Шесть лекций, прочитанных в Штутгарте с 27 декабря 1910 г по 1 января 1911 г. Ga 126 icon

Шесть лекций, прочитанных в Штутгарте с 27 декабря 1910 г по 1 января 1911 г. Ga 126


Смотрите также:
Тринадцать лекций, прочитанных в Берлине, Мюнхене...
Пятнадцать лекций, прочитанных в Арнгейме, Торки, Лондоне, Берне, Цюрихе...
Шесть лекций, прочитанных в Лейпциге с 28 декабря 1913 по 2 января 1914 года Библиотечный №149...
Шесть лекций, прочитанных в Дорнахе с 4 по 13 января 1924 года...
Восемь лекций, прочитанных в Берлине и Дорнахе между 12 декабря 1911 года и 26 июля 1914 года...
Восемь лекций, прочитанных в Дорнахе с 28 декабря 1914 г по 4 января 1915 г...
Шестнадцать лекций...
Цикл из восьми лекций, прочитанных в Праге 20-28 марта 1911 года ga 128...
Двадцать лекций, прочитанных в Берлине между 23 мая 1904 года и 2 января 1906 года содержание...
Шесть лекций, прочитанных в Вене с 9-го по 14-е апреля 1914 года Цикл 32-й...
Публичных лекций...
Всероссийский съезд учителей химии...



Загрузка...
страницы:   1   2   3   4   5   6   7   8
скачать
Рудольф Штейнер

ОККУЛЬТНАЯ ИСТОРИЯ

События и Лица Мировой Истории в Свете Духовной Науки

Шесть лекций, прочитанных в Штутгарте с 27 декабря 1910 г. по 1 января 1911 г.

GA 126


Лекция первая

Штутгарт, 27 декабря 1910 г.

Мои дорогие друзья!

В духовной науке истина и познание делаются тем труднее, чем глубже мы проникаем от общего к отдельным конкретным вещам. Вы уже могли это заметить, когда в отдельных рабочих группах дела­лись попытки говорить об истории подробнее, напри­мер, о перевоплощениях великого вождя персидской религии Заратустры, когда говорилось о связи За­ратустры с Моисеем, с Гермесом, а также с Иисусом Назареем. Также и по другим случаям уже затра­гивались конкретные исторические вопросы. Ког­да от великих истин о пронизании мира духовным, от великих мировых законов доходишь до духовной природы отдельной индивидуальности, отдельной личности, то от вещей, необычайность которых еще сравнительно легко принимает человеческое сердце, переходишь в области, исполненные этим необычай­ным. И перед этой пропастью - между частными и общими истинами - недостаточно подготовленных людей настигает обыкновенно недоверие.

Так вот, в этих лекциях, посвященных оккульт­ной истории, где речь будет идти об исторических фактах и исторических лицах в свете духовной на­уки, в лекциях, к которым сегодняшняя лекция дол­жна служить своего рода введением, я должен буду сказать вам много необычного. Вы услышите много своеобразного, так что придется рассчитывать на ва­шу добрую волю, ту добрую волю, которая проработа­на всем тем из духовнонаучных познаний, что в ходе лет прошло через ваши души. Ибо ведь это и есть са­мый прекрасный, самый значительный плод спири­туального мировоззрения, потому что как бы сложно, как бы детально ни было разработано знание, кото­рое мы приобретаем, в конце концов мы все-таки имеем перед собою не сумму догм, но в нас самих, в наших сердцах, в наших душах мы обладаем через этот духовнонаучный подход тем, что поднимает нас над той точкой зрения, которую мы можем приобре­сти каким бы то ни было другим рассмотрением мира. Не догмы, не наставления, не голое знание получаем мы, но через наше познание мы становимся другими людьми. В известном отношении, для таких разделов духовной науки, как те, которые мы теперь будем рассматривать, нужно душевное понимание, не ин­теллектуальное, но душевное понимание, которое, вероятно, во многих местах должно быть склонно выслушивать и принимать намеки, которые стали бы грубыми, если очерчивать их слишком резкими контурами. Я хотел бы вызвать у вас, мои дорогие друзья, представление, что во всем историческом про­цессе развития человечества, на протяжении всех тысячелетий, вплоть до наших дней, позади всего че­ловеческого развития и человеческой деятельности стоят в качестве руководителей, в качестве водите­лей духовные существа, духовные индивидуальнос­ти и что в отношении величайших, важнейших фак­тов исторического процесса тот или другой человек со всей его душой, со всем его существом является подобным орудию стоящих позади него планомерно действующих индивидуальностей. Но если мы хотим понять удивительные и таинственные связи между более ранним и более поздним в историческом раз­витии, мы должны усвоить целый ряд понятий, которых не имеешь в обыденной жизни.

Если вы вспомните о том многом, что говори­лось в эти годы, то в вашей душе может возникнуть представление, что в древние времена и даже еще во времена послеатлантического культурного раз­вития, - если только мы вернемся на несколько тысячелетий назад во времена, предшествующие на­шему, называемому обыкновенно историческим, времени, - люди имели более или менее аномаль­ные ясновидческие состояния; что между тем, что сегодня мы называем трезвым, ограниченным толь­ко физическим миром бодрствованием, и бессо­знательным состоянием сна с его сомнительным царством сновидений находилась область сознания, через которую человек погружался в духовную, спиритуальную реальность. И то, что учеными гос­подами, которые выдумывают столько мифов и ле­генд в науке, изображается теперь как народная по­этическая фантазия, в действительности, мы знаем, сводится к древнему ясновидению, к ясновидческим состояниям человеческой души, которая в те вре­мена видела происходящее позади физического бы­тия и выразила так увиденное в образах мифов, а также сказок и легенд. Так что действительно, ког­да мы имеем перед собой древние, причем подлин­но древние мифы, сказки и сказания, мы можем най­ти в них больше знания, мудрости и правды, чем в нашей нынешней абстрактной учености и науке.

Таким образом, когда мы обращаем наш взор к очень древним временам, мы обращаем его, так сказать, на человека ясновидящего. И мы знаем, как это ясновидение убывает все более и более у раз­личных народов в разные времена. Сегодня, в лек­ции на праздновании Рождества1, я даже обращал внимание на то, что в Европе сравнительно еще очень поздно существовали в самом широком диа­пазоне остатки древнего ясновидения. Угасание ясновидения и появление сознания, ограниченно­го только физическим планом, совершается у раз­личных народов в разные времена.

Вы можете теперь представить себе, что в куль­турные эпохи, последовавшие за великой атланти­ческой катастрофой, - в древнеиндийской, древне-персидской, египетско-халдейской, греко-латинской и в нашей культурной эпохе, - люди самым различ­ным образом должны были действовать на арене мировой истории, так как они различным образом были связаны с духовным миром. Когда мы возвра­щаемся к персидской, и даже еще к египетско-хал­дейской эпохе, тогда то, что человек чувствовал, переживал в своей душе, достигало, так сказать, ду­ховных миров, и духовные силы работали в его душе. То, что было тогда живой связью человеческой души с духовными мирами, прекращается, по существу, лишь в четвертом, греко-латинском периоде и совер­шенно пропадает только в наше время. Для внешней истории в наше время оно существует только там, где средствами, сегодня доступными человеку, созна­тельно ищется опять связь между тем, что живет в человеческой душе, и духовными и спиритуальны­ми мирами. Итак, в древние времена, когда человек взирал в свою душу, эта душа таила в себе не только то, чему она научилась от физического мира, что она передумала по поводу вещей физического мира, но в ней жило непосредственно то, что мы описывали, например, как возвышающиеся над человеком в ду­ховных мирах духовные иерархии. Это действовало через орудие человеческой души вниз на физический план, и люди знали, что они связаны с индивидуаль­ностями этих высших иерархий. Когда мы обраща­емся назад, хотя бы еще к египетско-халдейской эпо­хе, - конечно, мы должны брать здесь более древние периоды, - то мы видим там людей, являющихся историческими лицами, но мы не понимаем их, если считаем их историческими лицами в современном смысле слова.

Когда мы говорим сегодня об исторических ли­цах, мы, будучи людьми материалистической эпо­хи, убеждены в том, что тут в ходе истории действу­ют только импульсы и намерения данных лиц. В сущности, так еще мы можем понимать людей только трех последних тысячелетий, то есть, пожа­луй, еще людей того тысячелетия, которое заканчи­вается рождением Христа Иисуса, и затем людей первого и второго христианского тысячелетий, в котором мы и находимся сами. Платон, Сократ, может быть также Фалес и Перикл, - это люди, ко­торых можно еще, пожалуй, понимать как похожих на нас. Но если идти дальше назад, то эта возмож­ность понимать людей прекращается, если понимать их только по аналогии с людьми настоящего време­ни. Так нельзя понимать уже, скажем, египетского Гермеса, великого учителя египетской культуры, нельзя понимать Заратустру и никогда - Моисея. Когда мы выходим за пределы тысячелетия, пред­шествующего христианскому летоисчислению, то мы должны уже считаться с тем, что повсюду, где мы имеем дело с историческими личностями, позади них стоят более высокие индивидуальности, более высокие иерархии; человеческие личности как бы одержимы ими, конечно, в лучшем смысле слова. И тут открывается своеобразное явление, без знания которого мы не можем понять ход истори­ческого развития.

Мы различаем до нашего времени пять эпох. Мы имеем индийскую - первую послеатлантическую культурную эпоху, простирающуюся далеко вглубь тысячелетий; мы имеем вторую - древнеперсид­скую, третью - египетско-халдейскую, четвертую -греко-латинскую и пятую - нашу собственную эпоху. Уже, идя назад от характера греко-латинской эпохи к египетскому, мы должны изменить подход к истории, так что вместо чисто человеческого под­хода, который, пожалуй, может еще нам служить по отношению к фигурам греческого мира вплоть до героической эпохи2, мы должны применить дру­гой масштаб; позади отдельных личностей мы нач­нем искать духовные силы, которые представляют собой сверхличное и которые действуют через лич­ности людей как через свои орудия. На эти духов­ные индивидуальности должны мы при этом напра­вить взгляд нашей души, так что, действительно, мы можем видеть человека, который стоит на физи­ческом плане, а позади него действует существо из высших иерархий, которое как бы сзади держит этого человека и ставит его на место, на котором он должен стоять в развитии человечества.

С этой точки зрения достаточно интересно уже выяснить соотношения между действительно важ­ными событиями, исторически определяющими событиями египетско-халдейской и греко-латин­ской эпох. Эти две культурные эпохи следуют одна за другой, и мы пойдем сначала, скажем, до 2800, 3200, 3500 годов до нашего летоисчисления, что сравни­тельно совсем не так и далеко. Тем не менее, - это об­наруживает теперь уже и старая история, - мы не понимаем, что тогда происходило; мы поймем это, только если увидим позади исторических лиц более высокие индивидуальности. Но затем оказывается, что в четвертом, в греко-латинском периоде, мы име­ем как бы повторение всех тех важных вещей, кото­рые происходили в третьем периоде. Это похоже на то, как если бы то, что объяснимо высшими зако­нами для предшествующего периода, становится объяснимым законами физического мира для после­дующего; как если бы оно опустилось на одну сту­пень, ниже огрубело, стало более физическим - перед нами обнаруживается род отражения в физическом мире великих событий предшествовавших периодов. Я хочу дать сегодня введение и потому укажу, как в одном значительном мифе дан нам один из самых важных фактов египетско-халдейской эпохи и как затем это событие отражается в греко-латинской эпохе, но ступенью ниже. Я хочу сопос­тавить два параллельных факта, которые принад­лежат друг другу в оккультном отношении; один из них как бы на половину плана выше, другой сто­ит вполне на физической земле, но подобно своего рода ставшей физической тени духовного события более ранней эпохи. Такие события, позади которых стоят силы высших иерархий, человечество внеш­не всегда могло выразить только посредством ми­фов. Но мы увидим, что именно находится позади мифа, который описывает нам как наиболее важ­ное событие то, что выступает из халдейской эпо­хи. Остановимся только на главных чертах мифа.

Миф этот гласит следующее. Некогда был вели­кий царь по имени Гильгамеш. Уже тот, кто может судить о таких именах, по имени поймет3, что мы име­ем дело не просто с царем на физическом плане, но со стоящим позади него божеством, со стоящей по­зади него духовной индивидуальностью, которой был одержим царь города Эрека и которая действова­ла через него. Так что мы имеем дело с тем, что мы в реальном смысле должны назвать бого-человеком. Нам рассказывается, что он притесняет город Эрек4. Город Эрек обращается к своему божеству Аруру, и это божество создает помощника. Из земли выра­стает этот герой. Таковы, значит, образы этого мифа; мы увидим, какие глубины исторических событий находятся позади этого мифа. Божество дает воз­никнуть из земли Эабани, своего рода человеческо­го существу, которое по отношению к Гильгамешу выглядит низшим, ибо рассказывается, что у него была звериная шкура, что он был покрыт волосами, что он был как дикий; однако в его дикости жила боговдохновленность, древнее ясновидение, ясно­знание, древнее ясновидческое сознание.

Эабани5 знакомится с женщиной из Эрека и вследствии этого попадает в город. Он становится другом Гильгамеша, и благодаря этому мир насту­пает в городе. И вот, Гильгамеш и Эабани правят вместе. Тут один из соседних городов похищает из города Эабани и Гильгамеша богиню города Иш­тар. Тогда они оба предпринимают поход против города-похитителя. Они побеждают его царя и воз­вращают назад богиню города. И вот, богиня опять вступает в Эрек. Гильгамеш живет напротив нее, и тут перед нами встает нечто удивительное: Гиль­гамеш не понимает своеобразной природы богини города. Разыгрывается сцена, которая непосред­ственно напоминает одну библейскую сцену из Евангелия от Иоанна(Ин. 8: 3-11). Гильгамеш стоит перед Иш­тар. Он держится, конечно, иначе, чем Христос Иисус. Он упрекает богиню города в том, что она прежде, чем предстать перед ним, любила многих мужей. Он упрекает ее особенно в знакомстве с по­следним из них. В ответ на это Иштар обращается с жалобой на него к тому божеству, к той сущности высших иерархий, с которой как раз связана она, богиня города. Она идет к Ану. И Ану посылает на землю быка, с этим быком должен сразиться Гиль­гамеш. Кто вспомнит борющегося с быком Митру, тот обнаружит отзвук этой борьбы в том, что Гиль­гамеш должен побороть быка, ниспосланного Ану.

Все эти события, - и мы увидим, когда будем объ­яснять миф, какие глубины в них таятся, - привели к тому, что Эабани тем временем умер. Гильгамеш теперь один. Ему в голову приходит мысль, которая страшно терзает его душу. Под впечатлением от того, что он пережил, до него только теперь доходит мысль, что ведь человек... смертен. Мысль, на которую он раньше не обращал внимания, встает во всем ее ужа­се перед его душой. И тут он слышит о единствен­ном земном человеке, который остался бессмертным, тогда как все остальные люди послеатлантической эпохи дошли до сознания своей смертности. Он слы­шит о бессмертном Ксисуфре, который живет далеко на Западе. И вот, чтобы проникнуть в загадку жизни и смерти, он держит трудный путь на Запад.

Уже теперь я могу сказать, что этот путь на За­пад есть не что иное, как странствие за тайнами древ­ней Атлантиды, за знанием тех событий, которые лежат до великой атлантической катастрофы. Туда направляет Гильгамеш свой путь. Очень интересно то, что он должен миновать врата, которые охраня­ются громадными скорпионами, что дух вводит его в царство смерти, что он вступает в царство Кси­суфра и в этом царстве Ксисуфра он узнает, что все люди должны все больше проникаться сознанием смертности в послеатлантическую эпоху.

Тогда он спрашивает Ксисуфра, откуда же тот имеет знание о своей вечной основе, почему он про­никнут сознанием бессмертия? Тогда Ксисуфр6 го­ворит ему: "Ты можешь тоже стать таким, но тогда ты должен пережить вслед за мной все, что я пере­жил путем преодоления страха, ужаса и одиноче­ства, через которые должен был пройти я. Когда бог Эа решил дать погибнуть, - в том, что мы называем атлантической катастрофой, - всему тому в челове­честве, что не должно было жить далее, он велел мне удалиться на своего рода корабль. С собой должен был взять я животных, которые должны были остаться, и те индивидуальности, которые поисти­не называются Учителями. На этом корабле переж­дал я великую катастрофу". Так говорил Ксисуфр Гильгамешу: "То, что было испытано тогда, это ты можешь пережить только внутренне. Но достигнуть сознания бессмертия этим ты можешь, если не бу­дешь спать семь ночей и шесть дней".

Гильгамеш хочет подвергнуть себя этому испы­танию, но засыпает очень скоро. Тогда жена Ксисуфра печет семь мистических хлебов, которые, через при­нятие их, должны заменить то, что должно было быть завоевано в семь ночей и шесть дней. И вот, с этим своего рода эликсиром жизни, Гильгамеш направ­ляется дальше. Он проходит через нечто вроде по­гружения в колодезь молодости и опять достигает берегов своей родины, которая лежит возле Евфрата и Тигра. Тут змей похищает у него силу эликсира жиз­ни, и он вновь без эликсира жизни прибывает в свою страну, но все-таки с сознанием, что существует бес­смертие, и полный тоски видеть хотя бы дух Эабани. Тот действительно является ему, и из разговора, ко­торый тогда происходит, мы узнаем, каким способом могло возникать сознание связи с духовным миром для культуры египетско-халдейской эпохи. Весьма важны эти отношения Гильгамеша и Эабани.

Итак, я поставил перед вами образы мифа, зна­чительного мифа о Гильгамеше, мифа, который, как мы увидим, поведет нас в духовные глубины, что находятся позади халдейско-вавилонского культур­ного периода. Я хотел привести вам эти образы, которые покажут, что здесь находятся две индиви­дуальности: одна индивидуальность, в которую всту­пает божественно-духовная сущность, - это Гильга­меш; другая - более человек, но при этом такая, что мы назвали бы ее молодой душой, которая прошла еще мало инкарнаций и потому еще вносит древнее ясновидение в более позднее время, - это Эабани.

Внешне Эабани изображен одетым в звери­ные шкуры. Этим указывается нам на его дикость, но как раз благодаря этой дикости он, с одной сторо­ны, одарен еще древним ясновидением, а, с другой стороны, он - молодая душа, которая прошла гораз­до меньше инкарнаций, чем другие, стоящие на вер­шине развития души. Таким образом, Гильгамеш представляет нам собой сущность, которая созрела для посвящения, которая только не могла достичь этого посвящения, так как путь на Запад и есть путь к посвящению, которое не было доведено до конца. Мы видим, с одной стороны, в Гильгамеше настоящего основателя халдейско-вавилопекой культуры и действующую позади него божественную духовную сущность, разновидность духа Огня, и затем рядом с ним другую индивидуальность, молодую душу, Эабани, индивидуальность, которая лишь поздно спустилась к земному воплощению. (Если вы загляне­те в "Очерк тайноведения", то увидите, что индиви­дуальности лишь постепенно спустились с планет). От обмена тем, что знают эти двое, зависит вавилонско-халдеиская культура, и мы увидим, что вся вавилонско-халдеиская культура есть про­изводное того, что идет от Гильгамеша и Эабани. В халдейско-вавилонскую культуру включаются ясновидение бого-человека Гильгамеша7 и ясно­видение молодой души Эабани. Этот процесс, в котором двое, необходимые друг другу, действу­ют рядом, отражается в более позднем, четвертом культурном периоде, в греко-латинском, причем на физическом плане. Полного понимания такого отражения мы достигаем, правда, лишь постепен­но. Таким образом, более духовный процесс отра­жается на физическом плане, когда человечество спустилось очень глубоко вниз, когда оно уже не чувствовало более сопринадлежности человече­ской личности и духовно-божественного мира.

Эти тайны божественно-духовного мира охра­нялись в центрах мистерий. Так, например, многие из древних святых тайн, которые возвещали о свя­зи человеческой души с божественно-духовными мирами, сохранялись в мистериях Дианы Эфееской и в эфесском храме. Там было много такого, что было более уже не понятно эпохе, которая обратилась к человеческой личности. И как знамение непони­мания чисто внешней личностью всего того, что оставалось духовным, стоит перед нами наполо­вину мифическая фигура Герострата8, который ви­дит лишь самое внешнее в личности; Герострата, который бросает в храм святилища эфесского за­жженный факел. Столкновение личности с тем, что осталось от древних духовных времен, знаменует нам этот поступок. И в тот же самый день, когда человек лишь для того, чтобы передать свое имя потомству, бросает факел в храм святилища Эфе­са, в тот же самый день родится человек, который на той же самой земле, на которой должна быть пре­одолена чисто личностная культура, сделал наи­большее для культуры, основанной на личности. Герострат бросает факел в тот же день, когда рож­дается Александр Великий, человек, который цели­ком личность9. Так встает перед нами Александр Великий как тень Гильгамеша. Позади этого таится глубокая истина. Как тень Гильгамеша стоит Алек­сандр Великий в четвертом, греко-латинском пери­оде, как проекция духовного на физический план. И Эабани, спроецированный па физический план, это Аристотель, учитель Александра Великого!

Как бы это ни было удивительно, Александр и Аристотель стоят рядом, подобно Гильгамешу и Эабани. И мы видим, как Александр Великий переносит то, что было дано Гильгамешом халдей­ско-вавилонской культуре, в первую 'треть чет­вертого послеатлантического периода, но только переведенное в законы физического плана. Как последствие деяний Александра Великого, это чудесным образом выражается в том, что на том месте, где находилась арена египетско-халдейской культуры, основывается Александрия, чтобы быть помещенной, как в центре, как раз там, где так мощно был представлен третий, египетско-вавилон­ско-халдейский период. И все должно было встре­чаться в этом александрийском центре культуры. Там, действительно, постепенно сошлись все куль­турные течения послеатлантической эпохи, кото­рые должны были встретиться. Они, как в центре, встретились именно в Александрии, на том месте, которое было установлено на арене третьего куль­турного периода, но имеет характер четвертого периода. Александрия пережила возникновение христианства. Да и самые важные для четвертого культурного периода вещи развились в Александ­рии уже тогда, когда христианство уже было. Там действовали великие ученые, там сливались преж­де всего три наиболее существенные культурные течения: древнее языческо-греческое, христиан­ское и моисеево-еврейское. Они были в Александ­рии вместе, они действовали там одно в другом.

И немыслимо было бы, чтобы культура Алексан­дрии, построенная целиком наличности, могла быть введена в действие иначе, чем существом, охвачен­ным личным началом, каким был Александр Вели­кий. Ибо как раз через Александрию, через этот куль­турный центр все то, что было раньше сверхличным, что раньше повсюду вздымалось от человеческой личности в высшие духовные миры, приняло лич­ный характер. Личности, которые находятся тут пе­ред нами, имеют, так сказать, все в себе; отныне мы уже очень мало видим силы, которые из высших иерархий направляют их и ставят их на их место. Все различные мудрецы и философы, действовавшие в Александрии, являют древнюю мудрость, всецело перенесенную в человечески-личное; из них всюду гласит личное. В этом особенность: все, что в древнем язычестве было объяснимо только благодаря тому, что всегда указывалось, как боги спускались вниз и соединялись с дочерями человеческими, что­бы породить героев, в Александрии переводится в личную активность человека. Какие формы при­няло в Александрии иудейство, культура Моисея, мы можем видеть из того, что показывает нам как раз эпоха, когда христианство уже существовало. Нет уже ничего из тех глубоких постижений связи мира людей с духовным миром, как это все-таки было во времена пророков, как это еще можно найти даже в двух последних столетиях до начала нашего лето­исчисления. В иудействе все тоже стало личным. Это все основательные люди с необычайной силой про­никновения в тайны древних тайноучений, но - все стало личным, в Александрии действуют личности. И христианство выступает в Александрии сна­чала, можно сказать, как будто на искаженной дет­ской ступени. Христианство, призванное к тому, чтобы вести личное в человеке все выше к сверх­личному, выступило особенно сильно как раз в Александрии. Именно христиане действовали так, что у нас часто возникает впечатление: в их поступ­ках мы имеем предвестие позднейших епископов и архиепископов, действовавших чисто лично. Так действовал в четвертом столетии архиепископ Фе­офил, так действовал его преемник и родственник, святой Кирилл. Мы можем судить о них, так сказать, лишь по их человеческим слабостям. Христианство, которое должно дать человечеству самое великое, являет себя сперва в своих величайших слабостях и со своей личностной стороны. А в Александрии должно было быть дано знамение всему развитию человечества.

Здесь мы имеем опять такую проекцию на вне­шний физический план прежнего, более духовно­го. В древних орфических мистериях была одна уди­вительная личность, она прошла через тайны этих мистерий; она принадлежала к самым привлека­тельным, к самым интересным ученикам древних греческих орфических мистерий. Она была хорошо подготовлена благодаря определенному кельтско­му тайноведческому обучению, пройденному ею в более ранних воплощениях. С глубоким подвиж­ничеством искала эта индивидуальность тайн орфи­ческих мистерий. Ученики орфических тайн соб­ственной душой должны были пережить то, что со­держится в мифе о Дионисе Загрее, который был разорван на части титанами, но тело которого Зевс возвел к высшей жизни. Как индивидуальное чело­веческое переживание должно было быть пережи­то орфиками то, как человек, проходя определен­ный мистериальный путь, так сказать, изживает себя во внешнем мире, всем своим существом разрыва­ется на части, перестает находить самого себя в себе.

В то время как обычное познание животных, ра­стений и минералов есть лишь отвлеченное позна­ние, так как мы остаемся вне их, тот, кто хочет до­стигнуть действительного познания в оккультном смысле, должен упражняться в том, чтобы быть как будто внутри животных, растений, минералов, воз­духа и воды, источников и гор, камней и звезд, дру­гих людей, как будто он составляет единое с ними. И тем не менее он как орфик должен развить в себе крепкую внутреннюю душевную силу, чтобы, будучи вновь восстановлен как замкнутая в себе индивидуальность, восторжествовать над раздроб­ленностью внешнего мира.

Если то, на что я вам только что указал, стано­вилось человеческим переживанием, оно относилось определенным образом к высочайшему, что можно было пережить как тайны посвящения. И многие уче­ники орфических мистерий прошли через такие пе­реживания, пережили таким образом свое растер­зание в мире и этим прошли через высочайшее, что в дохристианские времена могло быть пережито как своего рода подготовка к христианству.

К ученикам орфических мистерий принадлежит среди других и та привлекательная личность, внеш­нее имя которой не дошло до потомков, но которая явственно обнаруживается в качестве ученика орфи­ческих мистерий и на которую я теперь указываю. Уже юношей и затем много лет подряд эта личность была тесно связана со всем греческим орфеумом; она действовала в то время, которое предшествовало воз­никновению греческой философии и которое уже не отмечается в книгах по истории философии. Ибо то, что отмечено именами Фалеса и Гераклита, есть от­звук того, что делали раньше па свой лад ученики мистерий. К этим ученикам мистерий принадлежит тот, о ком я говорю сейчас как об ученике орфиче­ских мистерий, который потом опять-таки имел своим учеником Ферекида из Сироса




оставить комментарий
страница1/8
Дата26.09.2011
Размер1,35 Mb.
ТипЛекция, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы:   1   2   3   4   5   6   7   8
отлично
  1
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

Рейтинг@Mail.ru
наверх