отличать от садистской тенденции, проявляемой субъектом в агрессивности по отношению к чему-то вторичному по сравнению с собой. То есть «указывает любви путь вовне не один лишь страх (Фрейд)... И не только наличие внешней питающей среды (Balint 1938), и не только стремление к объекту как таковому (Bowlby 1958) служат основанием для развития любви» (Pasche 1964, 228— 229). В конечном счете мазохизм не состоит лишь из агрессивности, обогащенной нарциссическим либидо (агрессивности, обращенной вовнутрь) вследствие интерна-лизации объектов, против которых была направлена первоначальная агрессия; к этому причастен и антинарциссизм. «Органическая» подчиненность матери смягчает установку ребенка, «который в присутствии взрослого или старшего ребенка очарован им,..», ребенка, «который находится вне себя и полностью сосредоточивается на объекте»; это «первичное восхищение., есть начало процесса, который завершается первичной мегаломаниакальной* идентификацией» (Pasche 1964, 237). Эта идентификация со всемогуществом матери была подробно описана еще Ференци.

Как мы видели, первичный мазохизм запечатляется в теле: что касается формирования идентичности и роли нарциссизма (а также антинарциссизма), равно как и либидинозного катексиса, надо напомнить о том, что еще Фрейд отметил, что мать проявляет больше любви к своему ребенку мужского пола (1914); из этого следует, что интенсивность материнского катексиса различна и зависит от пола ребенка, на что указывают Брауншвейг и Файн. Эти авторы также предполагают, что «отец в принципе оказывает меньшее давление на мать девочки, нежели на мать мальчика, тем самым она (мать) вскоре вновь становится его женой»; таким образом, «...мать девочки менее склонна к тому, чтобы оберегать и защищать свою дочь». Отсюда мы приходим к «относительной хрупкости первичного нарциссизма., у девочек». Первичный аутоэротизм оставляет «амнестическии след, постепенное развитие которого... может привести к появлению эрогенного мазохизма» (Braunschweig, Fain 1971, 96—97). Роль отца важна при построении объектных отношений девочки, поскольку «...хороший отец, отвечая на потребности своей дочери, очень рано начинает готовить ей нарциссическое убежище, которое покрывает изъяны материнского...» (там же, 208).

491

Согласно Винникотту, «необходимо, чтобы мать могла вынести ненависть к своему ребенку, ничего не предпринимая против этого. Если из страха, как бы чего не натворить, она не решается ненавидеть причиняющего ей боль ребенка, то находит себе прибежище в мазохизме — здесь истоки ошибочной теории природного мазохизма женщины» (Winnicott 1947).

Касаясь первичной идентификации мальчика, которую мы описывали выше в связи с «первичным восхищением», Фрейд (1923) говорит о прямой и непосредственной идентификации с отцом, которая происходит до всякого объектного ка-тексиса. Это позволило К. Штейну (Stein 1971) определить отца как «изначально данное».

Качество идентичности человека, несомненно, зависит от этих его идентификаций; раннее нарушение идентификации с родителями, прежде всего с родителем того же пола, способно исказить чувство идентичности, как это особенно наглядно проявляется при гомосексуализме.

В соответствии с мыслями Фрейда зададим себе вопрос: учитывая феномен запечатления (в бихевиористском понимании), который отражается как на дуальном поведении, так и на «цензуре возлюбленного» (Braunschweig, Fain 1971), не будет ли формирование ребенка определяться идентификационными процессами в различной степени? Кроме того, основным элементом, влияющим на установку родителей на разных уровнях, по-видимому, является склонность к пассивности или активности.

Балинт описывает процесс, который может завершиться «базальным расстройством»: «Чрезвычайно примитивное и своеобразное отношение к объекту... отношение между двумя людьми, в которых принимается в расчет только один партнер... а другой хотя и воспринимается, но играет роль лишь постольку, поскольку исполняет желания первого или же, напротив, намеренно отказывает ему в удовлетворении» (Balint 1968).

Фрустрация путем ограничения активности на уровне примитивной моторики более, чем любой другой вид фрустрации, способствует формированию идентичности, поскольку именно благодаря ей первичный мазохизм возникает очень рано. Происходит своего рода разрядка, не приводящая при этом к разрушению. Фрустрация оттягивает агрессию на себя, но, если объект представляется слишком ценным или желанным, проявления агрессии меняют свое направление, чтобы не навредить «партнеру» . Мазохизм развивается как элемент агрессии в том случае, если в подходящий момент окружение не предоставляет даже минимальных возможностей удовлетворения, необходимого аутоэротизму (Freud; Braunschweig, Fain 1971).

Винникотт (Winnicott 1950) показывает, что следствием такой фрустрации является расщепление агрессивного влечения. Безвредная его часть направляется на объект фрустрации, тогда как другая нападает на «хорошие» объекты и вызывает чувство вины. Предыстория этого второго агрессивного элемента (случайного разрушителя, как называет его Винникотт) прослеживается в самом примитивном инстинкте, в моторике: «Аутентичная потребность маленького ребенка во фрустрации, без сомнения, объясняется реальными обстоятельствами, ведь, если бы существовало полное и беспрепятственное удовлетворение влечений, осталось бы неудовлетворенным то влечение, которое проистекает из собственной моторики» (Riviere 1936, цит. по: Winnicott 1950). Чем же является для Винникотта этот «случайный разрушитель» ? Он полагает, что «разрушение только тогда подпадает под ответственность Я, когда его интеграция и организация достаточно укрепились, чтобы стало возможным возникновение гнева и, как следствие, страха перед возмездием». Таким образом, можно сказать, что «первоначальное либидинозное влечение (Оно) является разрушительным, хотя разрушение и не является целью ребенка».

492

Каким же представляется изменение идентичности с точки зрения мазохизма? Если придерживаться взглядов Винникотта, то фантазии, которые навязываются маленькому ребенку «осаждающими» его объектами, могут повлечь за собой отказ от самого себя и собственной спонтанности. Винникотт излагает свою позицию, рассматривая «тему агрессивного поведения и агрессивного влечения, которые невозможно исследовать по отдельности», на различных этапах развития. В том аспекте, который нас сейчас интересует, а именно в аспекте индивиду-ации и формирования идентичности, подчеркнем, что при интеграции возникает «способность чувствовать себя виновным». Это соответствует «депрессивной позиции», описанной Мелани Кляин. На следующей стадии, стадии «тотальной личности» , с возникновением межчеловеческих отношений и ситуации треугольника эдипова комплекса «чувство личной виновности в сочетании с агрессивностью» открывает возможность включиться в наш социум. При этом мазохизм обладает чрезвычайно ранними корнями, поскольку «многие вещи начинаются с первого же сосания груди», на стадии «доинтеграции». Присущий каждому ребенку инстинктивный опыт охватывает определенный «процент моторики»; остаток же может быть использован иначе: «Здесь заключена причина весьма значительных индивидуальных различий в обращении с собственной агрессивностью. Здесь обнаруживается также источник определенного рода мазохизма». Винникотт описывает три схемы, согласно которым моторика может оказывать воздействие на процесс индивидуализации на ранних его этапах: «В одном случае благодаря моторике постоянно исследуется и заново открывается окружение»; новая индивидуальность развивается из своего собственного ядра. Во второй схеме окружающая среда давит на младенца; моторика воспринимается как средство, с помощью которого можно отреагировать на этот натиск. Наконец, в третьей схеме ситуация является экстремальной, состояние первичного нарциссизма не приводит к развитию подлинной индивидуальности: «Индивидуальность развивается скорее как разрастание скорлупы, нежели ядра, как продолжение вторгающегося внешнего мира.. Индивид существует тогда лишь благодаря тому, что остается необнаруженным». Мы имеем дело с «ложной Самостью» — в этом состоит одно из основных положений теории Винникотта (см. статью М. Хана в т. III). Если первая схема не действует, то не может произойти первичного «слияния» части потенциала моторики с либидинозным потенциалом; вторичное же, более позднее «слияние» в результате эротизации агрессивных элементов является источником садистских наклонностей, которые могут превратиться в мазохизм: индивид только тогда ощущает себя действенным, когда является жестоким и разрушительным. У здорового индивида садизм подразумевает «удавшееся слияние»; это «слияние» отсутствует, когда механизм развивается напрямую из реактивной агрессивности. Удивительным примером роли мазохизма в формировании идентичности через отказ субъекта от аутентичного ядра своей личности является случай, когда единственная для этого субъекта возможность существования в окружении, воспринимаемом им как «недостаточно хорошее», состоит в бегстве к ложной Самости. В этом навязанном извне образовании ложной Самости как единственного осознанного восприятия себя «влечения переживаются лишь как реакции» таким образом, что наряду с либидинозной жизнью, которая больше не воспринимается как реальная, возникает реактивная, чисто агрессивная жизнь, зависящая от постоянного присутствия противника. Этого противника приходится искать в принудительном порядке. Согласно Винникотту, в экстремальных случаях агрессивность уже «не имеет корней в личном влечении, которое проявляет свою мотивацию в спонтанности Я».

493

Винникотт разбирает особое значение ранней фрустрации и ту путаницу, «которая может произойти из применения термина "агрессивность", когда подразумевается "спонтанность". Если импульсивное движение наталкивается на сопротивление, оно распространяется вовне и становится агрессивным... Эта импульсивность и развивающаяся из нее агрессивность приводят к тому, что ребенок нуждается во внешнем объекте, который является не только объектом, приносящим удовлетворение».

Эта связь с объектом вместе с интегрированным представлением о собственном теле — основой идентичности (по Гринэйкр) — создают вместе с функциями мазохизма сексуальную идентичность. Один из основных элементов этой идентичности обеспечивается интеграцией бисексуальности; Фрейд (1905) всегда подчеркивал важность этого концепта, отмечая, что трудно представить себе эквиваленты для пары мужское—женское на различных смысловых уровнях — биологическом, психологическом или социологическом.

Дж. Макдугалл (McDougall 1964) подчеркивает, что гомосексуалист потерпел неудачу в интеграции своей бисексуальности. Она исследует отношение к объекту в случае женской гомосексуальности и выдвигает гипотезу о «некоторой недостаточной душевной интимности и коммуникации между матерью и ребенком...». Нар-циссический катексис тела (и в совокупности Я) остается слабым (см. также статью Ч. Сокаридеса). На ранних этапах индивидуализации ребенок, по-видимому, наталкивается на определенные трудности. Макдугалл утверждает, что «идентичность субъекта остается уязвимой», и предлагает рассматривать гомосексуальную связь как «попытку избежать симбиотической и опасной идентификации с матерью и сохранить интроецированный образ отца..». На уровне первичного мазохизма связь с матерью не может предоставить стабильной основы для интеграции агрессивных и либидинозных влечений ребенка. Для иллюстрации Макдугалл приводит соматические проявления у многих пациенток, у которых страх перестать владеть «не только тем, что относится к телесным отверстиям, но даже к самим границам тела, позволяет заподозрить, что за фантазиями об утрате таится боязнь утратить интроецированного отца, регрессировать в практически недифференцированное состояние, в котором лишь присутствие матери устанавливает различие между Самостью и внешним миром».

Отказ от образа себя, отрицание своей реальности, как, например, в транссексуализме, предполагают особую организацию структуры Я и связаны с архаическими механизмами проекции. Углубленное психоаналитическое исследование, прежде всего в области симбиотических, дообъектных отношений, привело к возникновению нового подхода в теории, специфическая ориентация которого проявляется, например, в новой интерпретации случая Шребера с переносом акцента с неосознанного гомосексуального влечения к отцу на архаическую и опасную связь с образом матери. Отец Шребера не справился с задачей вывести сына из изначальной фузионной привязанности к матери, он попросту отделил его от матери и слишком рано научил искусству отречения. «Запретная и страстно желанная нарциссическая идентификация с матерью, и без того внушающая сильнейший страх человеку, стала тем самым невыносимо опасной» (White, цит. по: Racamier, Chasseguet-Smirgel 1966).

Раздувание роли отца не может не оказать влияния на мазохизм и его место в патологическом развитии. Так, в «социальной реальности» возникают новые патологические формы, которые требуют нового осмысления с точки зрения раздувания роли отца и особого, описанного выше симбиотического переживания. Вспомним здесь о таких патологических формах, которые связаны с нарушениями идентичности при наркомании, непредвиденными самоубийствами в подростковом возрасте или некоторыми новыми формами делинквентного поведения (изображенными, к примеру, в фильме «Заводной апельсин»).

494

Следовательно, сегодня мы сталкиваемся с той социальной реальностью, в которой психология изменила образ нашей жизни и которая дает новый толчок развитию психоаналитической мысли. За исключением ранних механизмов развития, в понимание которых был внесен значительный вклад со времен Фрейда, «психоанализ мог сказать лишь немногое по поводу того, каким образом, исходя из социальной организации, осуществляется или нарушается синтез Я» (Erikson 1950). Эриксон, не ставя под сомнение роль «сексуальной этиологии в рамках психических нарушений», полагает, что изучение идентичности становится такой же важной проблемой, какой была сексуальность в эпоху Фрейда. Изменяющаяся социальная реальность вместе с «душевной реальностью», которая не ограничивается одной только «реальностью желаний», но включает также и «реальность тела как местонахождения потребностей» (Green 1971), модифицирует интроецированное значение матери для ребенка. Так, например, изменяется значение образа фаллической женщины. Вскармливание практически рке не является вопросом жизни и смерти. Это изменяет отношение к телу матери. Интроецированное значение материнского тела, безусловно, необходимо для достижения идентичности. Оно проявляется на более поздней стадии сексуального развития, когда, например, происходит переход «от матери к возлюбленной» (Braunschweig, Fain 1971). Здесь, на мой взгляд, можно увидеть изменение идентификаций, а в некоторых случаях их искажение. Эта фаза развития осложняется еще и тем, что отец все чаще берет на себя функции материнской заботы. Сможет ли отрочество — второй шанс — помочь разрешению этого конфликта, когда групповой идеал нацелен на уравнивание ролей?

Поэтому мы задаемся вопросом: будет ли мазохизм и в дальнейшем играть существенную роль в построении идентичности? Де Мюзан отмечает в связи с одним случаем мазохистской перверсии: «Когда не может произойти полноценного отделения Я от других, дальнейшее сдерживание деструктивности становится функциональной необходимостью [чтобы не разрушить любимый объект. — Ж.-М. А., Ф. П.]... В силу своего стихийного и бурного характера каждый натиск влечения угрожает идентичности мазохиста и регрессивным образом мобилизует его деструктивные тенденции... в смысле новых усилий по ограничению Я... Поскольку деструктивная тенденция, раскалывающая изначальное единство, в котором субъект и объект почти или вовсе неразличимы, является не изолированным первичным влечением, а смешением либидо со стремлением к сепарации, которое служит отграничению каждого и тем самым вносит свой вклад в индивидуацию» (De M'Uzan 1972, 41; о роли агрессивного влечения в сепарации см. также в статье П. Цизе).

Итак, что связывает мазохизм с идентичностью? Если рассмотреть педагогический оптимизм «Политического» у Мендела (Mendel 1968) и решение, которое он предлагает в ситуации «кризиса авторитета» и к которому пришел также Ми-черлих (Mitscherlich 1969), исследовавший «безотцовское общество», наша постановка вопроса несомненно затронет эдипов комплекс.

Устанавливая различие полов и поколений, человек возводит фундамент своей идентичности, то есть составной части эдипова комплекса (см. статьи А. Холдера и Г. Штольце). Акцептированная отныне идентичность, даже если она располагается в «поле иллюзии» (ложное Я по Винникотту) и представляет с собой заблуждение, разделяемое также и другими (АГЬу 1972), все же институционализирует прочную структуру Я. Тем не менее мы присоединяемся к фрейдовскому пессимизму, полагая, что без первичного мазохизма и эдипова комплекса симулированная идентичность превратилась бы в смертоносный фетиш, предназначенный для того, чтобы утаить от Я его крах, а именно воспрепятствовать отношениям с другими. Эта ложная идентичность возникает из постоянных тщетных попыток (навязчивого повторения) избежать смешения с идеалом толпы, одиночества в перверсии или растворения в безымянных отражениях нарциссических зеркал.

495

1 К вопросу об идентичности мы хотели бы здесь процитировать А. Лаланда (Lalande A. «Vocabulaire technique et critique de la philiso-phie» 1972):

«Идентичный: от idem — тот же, то же. Одно из основных понятий мышления, потому не подлежащее дальнейшему определению» .

Идентичность относится одновременно к тому, что является единственным в своем роде, как бы по-разному оно ни воспринималось, мыслилось или называлось, а в индивиде это

то, что остается «тем же самым» в различные периоды его существования.

Понятие Самости, порождаемое идентичностью, оставляет две возможности, а именно в концепции единства или противоположности: «я идентичен с другим» или «я идентичен с самим собой в континууме существования». •

В рамках дальнейшего изучения построения идентичности субъекта в меняющемся мире мы обращаемся в этой работе к собственной функции мазохизма (J. M. Alby: «L'identite», Payot, Paris).

ЛИТЕРАТУРА

Alby, J. M.: Quelles reflexions sur la frustration dans la

cure psychanalytique. Доклад, прочитанный в

Парижском психоаналитическим обществе 20

мая 1969 года. Interpretation, 4,1970, 31-35 Вак, R. С: Masochism in paranoia. Psychoanal. Q., 15,

1946,285-301 Balint, M.: Primary Love and Psychoanalytic technique

(1938). London 1965

The Basic Fault. Therapeutic Aspects of Regression.

London: Tavistock 1968 Bergler, E.: The Basic Neurosis. New York: Grune &

Stratton 1949 Bonaparte, M.: Passivite, masochisme et feminite. Rev.

fr. Psychanal., 8,1935, 208-216

La sexualite de la femme (1949). Paris: Presses

Universitaires de France 1957 Bourdier, P.: Aspects du peisimisme freudien. Rev. fr.

Psychanal., 34,1970,207-231 Bowlby, J.: The Nature of the Child's Tie to his Mother.

Int. J. Psa., 39,1958, 350-373 Braunschweig, D., Fain, M.: Eros et Anteros. Paris: Payot

1971 Deutsch, H.: The significance of masochism in the mental

life of women. Int. J. Psa., 2,1930, 48-60

Psychology of women. New York: Grune & Stratton

1944 Erikson, E. H.: Childhood and Society. New York:

Norton 1950 Fain, M.: Analyse du masochisme inadapte. Rev. fr.

Psychanal., 32,1968,145-149 Fenichel, O.: The Clinical Aspect of the Need for

Punishment (1925). B: CoUected Papers of O. Fenichel.

New York: Norton 1953, 71-92

Psychoanalytische spezielle Neurosenlehre. Wien:

Intern. Psychoanal. Verlag 1931 Ferenczi, S.: Das Problem der Unlustbejahung (1926)

(Fortschritte in der Erkenntnis des Wirklichkeitssinnes).

B: S. Ferenczi, Schriften zur Psychoanalyse. II.

Frankfurt/M.: Fischer 1972

Finkelstein, J.: A propos de quelques conduites maso-chiques. Доклад, прочитанный в Парижском психоаналитическим обществе 21 июня I960 года. Rev. fr. Psychanal., 26,1962, 67-86

Freud, S.: Drei Abhandlungen zur Sexualtheorie (1905). G. W. V

Psychoanalytische Bemerkungen über einen autobiographisch beschriebenen Fall von Paranoia (Dementia paranoides) (1911). G. W. VIII Zur Einführung des Narzißmus (1914). G. W X Triebe und Triebschicksale (1915). G. W X Trauer und Melancholie (1917). G. W. X Ein Kind wird geschlagen (1919). G. W. XII Jenseits des Lustprinzps (1920). G. W XIII Das Ich und das Es (1923). G. W. XIII Das ökonomische Problem des Masochismus (1924). G. W. XIII

Hemmung, Symptom und Angst (1926). G. W XIV Das Unbehagen in der Kultur (1930). G. W XIV Die endliche und die unendliche Analyse (1937). G. W. XVI

Green, A.: Le narcissisme primaire. L'Inconscient. 1967, 1,127-157; II, 89-116

La projection. De l'ldentification projective au projet. Rev. fr. Psychanal., 35,1971, 936-960

Greenacre, Ph.: Trauma, Growth and Personality. London: Hogarth 1953

Certain Relationships between Fetishism and the Faulty Development of the Body Image. Psychoanal. Study of the Child, I, New York: Int. Univ. Press 1953, 79-98

Grunberger, В.: Esquisse d'une theorie psychanalytique du masochisme. Rev. fr. Psychanal., 18,1954,193-214

Klein, M., Riviere, J.: Love, Hate and Reparation. London: Hogarth 1937

Loewenstein R. M.: L'origine du masochisme et la theorie des instincts. Rev. fr. Psychanal., 10,1938,293-321 Psychoanalytic Theory of Masochism. J. Am. Psychoanal. Ass., 5,1957,197-234

496

Luquet, P.: Les identifications precoces dans la struc-turation et la restructuration du moi (XXII Конгресс романоязычных психоаналитиков, Париж 1961): Rev. ft. Psychanal., 26,1962,117-309 Luquet-Parat, C.-J.: La place du mouvement masochiste dans 1'evolution de la femme. Rev. fr. Psychanal., 13, 1959,305-336

Le changement d'objet. B: J. Chasscguet-Smirgel et al.: Recherches psychanalytiques nouvelles sur la sexualite feminine. Paris: Payot 1964

McDougall, J.: Considerations sur la relation d'objet dans

l'homosexualite feminine. B: J. Chasseguet-Smirgel et

al.: Recherches psychanalytiques nouvelles sur la

sexualite feminine. Paris: Payot 1964

Mendel, G.: La revoke contre le pere. Une introduction

ä la sociopsychanalyse. Paris: Payot 1968 Mitscherlich, A.: Auf dem Weg zur vaterlosen Gesellschaft. Ideen zur Sozialpsychologie (1969). München: Piper 1970

M'Uzan, M. de: Le meme et l'identique. Intervention au colloque de la Societe psychanalytique de Paris; la compulsion de repetition (1969). Rev. fr. Psychanal., 34,1970,441-451

Un cas de masochisme pervers. Esquisse d'une theorie. B: La sexualite perverse. Paris: Payot 1972,13^7 Nacht, S.: Le masochisme (1938). Paris: Payot 1965 Essai sur la peur. B: S. Nacht: La presence du psychanalyste. Paris: Presses Universitaires de France 1963,7-25

De l'importance du masochisme primaire organique comme condition traumatisante pre-oedipienne (1954). B: S. Nacht: La presence du psychanalyste. Paris: Presses Universitaires de France 1963, 44-51 Nunberg, H.: Principles of Psychoanalysis. Their Application to the Neuroses. New York: Int. Univ. Press 1955

Odier, Ch.: Contribution ä l'etude du surmoi et du phenomene moral. Rev. fr. Psychanal., 1,1927, 24—73

L'angoisse et la pensee magique. Paris: Delachaux et Niestle 1948

Pasche, F.: L'angoisse et la theorie freudienne des instincts (1953). B: F. Pasche: A partir de Freud. Paris: Payot 1969,21-51

Autor de quelques propositions freudiennes contestees (1956). B: F. Pasche: A partir de Freud. Paris: Payot 1969,79-94

Reactions pathologiques ä la realite (1956). B: F. Pasche: A partir de Freud. Paris: Payot 1969,115-128 Regression, perversion, nevrose (1956). B: F. Pasche: A partir de Freud. Paris: Payot 1969, 95-114 L'anti-narcissisme (1964). B: F. Pasche: A partir de Freud. Paris: Payot 19%9, 227-242 Racamier, P. C: Le moi, le soi, la personne et la psychose. Essai sur la personnation. Evol. Psychiatr., 28, 1963, 525-553

Racamier, P. C, Chasseguet-Smirgel, J.: La Paranoia. Aspects psychanalytiqes. Rev. fr. Psychanal., 30,1966, 1-145

Radö, S.: Fear of castration in women. Psychoanal. Q., 2,. 1933,425-475

The psychoanalysis of pharmacothymia. Psychoanal. Q., 2,1933,1-23

Reich, W.: Der masochistische Charakter. В: W. Reich: Charakteranalyse. Köln: Kiepenheuer & Witsch 1971, 242-286 Reik, Т.: Masochism in modern man. New York, Toronto:

Farrar & Rinehart 1949

Stein, C: L'enfant imaginaire. Paris: Denoel 1971 Weiss, E.: Todestrieb und Masochismus. Imago, 21,1935,

393-411

Winnicott, D. W: Hate in the Counter-Transference. Int. J. Psa., 30,1947 и в: Collected Papers. New York: Basic Books 1958

Aggression in Relation to Emotional Development (1950). B: Collected Papers. New York: Basic Books 1958

497




Скачать 327,13 Kb.
оставить комментарий
Дата26.09.2011
Размер327,13 Kb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

Рейтинг@Mail.ru
наверх