Введение в психолингвистику icon

Введение в психолингвистику


Смотрите также:
Введение в психолингвистику...
Абрамович Г. Л введение в литературоведение. (7-е изд). М. 1997. Баландина Н. Н...
Джон Р. Хикс. "Стоимость и капитал"...
Проект современности (введение в курс) Ольга Шпарага. Лекция 1 по курсу «Введение в философию»...
Методические рекомендации по подготовке к пгк по дисциплине «введение в языкознание»...
Программа курса...
Учебной дисциплины (модуля) Наименование дисциплины (модуля) Введение в спецфилологию: введение...
Программа дисциплины опд. Ф. 02. 1 История языка и введение в спецфилологию Часть I...
Программа дисциплины опд. Ф. 02. 1 История языка и введение в спецфилологию Часть I...
1. Целеполагание в процессе менеджмента Введение...
Программа по истории для вступительных испытаний в мгакхис введение...
Тематическое планирование по английскому языку, 2 класс...



Загрузка...
страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   24
вернуться в начало
скачать
^ ВИДЫ ЗНАНИЙ И НЕКОТОРЫЕ ОСОБЕННОСТИ ИХ ФУНКЦИОНИРОВАНИЯ

Вопросы для ознакомления

/. Какие основные виды знаний принято разграничивать?

2. В чем состоят принципиальные различия между знанием декларативного и процедурного типов?

3. Каковы основные особенности функционирования знаний как достояния индивида?

4. Какие имеются точки зрения по вопросу соотношения между врожденным и прижизненно формируемым в языковом /речевом механизме человека?

5. В чем состоит суть процесса интериоризации знаний?

6. Что является общим для понятий "языковая компетенция", "коммуникативная компетенция", "языковое сознание", "языковая личность", "языковая/речевая способность" и чем они различаются?

3.1. Различные основания для классификации знаний

Проблема знания широко обсуждается представителями разных наук; она волновала еще философов античности. Одной из фундаментальных научных задач современности является разработка общей теории знания. Вопросы характера знаний, их содержания, хранения, организации, усвоения, использования, преобразования и т.д. по-разному ставятся и решаются в философии, социологии, психологии, педагогике и методиках обучения различным предметам, в исследованиях в области искусственного интеллекта, психолингвистике и других областях науки. Подробный анализ имеющихся точек зрения на проблему знания и подходов к классификации знаний потребовал бы написания отдельной книги (см. краткий обзор в [Залевская 1992]), поэтому ограничимся перечислением положений, наиболее существенных для рассмотрения языкового механизма человека.

Прежде всего следует отметить, что до настоящего времени не имеется единой и непротиворечивой классификации знаний, которая смогла бы объединить все виды знаний, выделяемые по разным основаниям.

В наиболее общем виде знание принято делить на научное и ненаучное (обыденное, житейское). В научном знании выделяют естественнонаучное и гуманитарное знание. Особую проблему составляет обыденное знание (common knowledge), которое вовсе не обязательно противоречит научному по своему содержанию, но во многом отличается от него.

По другой классификации общего типа [Коршунов, Мантатов 1988] разграничивают знание социальное (философское; экономическое

66

и/или естественнонаучное; гуманитарное) и индивидуальное (личностное). Противоположение социального и индивидуального некоторыми авторами трактуется с точки зрения степени известности знаний, т.е. как континуум, соотносимый с градуальной шкалой [Шабес 1989]. Этот принцип классификации не следует смешивать с разграничением коллективного и индивидуального знания в работе [Залевская 1992], где учитываются особенности названных видов знания: форм их существования, организации и функционирования (об их соотношении говорилось выше, см. 1.1 и 2.5).

При акцентировании внимания на продуктивной деятельности человека разграничивают предметные знания (т.е. знания о некоторой предметной области объективного мира) и методологические знания (т.е. знания о знаниях и о способах деятельности, о процедурах оперирования знаниями). На основе этой классификации, предложенной в [Калошина 1983], можно построить схему которая представлена на рис. 3.1.

ЗНАНИЯ

предметные

методологические

о знаниях

о деятельности

для получения новых знаний

Рис. 3.1

для получения новых способов решения задач

В приведенной схеме фактически в наиболее общем виде учитывается содержание знаний. По этому основанию выделяют энциклопедические знания (знания о мире) и языковые (иногда их неоправданно называют "лингвистическими"); см. обсуждение этих видов знаний: [Кузнецов 1992].

Термин "лингвистические знания", широко распространенный в отечественных публикациях, является транслитерацией англоязычного термина linguistic knowledge. При этом имеет место неоднозначность русского коррелята, поскольку слово "лингвистический" прежде всего увязывается с наукой лингвистикой, т.е. речь может идти о компетентности в области этой науки или о знании "правил" прескриптивного типа (см. выше 1.1). Однако в англоязычный термин вкладывается иное содержание, связанное со знанием языка у индивида. Этот вопрос мы будем отдельно рассматривать ниже, пользуясь термином "языковые знания".

Языковые знания принято противополагать неязыковым, прагматическим, фоновым и т.д. Однако при этом смешиваются разные основания для классификации. Так, языковые и неязыковые знания могут разграничиваться по их содержанию (см. выше — знания о мире и знания о языке) или по форме репрезентации знаний (т.е. вербализо-

67

ванные и невербализованные). В последнем случае мы сталкиваемся со сложнейшей проблемой, которая будет затрагиваться далее при обсуждении различных трактовок сущности и специфики значения.

Для нас важно то, что в последние годы всё более решительно высказывается мнение, согласно которому для индивида языковые и неязыковые знания сливаются в одно "речемыслительное" или "речесмысловое" единство (см. например, [Крюков 1988: 31]). Это хорошо согласуется с концепцией непрерывности психического, с трактовкой психической деятельности как всегда живого, предельно пластичного и гибкого процесса, в котором "посредством динамических взаимопереходов все стадии психического процесса непрерывно вырастают одна из другой и потому онтологически не отделены друг от друга в отличие от разных циклов функционирования машины ... и в отличие от элементов математического множества" [Брушлинский 1990: 132].

При конкретизации содержания языковых и внеязыковых знаний на основе работ, включенных в выпуск XXIII "Нового в зарубежной лингвистике", во вступительной статье к этому выпуску [Герасимов, Петров 1988] прослеживается неоправданный акцент на приоритетности грамматики с отведением "дополнительной" роли знаниям в области композициональной и лексической семантики. Это плохо согласуется с современным признанием значимости лексикона (см. ниже главу 5), с перенесением акцента с грамматики на семантику (см. "Введение"). К тому же и языковые, и внеязыковые знания в этой трактовке (как и во многих других классификациях) оказываются полностью "беспристрастными", "стерильными", лишенными эмоционально-оценочных нюансов.

Следует отметить, что при обсуждении проблемы языковых знаний разными авторами предлагаются те или иные "вариации на тему", зачастую основывающиеся на пересечении ряда оснований для классификации.

Так, А. Гарнхам [Garnham 1985] в составе языковых знаний наряду с фонологическими, лексическими и синтаксическими называет семантические, прагматические и риторические знания, особо выделяя также знания о целях людей, их желаниях, мнениях и убеждениях (beliefs) и т.п. В работе [Silverstein 1986] особо рассматриваются "метасемантика" и " метапрагматика", а в [Winograd 1983] в базе знаний наряду со знанием языка и знанием о мире выделяется знание ситуации, в то время как все эти три составляющие базы знаний соотносятся с текущими целями переработки знаний. Т.А. ван Дейк [ван Дейк 1989] акцентирует внимание на разграничении конвенционального и личностного знания, социальной и эпизодной^ памяти, знания о мире и знания о дискурсе; он выделяет общекультурные знания, социокультурные ситуации и коммуникативные ситуации, сводит в единую когнитивную структуру репрезентации знаний в памяти, стратегические процессы применения этих репрезентаций и систему контроля, которая управляет процессами в памяти, а также подчеркивает роль знания метафреймов, т.е. общих условий совершения успешных действий. Дж. Миллер [Miller 1978] на наглядных примерах прослеживает неразрывность языковых знаний и знаний о мире, называя первые лексическими, а вторые практическими знаниями, делая попытку объяснить, каким образом практические знания могут влиять на понимание языка. Ф. Кейл [Keil 1979; 1987] детально исследует специфику онтоло-

1 Англоязычный термин episodic memory переведен в цитируемой работе как "эпизодическая память", однако на самом деле речь идет о запоминании и хранении тех или иных эпизодов, событий, т.е. о содержании памяти, а не о ее характере, поэтому здесь и далее будет использоваться термин "эпизодная память".

68

гических (т.е. сущностных) знаний, составляющих своеобразный "скелет", с опорой на который только и возможно понимание и использование языка.

В иных ракурсах рассматриваются знания при установлении содержания овладения языком (родным или вторым/иностранным). Во-первых, в таких случаях фактически разграничиваются языковые и метаязыковые знания, а во-вторых, становится актуальным акцентирование внимания на том, что обеспечивает функционирование разных типов знания и формирование способов и приемов оперирования знанием. Детализация того, что подразумевается под языковыми знаниями и метаязыковыми знаниями, содержится в публикациях по методике обучения языкам — родному (далее — РЯ или Я1) или иностранному (далее — ИЯ или Я2; сокращение Я2/ИЯ используется, если речь идет о втором, например, русском в национальной школе, и/или о иностранном языке).

Поскольку обзор обширной литературы в названных областях не выявляет значимого разброса мнений, можно ограничиться ссылками на отдельные источники, отображающие наиболее типичные дидактически ориентированные установки по этим вопросам.

В качестве примера, связанного с родным языком, возьмем "Словарь-справочник по методике русского языка" [Львов 1988], где выделен ряд статей, имеющих непосредственное отношение к предмету нашего обсуждения. Так, в статье "Знания учащихся по русскому языку" поясняется, что под этим понимается "результат усвоения фактов, понятий,« закономерностей, правил по грамматике, фонетике, словообразованию, лексике, орфографии и пр." [Op. cit.: 64]. В статьях, посвященных обучению тем или иным видам знаний, достаточно эксплицитно показано, что речь при этом идет и об усвоении некоторых фактов, и о формировании определенных лингвистических понятий, и об овладении необходимыми умениями и навыками. Например, обучение грамматике "складывается из обогащения речи учащихся грамматическими средствами языка, формирования грамматического строя их речи, а также формирования грамматических понятий, изучения закономерностей, формирования практических умений в области грамматического анализа и применения грамматических знаний и умений к решению задач орфографии и культуры речи" [Op. cit.: 125]. Итак, хотя термин "метаязыковые знания" в этом источнике не фигурирует, знаниям этого типа при обучении Я1 отводится весьма значительное место.

Из числа публикаций, связанных со вторым/иностранным языком, возьмем одну из наиболее поздних — "Методику обучения французскому языку" [Миньяр-Белоручев 1990]. Автор названной книги рассматривает знание как компонент содержания обучения ИЯ, разграничивая при этом: а) языковой материал (фонетический, лексический, грамматический, графический), т.е. те единицы языка и речи, которые должны быть усвоены учащимися; б) знание способов и приемов речевой деятельности, включающее правила изменения слов и соединения слов в предложении, т.е. различные грамматические правила, а также знания из области лексикологии, стилистики; правила чтения, письма и орфографии; правила употребления стандартных клише, т.е. правила узуса; в) лексический фон наиболее важных и не совпадающих по этому параметру слов ИЯ со словами Я1; г) национальную культуру, сообщаемую через сведения о содержании реалий, знания из области истории, искусства, литературы, науки и т.д.; д) тематический материал. Метаязыковые знания здесь также не определены как таковые, но формирование у учащихся понятия о "способах и приемах речевой деятельности" увязывается с правилами из различных областей лингвистики.

Содержание метаязыковых знаний при усвоении ИЯ рассматривает Г.В. Ейгер [Ейгер 1990], который относит к их числу: 1) знания о ком-

69

муникативных ситуациях, в которых встречаются те или иные языковые формы; 2) знания о языковых единицах и о типичных ошибках; 3) знания о языковых общностях и о принадлежности элементов языка и языка в целом к определенной общности носителей языка. В работе [Гохлернер 1988] на первое место вынесены знания о языковых единицах и уточнено, что сюда относятся частотность, нормативность, сочетаемость, отдельность и т.д. Оба автора акцентируют внимание и на том, что метаязыковые знания входят в структуру языкового сознания, а знание отклонений от нормы ("наборов ошибок") связано с отношением к языковым фактам и их оценкой.

С точки зрения овладения и пользования языком интересны две схемы (см. рис. 3.2 и рис. 3.3), одна из которых построена на основе обсуждаемого И.А. Зимней [1991: 98] предметного (психологического) содержания учебной деятельности человека, изучающего иностранный язык, а вторая является переводным вариантом схемы, предлагаемой в работе [Ellis 1986: 165] при описании процессов овладения и пользования языком.

^ ПРЕДМЕТНОЕ (ПСИХОЛОГИЧЕСКОЕ) СОДЕРЖАНИЕ УЧЕБНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ НА ИНОСТРАННОМ ЯЗЫКЕ

Направленность

Средства и способы

Продукты

Усвоение знаний ^

^ Овладение с

XX

языковые правила опериро-единицы вания языковыми -^. единицами

способами ;



учебные предметные-действия

контрольные действия

Совокупность усвоенных языковых знаний и сформированных программ действий (навыков и умений)

Рис. 3.2

При сопоставлении рис. 3.2 и рис. 3.3 нетрудно заметить, что в первом случае речь идет об усвоении знаний и об овладении обобщенными способами действий, а во втором — о специфических типах знания: декларативном и процедурном, при этом последнее подразумевает процессы и/или стратегии, необходимые для овладения Я2 и для пользования им. Прозрачны и некоторые параллели: декларативное знание расшифровывается через "правила Я2 и речевые блоки Я2", т.е. соотносимо с языковыми единицами и правилами оперирования ими; процедурное знание также в принципе согласуется с "овладением обобщенными способами действий". Необходимо подчеркнуть, что каждый из этих ракурсов высвечивает те или иные особенности того, что следовало бы называть не содержанием обучения, а содержанием овладения языком.

70

^ ЗНАНИЕ ЯЗЫКА

процедурное знание

декларативное знание (т.е. правила и речевые блоки)

когнитивные социальные процессы/стратегии

стратегии/про- (т.е. средства для осуществления

цессы общения )

для пользова-вания языком



коммуникативные стратегии (т.е. средства компенсации неадекватных ресурсов

для овладения языком (т.е. средства для интериоризации или автоматизации знания языка)

процессы и стратегии продуцирования и восприятия речи (т.е. средства автоматизированного использования существующих ресурсов)

Рис. 3.3

В этой связи представляется полезным уточнить, как в настоящее время трактуются понятия декларативных и процедурных знаний, после чего мы перейдем к освещению специфики функционирования знаний при овладении и пользовании языком.

3.2. Декларативные и процедурные знания при овладении и пользовании языком

Термины "декларативное знание" и "процедурное (процедуральное) знание" первоначально применялись в информатике и в исследованиях в области искусственного интеллекта. Здесь речь будет идти о роли соответствующих типов знания при овладении и пользовании естественным языком (как родным, так и иностранным).

Важность разграничения декларативного и процедурного знания связана с тем, что имеются значительные различия между знанием о чем-либо и знанием как сделать что-либо, но не на уровне вербального описания, а в плане реального действия. Это следует учитывать потому, что в процессе обучения любому предмету "знание должно быть представлено в форме, соответствующей тому, как оно будет использоваться" [Норман 1985: 130].

При обсуждении проблемы декларативного/процедурного знания авторы обычно опираются на концепцию Дж. Андерсона [Anderson 1983], базирующуюся на разграничении знания фактов и знания процедур.

По Андерсону, постоянная долговременная память подразделяется на декларативную, где содержатся все известные нам факты, и процедурную, куда входят процедуры

71

всех действий, которые мы можем выполнять. Декларативная память включает семантические знания и недавно закодированные эпизоды, объединяемые в смешанную семантическую сеть; извлечение информации происходит путем распространения активации по этой сети. Хотя факты могут репрезентироваться в форме чисто визуальных образов, для декларативной памяти типично оперирование пропозициями, которые могут формулироваться вербально, поэтому мы их осознаем. Процессы вспоминания фактов сами по себе недоступны сознательной интроспекции, а продукты этих процессов "являются" человеку как знаемые факты (т.е. переживаются как таковые).

Разграничение осознаваемых фактов и автоматических действий ("процедур", "продукций" в используемых Дж. Андерсоном терминах) важно для обсуждения специфики процедурной памяти, которая содержит условия совершения действий ("ЕСЛИ — ТО") и отвечает за все совершаемые нами действия: если совпадают условия в нашем опыте и в наличной ситуации, то из памяти извлекается соответствующее действие; при этом действия организуются в связные последовательности для достижения той или иной цели. Особенностью продукций является то, что они автоматически извлекаются, когда встречаются соответствующие условия.

Дж. Андерсон полагает, что знание фактов само по себе не обеспечивает базу для действия: не имеется прямых связей между декларативной и процедурной памятью; информация из них обеих может взаимодействовать только в рабочей памяти, которая является единственным "окном" во внешний мир, через которое новая информация поступает в декларативную память; продукции не могут быть усвоены прямо из опыта: они должны быть профильтрованы через декларативную память, затем возвращены в рабочую память, чтобы далее быть переведенными в процедуры действий. Отсюда вытекает следующая четырехэтапная модель усвоения процедур, т.е. "процедурализации": 1-й этап — внесение репрезентаций в декларативную память; 2-й этап — очень общие процедуры интерпретации декларативных фактов, утверждений и инструкций для генерирования более специфичных продукций; это медленный этап, так как декларативная информация переводится в рабочую память каждый раз, когда требуется некоторая продукция; 3-й этап — стадия действия, поскольку навык можно выработать только через исполнение действия. По мере того как действия становятся менее зависимыми от возврата к декларативным фактам и инструкциям, продукции, специфичные для выполнения некоторой задачи, вводятся в процедурную память, а выполнение действия ускоряется за счет того, что автоматизация берет верх над общими интерпретационными стратегиями решения проблем. В процессе компиляции знаний продукции объединяются вместе, что обеспечивает формирование четких автоматических методов выполнения соответствующей задачи; 4-й этап — системы продукций окончательно "отлаживаются" по отношению к проблемам, для решения которых они подходят.

Мнение Дж. Андерсона относительно того, что нет прямой связи между фактами в декларативной памяти и продукциями в процедурной памяти, а процедуры не могут быть трансформированы в декларативные факты, критикуется рядом авторов. Так, Джудит Грин [Green 1987) полагает, что полезнее представить себе континуум различных видов знаний, на одном конце которого расположены полностью процедуральные навыки (например, как ездить на велосипеде), на другом — факты, постоянно хранимые в декларативной памяти (например, греческие мифы); некоторые навыки представляют собой смесь декларативных и процедурных знаний (например, как писать хорошие очерки). Она ссылается на работу [Mandler 1985], где указывается, что мы не полностью лишены способности говорить о действиях. В то время как фактические механизмы осуществления действия могут быть недоступными для сознания, навыки сами по себе могут описываться в декларативной форме. Дж. Мэндлер называет такие вербализованные репрезентации действий вторичными репрезентациями, чтобы подчеркнуть их происхождение от первичных действий. Вторичные репрезентации могут служить вер-

72

бализованными принципами, направляющими действия. Декларативная репрезентация процедур может помогать формированию более успешных стратегий действия, а также служить базой для усвоения новых схем решения проблем в случаях, когда оказывается идентифицированным сходство между ситуациями.

Нила Бранскомб [Branscomb 1988] опирается на идеи Дж. Андерсона, но она рассматривает их в несколько ином ракурсе, а именно в плане автоматической / контролируемой или бессознательной / осознаваемой переработки разных типов информации. С этих позиций оказываются существенными следующие различия между декларативным и процедурным знанием. Декларативное знание трактуется как пропозициональная сеть, т.е. концепты в долговременной памяти репрезентируются как узлы сети, соединенные друг с другом ассоциативными связями. Извлечение из декларативной памяти осуществляется посредством процесса распространяющейся активации: активация одного концепта распространяется на другие концепты, связанные с ним в цепи. Этот тип активации быстро затухает. Кроме того, поскольку объем рабочей памяти ограничен, только некоторое количество узлов может быть активным в определенный момент. Процедурное знание репрезентируется и активируется иначе. Продукты знания этого типа, как уже отмечалось выше, не являются узлами, которые соединены в сеть ассоциативными связями. Скорее, это пары, состоящие из условий и действий; они выбираются и возбуждаются, когда условия некоторых действий согласуются с внешним окружением или с внутренним окружением (рабочей памятью). Соответственно преимущества декларативной памяти и этого способа переработки информации выступают в качестве недостатков процедурной памяти и переработки, и наоборот. Так, декларативно закодированная информация легче усваивается, чем процедурные знания, она легче извлекается и может быть гибко применена в любом контексте; однако декларативное знание не имеет прямых связей с поведением и с контролем над ним, отсюда следуют такие недостатки декларативной переработки: она происходит относительно медленно и требует усилий, поскольку информация должна сохраняться в рабочей памяти. Особенностями процедурного знания является то, что его труднее усвоить, оно соотносится с определенным контекстом и поэтому используется менее гибко, чем декларативное. С другой стороны, процедурное знание может быть извлечено автоматически и использовано более эффективно; оно усиливается по мере успешного применения или ослабевает при негативном подкреплении со стороны окружения, что ограничивает возможности его последующего использования.

Фактически выше оказались затронутыми разноплановые вопросы: (1) содержание знаний декларативного и процедурного типов (т.е. знание фактов и знание операций); (2) возможность/невозможность прямого перехода декларативных знаний в процедурные; (3) специфические характеристики знаний обоих типов (в том числе с точки зрения их осознаваемости, контролируемости); (4) особенности репрезентации и активации знаний этих типов (концепты, увязанные в пропозициональную сеть с распро-

73

страняющейся по этой сети активации в первом случае; условия и связанные с ними действия, активируемые по принципу "ЕСЛИ — ТО" во втором случае).

Вопрос содержания знаний декларативного и процедурного типов в условиях овладения вторым языком был затронут в связи с рис. 3.3, где представлена расшифровка того, что к этим типам.знания относит Р. Эллис. В понятие декларативных знаний там включены правила второго языка (Я2) без уточнения уровней языка, к которым они относятся, и речевые блоки (очевидно, единицы разной протяженности, т.е. слова, словосочетания, устойчивые обороты речи). Процедурные знания трактуются Р. Эллисом как стратегии или процессы, которые могут быть когнитивными или социально выработанными средствами для осуществления общения на Я2. Когнитивные стратегии/процессы далее подразделяются на предназначенные для овладения Я2 (в этом случае они трактуются в качестве средств интериоризации или автоматизации знания Я2) и для пользования Я2 с дальнейшим подразделением на процессы и стратегии продуцирования и восприятия речи как средства автоматизированного использования имеющихся ресурсов и на коммуникативные стратегии как средства компенсации неадекватных ресурсов (к проблеме "стратегий" вернемся ниже, см. главу 11).

3.3. Некоторые особенности процессов функционирования знаний при овладении и пользовании языком

В связи с проблемами, которые возникают при изучении особенностей процессов овладения и пользования языком, обычно обсуждаются вопросы соотношения автоматической и контролируемой переработки с привлечением ряда смежных с обоими видами переработки процессов (в том числе анализа, осознавания, переструктурирования, деконтекстуализации и т.д.).

Рассмотрение тех или иных особенностей процессов овладения или пользования языком требует обязательного учета ряда факторов в их взаимодействии, поэтому говорить о таких процессах следует не вообще, а в приложении к определенным типам знаний и формам их репрезентации в памяти человека, целям пользования ими и т.п. Подробное обсуждение задействованных при этом параметров мы находим в книге [Hamers & Blanc 1989: 60-69]. Авторы указывают на то, что язык выступает в трех ипостасях: как средство коммуникации, как средство организации знания и как объект анализа. Овладевающий языком ребенок должен создать для себя его функциональную репрезентацию, т.е. ему необходимо усвоить, что он может делать с языком и при помощи языка. Поскольку язык составляет часть семиотической или символической функции, индивид пользуется им в качестве одного из разнообразных способов репрезентации для самого себя внешнего мира, своих собственных действий и опыта. Делая язык объектом анализа, человек вырабатывает метаязыковое знание, при этом когнитивные возможности индивида проявляются в ходе анализа языка, а язык, в

74

свою очередь, выступает в качестве орудия организации содержания знания.

Поскольку имеет место постоянное взаимодействие между индивидуальным и социальным опытом, создается следующая ситуация: а) в ходе усвоения языка как средства организации знания он освобождается от ситуативного контекста, т.е. становится все более деконтекстуа-лизованным и превращается в автономный код, вырабатывающий свои собственные правила; б) однако язык должен обязательно оставаться социально разделяемым средством передачи знаний, поэтому говорящий должен модифицировать и реорганизовать язык, чтобы воспользоваться разделяемыми им со своим собеседником знаниями, значениями и т.п., т.е. в этом случае необходима социально признанная деконтек-стуализация.

Сказанное выше имеет непосредственное отношение к характеру процессов овладения и пользования языком, к уровню анализа и когнитивного контроля в зависимости от функционирования контекстуа-лизованного или деконтекстуализованного знания в различных видах деятельности.

Со ссылкой на работу [Bialystok & Ryan 1985] Джозиана Хеймерс и Мишель Бланк рассматривают схематизированную модель когнитивных параметров переработки языка, согласно которой наиболее высокий уровень анализа и когнитивного контроля требуется для деконтекстуализованного знания при метаязыковых умениях, наиболее низкий уровень того и другого — для контекстуализованного знания, между ними по возрастающей располагаются такие виды деятельности, как разговор, чтение и письмо. Иными словами, для простых разговорных задач, опирающихся на очевидную ситуацию ("контекст"), достаточны низкие уровни анализа знания и когнитивного контроля, а способность решать метаязыковые проблемы требует высоких уровней переработки информации по обеим линиям — и по линии манипулирования знанием, и по линии контроля за выбором необходимых средств его выражения.

Р. Эллис [Ellis 1986: 238] обсуждает работы [Bialystok 1982; 1984], где рассматривается взаимодействие двух переменных, трактуемых в качестве континуумов. Первой из таких переменных является анализируемость, связанная с разграничением эксплицитного и имплицитного знания: предполагается, что обучаемый, владеющий анализируемым знанием, способен оперировать им путем его трансформирования, сравнения, использования для решения проблем и т.д. Вторая переменная — ав-томатизированность — увязывается с относительной легкостью доступа к разным единицам языкового знания.

Предусматриваются четыре случая взаимодействия факторов анали-зируемости и автоматизированности:

(A) — анализируемое

+ автоматизированное

(B) + анализируемое

+ автоматизированное

(Б) — анализируемое

— автоматизированное

(Г) + анализируемое

— автоматизированное

75

Такое взаимодействие этих двух параметров дает основания для следующих выводов: 1) выполнение разных задач связано с использованием различных видов знания; самыми трудными являются те задачи, которые требуют знаний, маркированных по обоим факторам (случай В), а самыми легкими — те, которые не маркированы ни по одному из них.(случай Б), в то время как промежуточную позицию по своей трудности занимают случаи, маркированные по одному из факторов, но не маркированные по другому (А и Г); 2) разные типы обучаемых могут быть выделены в зависимости от того, каким видом знания они пользуются: дети и взрослые, овладевающие Я2 в естественных условиях, обычно характеризуются знанием типа (Б) на ранних стадиях и типа (А) на более поздних стадиях, а усваивающие Я2 в учебной обстановке, как правило, вначале приобретают знание типа (Г), после чего переходят к типу (В).

В упомянутой работе не конкретизировано, что именно анализируется и/или автоматизируется. В отличие от этого Нила Бранскомб [Branscomb 1988] указывает на необходимость учета того, какой специфический тип информации перерабатывается человеком. Она рассматривает особенности автоматической/контролируемой, бессознательной/осознаваемой переработки двух типов информации — знания фактов (декларативного знания) и знания процедур (процедурного знания), опираясь при этом на концепцию Дж. Андерсона, которая уже обсуждалась нами выше. Для выяснения особенностей автоматической/контролируемой переработки этих типов знания Н. Бранскомб определяет неосознаваемую переработку информации через три условия: 1) индивид не знает, как происходит такая переработка; 2) он не может подавлять или контролировать эти процессы, если они уже начались (по меньшей мере — без существенных усилий); 3) в случаях, когда действия не являются несовместимыми, параллельно могут осуществляться более одного неосознаваемого процесса (или неосознаваемый процесс не будет мешать исполнению осознаваемого процесса). Н. Бранскомб вносит существенно новое в трактовку особенностей неосознаваемой переработки, подчеркивая, что имеются два вида автоматичности, вместе составляющие то, что обычно понимается под такой переработкой.

В первом случае функционирует декларативное знание и активация распространяется автоматически по ассоциативной сети — декларативной памяти. Сам процесс является неосознаваемым; люди не знают, как это происходит, и не могут это предотвратить. Похоже, что такая активация не мешает другим одновременно протекающим процессам, хотя она оказывает влияние на последующую переработку в течение короткого промежутка времени. Когда некоторые узлы, или концепты, активируются несколько раз подряд, они набирают силу; активация распространяется на другие связанные с ними концепты и они становятся более легко и быстро активируемыми. Второй вид неосознаваемого процесса связан с процедурной переработкой: исходные данные и полученный результат могут осознаваться, но сама переработка является неосознаваемой. Так, люди знают, что они могут выполнить определенную последовательность действий, или то, что они ее уже выполнили или еще не выполнили, но они просто не имеют доступа к тому, как они это делают. При этом Н. Бранскомб ссылается на работу [Johnson-Laird 1983: 466-467], где указывается следующее: "Демаркация между тем, что доступно для осознания и что недоступно для него, связана с различием между знанием того, что что-то происходит, и знанием, как нужно делать что-то", и далее: "Все научение

76

зависит от неосознаваемых процессов, но эта зависимость более всего касается научения тому, как делать что-то".

Одно из различий между этими двумя типами автоматичности Н. Бранскомб видит в длительности их эффекта. Эффекты автоматического распространения активации быстро затухают, в то время как эффекты усиления процедурного знания должны быть длительными. К тому же эффекты автоматического распространения активации должны быть независимыми от контекста, а эффекты усиления процедурного знания — контекстно специфичными.

Переработка информации обучаемым может проходить при взаимодействии разных факторов, в той или иной мере влияющих на характер процессов овладения языком. В работе [Gass & Selinker 1994: 155-157] особое внимание обращается на * взаимодействие автоматичности и контроля с учетом решающей роли внимания, которое может быть сфокусированным на формальной стороне языка или периферийным. Со ссылкой на публикацию [McLaughlin et al. 1983] С. Гэсс и Л. Се-линкер рассматривают научение как процесс, подразумевающий перенос в долговременную память из рабочей памяти, который регулируется контролируемыми процессами.

В зависимости от характера переработки информации (т.е. контролируемой или автоматической переработки) и от того, на чем фокусируется внимание (т.е. является ли внимание сфокусированным или периферийным), выделяются следующие четыре возможные ситуации: (А) обучаемый фокусирует внимание на формальных особенностях Я2 при контролируемой переработке информации с опорой на заучивание правил; (Б) внимание-к формальным особенностям Я2 является периферийным, переработка — контролируемой, пользование Я2 происходит с опорой на имплицитное научение и/или на усвоение по аналогии; (В) в ситуации теста внимание фокусируется на формальных особенностях языка, но переработка информации происходит автоматически; (Г) в коммуникативной ситуации внимание к формальным особенностям Я2 является периферийным, а переработка — автоматической.

Сьюзен Гэсс и Л. Селинкер обсуждают также работу [McLaughlin 1990], где автоматичность рассматривается вместе с переструктури· рованием; оба эти понятия трактуются как базовые для пользования языком. Автоматичность относится к уровню контроля над языковым знанием. В ходе пользования языком имеет место взаимодействие ряда умений, связанных с перцептивной, когнитивной и социальной сферами. Чем более автоматизированы эти умения, тем легче их применять. Переструктурирование касается качественных изменений, которым подвергаются внутренние репрезентации в результате освоения нового. Изменения в результате переструктурирования должны быть качественно отличными от предшествующей стадии. Научение чему-то означает включение новой информации, которая должна быть организована и структурирована. Интегрирование- новой информации в систему знаний индивида вызывает необходимость изменения некоторых частей уже существующей системы, т.е. переструктурирования или реорганизации. Простое добавление элементов не является переструктурированием. Таким образом, каждая новая стадия языкового развития приводит к новой внутренней организации.

77

Возможности постоянной перестройки структур памяти обычно объясняют со ссылкой на мнение Ф. Бартлетта [Bartlett 1932] о том, что базовые структуры памяти (он называет их schemata) постоянно развиваются под воздействием каждой крупицы добавляющегося опыта любого вида. С. Гэсс и Л. Селинкер [Gass & Selinker 1994: 278] указывают, что развитие структур памяти явно наблюдается у овладевающих Я2, чем у хорошо владеющих Я1 индивидов. Так, значение слова развивается по мере обучения, при этом не путем простого добавления: для описания того, что в таких случаях происходит в памяти, необходима динамичная метафора, подразумевающая возможность "записи" и "стирания", т.е. записанное должно время от времени изменять свое содержание, возможно — почти постоянно. Авторы поддерживают трактовку памяти Ф. Бартлеттом не как пассивного воспроизведения, а как процесса активного конструирования (что совпадает с позицией наших отечественных ученых), подчеркивая, что даже у обучаемых, "промежуточный язык" которых прекратил свое развитие, лексическое знание требует активного использования (о "промежуточном языке" см. главу 10). С этой точки зрения поиск значения слова — это не простое нахождение хранящейся в памяти фиксированной информации, а конструктивный процесс, предполагающий возможность разных степеней контроля за его реализацией. Авторы считают, что процессам использования слов при продуцировании и понимании речи следует обучать.

Итак, С. Гэсс и Л. Селинкер говорят о варьирующихся уровнях знания о процессах. Знание и контроль в равной мере важны, но взаимоотношение между ними представляет собой в большей мере переплетение, чем следование одного за другим: неверно полагать, что нужно сначала иметь некоторое знание, а затем контролировать его.

Особенности процессов анализа знания языка у обучаемых и у носителей этого же языка рассматриваются в работе [Bialystok & Sharwood Smith 1985. Цит. по: Gass & Selinker 1994]. Авторы обратили внимание на два существенных момента: репрезентацию знания и контроль над знанием, включая скорость и успешность доступа к информации; они высказали следующие соображения относительно природы грамматического знания обучаемого. Во-первых, между знанием языка у обучаемого Я2 и у носителя того же языка имеют место различия как количественного, так и качественного характера. Обучаемые не только иначе анализируют свое знание Я2, они также знают о всей системе этого языка не столько, сколько знают его носители. Качественные различия важны, поскольку они определяют способность обучаемого использовать язык в разных целях. Во-вторых, усиливающаяся способность обучаемого анализировать структуры изучаемого языка не обязательно подразумевает правильность такого анализа и увеличивающееся приближение к нормам этого языка. В-третьих, то, что обучаемые по ходу языкового развития заново анализируют грамматическую систему своего промежуточного языка (например, грамматические явления, которые первоначально усваиваются на уровне лексических единиц; в англоязычной литературе их называют prefabricated patterns, language "chunks" и т.д.), не обязательно подразумевает увеличение глубины анализа и приближение к нормам Я2. В-четвертых, расширение объема усвоенного или увеличение роли анализа не обязательно приводит к увеличению степени осознания обучаемыми структуры Я2. Иначе говоря, пользование сформированной системой не зависит от степени осознания индивидом этой системы или от его способности описать эту систему. Увеличение роли анализа позволяет лучше использовать систему, но не обязательно способствует ее осознанию. Так, выявление компонентов целостно освоенной структуры позволяет использовать эти компоненты и в других языковых контекстах, однако осознание этого может иметь или не иметь место.

Процессы анализа и осознавания знания обычно увязываются с разграничением имплицитных и эксплицитных знаний. Как уточняют С. Гэсс и Л. Селинкер [Gass & Selinker 1994: 151-152], под имплицитным знанием понимается интуитивная информация, которой оперируют

78

обучаемые; эксплицитная информация включает осознаваемое знание о языке, т.е. правила, которые формулируются вербально.

Авторы разъясняют, что при этом не обязательно подразумевается "верное" знание правил, на самом деле это далеко не так. Значительная часть известного говорящим на Я1 или Я2 об используемом ими языке не поддается вербализации; мы не всегда знаем правила, лежащие за тем, что мы продуцируем. И имплицитное, и эксплицитное знание функционируют при продуцировании высказываний говорящими на Я1 и Я2, хотя носители языка меньше опираются на эксплицитное, чем на имплицитное знание, они обращаются к эксплицитному знанию в случаях затруднений.

С. Гэсс и Л. Селинкер подчеркивают, что при трактовке знания с позиций континуума легче объяснить, как эксплицитное знание может становиться имплицитным и наоборот. К этому вопросу мы вернемся ниже в связи с дискуссией о возможностях прямого перехода "выученного" в "освоенное", поскольку прежде следует ознакомиться с мнениями относительно "врожденного" и/или "приобретенного" в языковом/речевом механизме человека.

Следует отметить, что существует также иная трактовка имплицитных и эксплицитных знаний, связанная с разграничением явно выраженной в высказывании или тексте ^информации и того, что в той или иной мере подразумевается или может быть "выведено" из непосредственно данного на основании языковых и/или энциклопедических знаний индивида. Это особая проблема выводного знания, к которой мы вернемся в главе 9.

3.4. Врожденное и прижизненно приобретаемое в языковом/речевом механизме человека

В своем докладе на Эдинбургской психолингвистической конференции в 1966 г. Д. Макнейл отметил, что удивительные успехи детей при усвоении языка (в данном случае речь идет о Я1) заставляют предположить наличие у них врожденной способности к овладению языком. Известно, что дети каким-то образом постигают абстрактную грамматическую информацию, которая прямо не манифестирована в поверхностной структуре речи. Для объяснения этого недостаточно постулировать наличие врожденной способности к языку (эта гипотеза не является новой); необходимо показать, какими могут быть специфические особенности этой способности [McNeil 1967: 99].

Попытки объяснить, как ребенок овладевает языковыми закономерностями, обычно увязываются с двумя основными научными подходами: со стороны эмпириков и рационалистов (см., например: [Chomsky 1965; Hakuta 1986; Steinberg 1993]). Эмпирики не признают наличия у детей какого бы то ни было врожденного знания (вспомним выражение tabula rasa по отношению к "душе" начинающего познавать окружающий мир ребенка), тем не менее допускают, что у человека от рождения имеется нечто, дающее возможность овладения языком, т.е. допускают существование врожденных средств (механизмов и процедур) овладения знанием и отводят решающую роль прижизненному опыту ребенка, благодаря которому формируется, "создается" не имевшееся ранее знание. В отличие от этого представители другого подхода — рационалисты — единодушны в том, что от рождения человек уже располагает определенным "базовым" знанием, однако мнения

79

о характере такого знания весьма различаются; по-разному объясняют и то, как врожденное знание "извлекается" и используется.

Некоторые ученые (например, Дж. Локк) считали любое знание выводимым из чувственного опыта, другие (начиная с Аристотеля) не признавали чувственный опыт единственно достаточным, постулируя необходимость некоторых врожденных средств и условий для усвоения языка. Из числа авторов нашего столетия Ж. Пиаже указывает на то, что уже при рождении у ребенка имеются "недифференцированные схемы", благодаря которым через опыт формируется интеллект, в свою очередь обеспечивающий овладение абстрактными грамматическими знаниями (язык таким образом оказывается продуктом интеллекта). X. Патнем также увязывает усвоение языка с интеллектом, однако он допускает врожденный характер последнего, постулируя наличие у ребенка базовых многоцелевых стратегий научения.

В свое время Платон, Декарт, Лейбниц и др. полагали, что врожденное исходное знание "открывается" через рассуждение в сочетании со значимым для этого опытом; т.е. опыт оказывается не источником знания, а лишь средством активации уже имеющегося знания, которое не формируется как новое: оно извлекается, обнаруживается.

Н. Хомский [Chomsky 1965] (см. также перевод: [Хомский 1972а]) в специальном разделе "Лингвистическая теория и овладение языком" подробно обсуждает аргументацию разных авторов в пользу обоих подходов (в том числе приводятся рассуждения из работ Декарта, Герберта, Лейбница, Гумбольдта и др.). В названной книге и в других работах (см., например: [Chomsky 1968] и перевод: [Хомский 19726]) в рамках пересмотренного им рационалистского подхода Н. Хомский формулирует свою идею врожденного знания, получившую отклик во множестве публикаций в разных странах. Из числа работ, посвященных обоснованию этой концепции, следует назвать книги С. Линкера [Pinker 1995; 1996 (1984)], основывающиеся на модульном подходе к трактовке языкового/речевого механизма человека и на постулировании специфического "языкового инстинкта", встроенного в мозг человека благодаря эволюции. В книге [Towell & Hawkins 1994] дается критика различных теорий овладения вторым языком; все они (включая когнитивный подход) объявляются несостоятельными, поскольку "не учитывают природу языка" в трактовке Н. Хомского [Chomsky 1986]. Не менее убеждено в [Scovel 1998: 18] сообщается, что позицию Н. Хомского принимает "огромное большинство современных психолингвистов".

В качестве содержания врожденного знания Н. Хомский рассматривает "универсальную грамматику" как набор глубинных синтаксических структур, являющихся базой для овладения любым языком, поскольку она "задает определенную подсистему правил, которая составляет каркас структуры любого языка, и множество разнообразных условий, формальных и субстанциональных, которым должна отвечать любая дальнейшая разработка грамматики" [Хомский 19726: 105]. Легкость овладения языком у ребенка Н. Хомский далее объясняет тем, что теория универсальной грамматики обеспечивает схему, которой должна подчиняться любая конкретная грамматика, отсюда овладевающий языком сталкивается не с невероятно сложной задачей изобретения высоко абстрактной и сложно структурированной теории на основе "дефектных" (т.е. недостаточно полных и не всегда соответствующих норме) данных речевого опыта, а с гораздо более выполнимой задачей установления того, "принадлежат ли эти данные к одному или другому из весьма ограниченного набора возможных языков" [Op. cit.: 106]. По свидетельству Джин Эйчисон [Aitchison 1993: 112], в более поздних работах

80

Н. Хомского [Chomsky 1981; 1986] обосновывается идея "переключателей" (switches), с которой увязывается наличие у человека врожденных знаний относительно определенных языковых принципов (параметров), по-разному реализуемых в различных языках. Дети заранее знают, что тот или иной параметр может иметь разные проявления, но они должны "открыть", какие именно проявления характерны для их языка, т.е. поставить "переключатель" в соответствующее положение, что приведет к множеству следствий (импликаций). Это можно сравнить с температурой как параметром атмосферы, вариативность проявлений которого имеет множество важных следствий, связанных с погодой.

Аргументированная критика идеи врожденного знания встречается во многих зарубежных и отечественных публикациях. Из числа работ последних лет можно назвать книги Л. Блум и Д. Стейнберга [Bloom 1993; Steinberg 1993] и ряд статей Н.В. Уфимцевой [1983; 1988; 1993], где к тому же содержится сопоставительный анализ взглядов Н. Хомского и Ж. Пиаже и дается обоснование отечественной (идущей от Л.С. Выготского, А.Н. Леонтьева, А.Р. Лурии) концепции, согласно которой структуры языка не являются врожденными, они представляют собой результат отражения основных отношений объективной действительности; основания для усвоения языка следует искать вне индивида, овладевающего языком, а именно — в санкционированных обществом нормах и способах общения, носителями которых для ребенка являются взрослые; биологические корни знания, в том числе и языка, необходимо искать в механизме саморегуляции/самоорганизации [Уфимцева 1994: 7-8]. Аналогичное мнение высказывается в ряде докладов на специальной конференции, организованной Центром междисциплинарных исследований для выяснения взаимоотношений между культурными и биологическими корнями языкового развития человека (см. материалы этой конференции [Velichkovsky & Pumbaugh 1996]): идеям врожденного знания и модульности работы языкового механизма человека противопоставляются коннекционистская аргументация в сочетании с экологическим подходом и с культурно-исторической психологией в трактовке Л.С. Выготского. Как подчеркивает Б.М. Величковский, в обоих случаях внимание акцентируется не на вопросе "Что есть внутри вашей головы?", а на том, "Внутри чего находится ваша голова?"; различия же связаны в основном с тем, что экологический подход имеет дело с физическими аспектами окружения, а подход с позиций психологии Л.С. Выготского исходит из того, что культура оказывает влияние на наше поведение, мозг и сознание [Velichkovsky 1996: 4]. Существующие в культуре до рождения ребенка структуры и значения усваиваются через когнитивные и социально-когнитивные навыки при посредстве взрослых, передающих эти навыки детям [Tomasello 1996: 276], при этом овладение языком начинается на досознательном уровне и идет через постепенное включение ребенка во взаимодействие с окружающими его людьми к пол-нопрановму участию в межличностных ситуациях [Психология; Учебник 1999: 28], см. также [Зинченко 1997].

81

Завершая в своей книге обсуждение двух подходов к проблеме врожденного или прижизненно приобретаемого знания языка, Д. Стейнберг [Steinberg 1993: 152-153] высказывает мнение о том, что ведущийся в течение тысячелетий спор между эмпириками и рационалистами может растянуться и на дальнейшие тысячелетия, поскольку первые не могут убедительно объяснить, как знание извлекается из опыта, а вторые — откуда берется врожденное знание. На принципиальную необоснованность противопоставления врожденного и приобретаемого из опыта указывает [Turner 1994]: часть усваиваемого ребенком опыта (благодаря окружению и регулярности) настолько устойчива и универсальна, что может выглядеть как врожденная.

3.5. Возможности перехода "выученного" знания в "освоенное" знание

Обзор обширной литературы по вопросу соотношения понятий "выученного" и "освоенного", "приобретенного", "благоприобретенного" (learnt knowledge, pedagogical rules и acquired knowledge, internalized rules) приводится в книге [Ellis 1986: 229-246], где выделены следующие три точки зрения на эту проблему.

Первая точка зрения увязывается с идеями С. Крашена [Krashen 1982], который четко разграничивает два типа языкового знания при усвоении Я2. По его мнению, "благоприобретение" знания происходит автоматически, когда обучаемый вовлечен в естественную коммуникацию, где внимание фокусируется на значении сообщений. "Выучивание" имеет место в результате целенаправленного обучения, при котором акцентируются формальные признаки Я2. При этом благоприобретенное знание включает неосознаваемые правила Я2, в то время как выученное знание состоит из метаязыковых правил, которые могут использоваться только в качестве "Монитора", регулирующего оперирование приобретенными знаниями. С. Крашен подчеркивает, что эти два вида знания существуют абсолютно раздельно и не связаны друг с другом; он категорически оспаривает правомерность точки зрения, согласно которой выученное знание способно превращаться в приобретенное, полагая, что выучивание правила не может прямо приводить к овладению знанием.

В числе аргументов в пользу раздельности существования названных видов знаний С. Крашен называет следующие: овладение знанием может происходить без выучивания правил (это имеет место в естественных условиях), а выучивание правил еще не обеспечивает владения ими, к тому же даже лучшие ученики могут выучить далеко не все грамматические правила; большинство таких правил является слишком трудным для усвоения. Более того, С. Крашен указывает и на тот факт, что нередко лингвисты тратят годы на успешное описание правил, которые легко благоприобретаются. Признавая, что иногда правило может быть выучено до. его освоения (в этом случае имеется в виду чисто временной параметр, а не степень или качество усвоения знания), С. Крашен тем не менее не соглашается с трактовкой выучивания как предпосылки освоения, приобретения знания.

При обсуждении точки зрения С. Крашена Р. Эллис приводит результаты исследований разных авторов, как поддерживающих, так и отвергающих идею раздельного функционирования выученных и благоприобретенных знаний. Дж. Хеймерс и М. Бланк [Hamers & Blanc 1989: 228-229] также посвящают отдельный параграф своей книги разработанной С. Крашеном модели Монитора как контролирующей системы, способной модифицировать или корректировать спонтанную речь на основе выученных правил.

82

Они квалифицируют модель С. Крашена как часть более общей модели, предложенной в работе [Dulay & Burt 1975] и предусматривающей переработку языкового материала с помощью трех внутренних механизмов: фильтра, организатора и монитора (первые два функционируют как неосознаваемые, а третий — как осознаваемый). После отсылки читателя к ряду публикаций, авторы которых критикуют позицию С. Крашена, Дж. Хеймерс и М. Бланк высказывают свое категорично-отрицательное мнение по поводу идеи Монитора прежде всего на том основании, что понятия выучивания и приобретения, освоения еще не получили четкого определения.

Вторая точка зрения признает, что хотя обучаемый пользуется разными видами знаний, они не являются полностью автономными.

"Слабый" вариант этой позиции представлен в работе [Seliger 1979], где высказывается мнение, что осознаваемые правила, которые выучиваются в результате школьного обучения, являются аномальными, поэтому обучаемые формируют свои собственные различающиеся репрезентации этих правил. Поскольку выученные правила не описывают того внутреннего знания, которое функционирует в естественной коммуникации, не удивительно, что такие правила и не могут рассматриваться как обеспечивающие речевое поведение как таковое. Тем не менее эти правила все-таки выполняют определенную роль, фокусируя внимание учеников на "критических" признаках понятий, которые им предстоит вывести самим; отсюда следует, что правила служат "облегчителями" усвоения знаний. Как бы то ни было, здесь также отсутствует признание того, что выученное знание может переходить в статус приобретенного.

"Сильный" вариант второй точки зрения допускает переход от выученного к приобретенному и наоборот. Например, в работе [Stevick 1980] указывается, что выучивание связано со вторичной памятью, которая сохраняет материал дольше двух минут, но он постепенно утрачивается, если не используется время от времени; освоение же может быть связано с иным видом памяти (она названа "третичной"), откуда знание не утрачивается, даже если оно не используется. Подобно С. Крашену, названный автор считает приобретение продуктом коммуникативного опыта, однако он допускает, что при этом может использоваться недавно выученный материал, составляющий часть вторичной памяти; когда такое случается, возможен переход из вторичной памяти в третичную, т.е. выученное становится освоенным.

В работах [Bialystok 1979; 1981. Цит. по: Ellis 1986] фигурирует модель овладения Я2, основывающаяся на двух взаимодействующих видах знания — имплицитном и эксплицитном (по мнению Р. Эллиса, описание этих видов знаний в названных работах хорошо согласуется с понятиями приобретенного и выученного знания у С. Крашена), а в качестве механизма, благодаря которому эксплицитное знание становится имплицитным, названа практика. Таким образом, имплицитное знание может формироваться двумя путями: 1) главный путь — это "неосознаваемое благоприобретение"; 2) вспомогательный путь — через автоматизацию эксплицитного знания благодаря практике.

Ряд авторов увязывает выученное и приобретенное через понятие автоматизации, которое опирается на разграничение контролируемой и автоматической переработки информации, описанное в публикации [Schneider & Shiffrin 1977]. Контролируемая переработка требует активного внимания, поэтому только ограниченное число признаков может контролироваться одновременно без их интерференции; автоматическая переработка происходит без активного контроля или внимания. В работе [McLaughlin 1978: 319] указывается, что "автоматические процессы осваиваются после предварительной контролируемой переработки". Таким образом признается реальность перехода от контролируемого к автоматическому оперированию знанием, что делает излишним

83

постулирование двух независимых -друг от друга видов знания или разграничения выученного и освоенного, приобретенного знания.

Третья точка зрения исходит из того, что необходимо учитывать неоднородность самого знания и условий его усвоения, стратегий обучаемых; иначе говоря, ставится вопрос о взаимодействии ряда переменных. В частности, внимание акцентируется на взаимозависимости между использованием знания и его усвоением: тип пользования языком, в который вовлечен обучаемый, определяет вид усваиваемого им знания. Соответственно разные виды знания используются при разных типах пользования языком.

Более поздний обзор критических замечаний в адрес концепции С. Крашена со ссылками на публикации последних лет содержится в книге [Gass & Selinker 1994: 144-160], где, в частности, рекомендуется ознакомиться с анализом модели Монитора в работах [Gregg 1984; McLaughlin, 1978; 1987] и приводятся следующие возражения против идеи формирования у обучаемого раздельных систем знаний.

С. Гэсс и Л. Селинкер считают очевидным, что обучаемые по-разному интериоризу-ют (т.е. переводят во внутренний план) воспринимаемую ими информацию, однако они ставят под сомнение правомерность утверждения, что при этом формируются две независимые системы, т.е. изученное не может стать частью того, чем обучаемый овладел. Но если свидетельством "овладения" является беглая, не контролируемая сознанием речь, то оказывается, что выученное никогда не будет использоваться в такой речи. К тому же хранение информации о некоторой грамматической структуре в двух раздельных системах было бы неэффективным для мозга способом пользования разными видами информации. Второе возражение против разграничения выучивания/овладения связано с теми, кто изучает Я2 только в учебной ситуации: часть их обучают через Я1, а часть — через Я2. Согласно С. Крашену, у первых может образоваться только продукт выучивания при отсутствии какой бы то ни было возможности пользоваться чем-то освоенным. Однако говорение инициируется через освоенное. В таких случаях возникает вопрос: как же обучаемый с "выученной" системой продуцирует высказывания? Третье возражение связано с тем, что С. Крашен не приводит ни доказательств раздельности двух систем знаний, ни способов демонстрации такой раздельности; отсутствие критериев проверки гипотезы делает невозможной ее оценку.

С. Гэсс и Л. Селинкер указывают и на отсутствие критериев для проверки гипотезы Монитора, т.е. для установления того, когда Монитор используется и когда он не используется (например, простое фокусирование внимания на форме высказывания еще не является гарантией использования Монитора). Согласно этой гипотезе, Монитор включает выученное знание, единственная функция которого состоит в "редактировании" высказываний. Следовательно, Монитор может использоваться только в продуцировании речи, но не в понимании речи, для которого он бесполезен. Как же понимают речь те, у кого нет освоенной системы знаний?

Авторы отмечают при этом, что их замечание не следует понимать как утверждение, что обучаемые или носители языка не контролируют свою речь: самоисправления являются продуктом мониторинга, однако важно разграничить два понятия: Monitoring и monitoring (не случайно и в нашем тексте фигурируют два разных слова, одно из которых начинается с прописной буквы, а другое — со строчной). В первом случае речь идет о теоретическом конструкте в рамках концепции С. Крашена, а во втором — о деятельности, при которой индивид уделяет внимание своей речи (например, когда обучаемый обращает внимание на успешность использования некоторого языкового явления и далее оказывается способным применить его при продолжении разговора). Подробное обсуждение идей С. Крашена и других авторов имеет место в работах И.Л. Медведевой (см., например, [Медведева 1998; 1999а; 19996]).

84

В отечественной психологии и методике обучения иностранным языкам возможность/невозможность прямого перехода выученного в освоенное в течение нескольких десятилетий обсуждается как проблема взаимоотношения между знаниями и навыками. Так, по мнению Б.В. Беляева, "учащиеся, с одной стороны, изучают иностранный язык, а с другой — овладевают речью на иностранном языке. Хотя теоретическое изучение языка и практическое овладение им и должны в условиях школьного обучения неразрывно объединяться друг с другом, однако эти моменты не являются все же тождественными (как не тождественны вообще язык и речь)" "[Беляев 1965: 27]. При рассмотрении практических речевых навыков и умений Б.В. Беляев предостерегает от смешения соответствующих понятий и настаивает на строгом разграничении первичных и вторичных умений, подчеркивая, что подлинная речь представляет собой вторичное умение, которое основывается не столько на знаниях,, сколько на навыках,. Поскольку речь представляет собой творческую деятельность, а речевые навыки являются лишь компонентами речевых умений, Б В. Беляев делает вывод о несостоятельности положения "от знаний к навыкам": "От языковых знаний возможен непосредственный переход лишь к первичным умениям; речевые навыки же образуются только в результате многократного повторения соответствующего умения, т.е. в результате речевой практики" [Op. cit.: 28]. Далее указывается также, что "знание языка и практическое владение им требуют различных психологических предпосылок и различных нервно-мозговых механизмов" [Op. cit.: 37]. Последнее из приведенных высказываний Б.В. Беляева подкрепляется им ссылкой на книгу Ю.А. Самарина, где сказано, что "знание о том, что надо делать, и само действие имеют разные механизмы" [Самарин 1962: 357].

Обращение к первоисточнику показывает, что следовало бы дать продолжение этой цитаты: "и одно не покрывает другое", а также уточнить, что автор имел в виду определенный случай перевода элементарного знания (зрительного представления) о том, как ребенок должен держать ложку, в двигательный навык (вырванная из контекста фраза на самом деле начинается со слоъа "Здесь"). Кроме того, представляются важными указания Ю.А. Самарина на то, что степень связи знаний и навыков в обучении может быть различной, она определяется спецификой учебных предметов; к тому же "не всякое знание превращается в навык, но навык обычно формируется через знание" [Ор. cit.: 354]. Таким образом, становится очевидным, что уже в 60-е гг. была актуальной задача учета специфики формирования различающихся по своему характеру знаний и навыков и взаимоотношений между теми и другими.

Подробное обсуждение ряда затрагивавшихся выше вопросов мы находим в книге В.А. Артемова [1966], где, в частности, выделены специальные главы (лекции) о произвольном и Непроизвольном, осознаваемом и неосознаваемом в обучении иностранным языкам, о соотношении языкового правила и речевого действия и т.д.

Подчеркнув, что в выработке речевых навыков решающая роль принадлежит не повторению, а пониманию, В.А. Артемов предлагает разграничить первичное умение как возможность выполнять заданное действие при произвольном внимании и вторичное умение как возможность выполнить заданное действие при послепроизвольном внимании; эти виды внимания различаются тем, что произвольное внимание является целенаправленным и осознанным, а послепроизвольное — целенаправленнным, но не осознанным [Op. cit.: 247]. Исходя из диалектического взаимодействия и взаимопереходов

85

непроизвольного и произвольного, неосознаваемого и осознаваемого, В.А. Артемов делает вывод: "Можно, начав обучение языку с непроизвольной неосознаваемой практики в устной речи, дойти совершенно органически до произвольного осознанного владения системой изучаемого иностранного языка. И наоборот, начав это обучение с произвольного осознанного усвоения правил языка, совершенно органически (в смысле соблюдения психологических правил) дойти до непроизвольного и неосознаваемого говорения на иностранном языке" [Op. cit.: 301-302].

Дальнейшее развитие идей Б.В. Беляева, В.А. Артемова и других отечественных ученых мы находим в работах И.А. Зимней [1985; 1989; 1991].

И.А. Зимняя неоднократно отмечает, что в качестве продукта учебной деятельности при овладении Я2/ИЯ выступает совокупность усвоенных языковых знаний и сформированных программ действий (вспомним о разграничении декларативного и процедурного типов знания, см. выше 3.2). Она отмечает, что введенное В.А. Артемовым и Б.В. Беляевым понятие вторичного (творческого) умения не имеет аналогов в зарубежной методике [Зимняя 1985: 143]. Трактуя первичное умение как неотъемлемую фазу формирования навыка, И.А. Зимняя в своих книгах показывает структуру составляющих вторичного творческого речевого умения, детально рассматривает условия успешности формирования навыка как определенного уровня совершенства действия, обсуждает различия между навыками и автоматизированными операциями, внешние и внутренние критерии сформированности навыка, особенности перехода от внешней речи ко внутренней, от внешнего контроля и оценки успешности пользования языком со стороны преподавателя к внутреннему контролю и самооценке. Подчеркивается также, что в процессе научения меняется общая структура знаний, навыков, умений по линии все большей их обобщенности, свернутости, меньшей контролируемости; изменяются способы выполнения действия и его контроля [Зимняя 1991: 109].

Принципиально важными представляются указания И.А. Зимней на то, что "общению на иностранном языке можно научить. Коммуникативную компетенцию как способность можно только формировать, развивать и диагностировать. Дело в том, что она подчиняется собственным законам совершенствования в структуре целостной личности, в разнообразной деятельности общения, хотя, конечно, целенаправленное обучение в этом процессе играет важнейшую роль" [Зимняя 1989: 29].

То, что коммуникативная компетенция как способность подчиняется собственным законам совершенствования (в структуре целостной личности), непосредственно связано с широким кругом проблем, до сих пор не получивших достаточного освещения или даже не затрагивающихся в отечественных исследованиях. Представляется актуальным поставить задачу изучения особенностей формирования и функционирования индивидуального знания, к числу собственных законов которого относятся специфические процессы интериоризации и экстерио-ризации, речь о которых пойдет ниже в 3.6.

При обсуждении возможности/невозможности перехода "выученного" в "усвоенное" важно учитывать, что возможны два пути формирования навыка: "снизу" через бессознательную имитацию и "подстройку" с дальнейшим постепенным складыванием механизмов бессознательного контроля (это имеет место при овладении языком в естественных условиях) и "сверху" — через автоматизацию и редукцию умения [Леонтьев A.A. 1970: 12-13], что снова выводит нас на проблему интериоризации.

86

3.6. Интериоризация и экстериоризация знаний

При обсуждении проблемы интериоризации обычно принято отталкиваться от работ Ж. Пиаже и Л.С. Выготского. Возникающие при этом трудности, обусловленные неоднозначностью трактовки самого термина "интериоризация", обобщены в работе [Асмолов 1981], где предложено различать следующие три грани интериоризации, по поводу которой высказано огромное количество устойчиво суженных мнений и дано попросту неверных интерпретаций.

Первую грань интериоризации можно назвать гранью индивидуализации. Раскрытие этой стороны интериоризации позволило Л.С. Выготскому отразить основной генетический закон культурного развития: от интерпсихического, от социальной, коллективной деятельности ребенка к индивидуальному, инцэапсихическому, т.е. к собственно психологическим формам его деятельности.

Вторая грань интериоризации связана с переходом от "мы" к "я", с самосознанием личности. А.Г. Асмолов назвает ее интимизацией.

Наиболее изученной А.Г. Асмолов считает третью грань понятия интериоризации как производства внутреннего плана сознания, благодаря чему оказался "в тени" более широкий смысл понятия интериоризации как механизма социализации; произошло сужение его до понятия, раскрывающего механизм превращения материального в идеальное, внешнего во внутреннее. Интериоризация "порой трактуется как прямой, механический перенос внешнего, материального, во внутреннее, идеальное" [Op. cit.: 12].

Подобное понимание интериоризации свойственно авторам многих методических работ, наивно убежденных в том, что грамматическое правило (обычно в таких случаях говорят о "лингвистических знаниях") из "внешнего" состояния прямо переходит во "внутреннее" через развернутое проговаривание, способствуя автоматизации умения, которое далее доводится до уровня навыка. При этом не разграничивается специфика метаязыковых знаний, вербализованных в виде грамматических правил и относящихся к знаниям декларативного типа, и функциональных ориентиров, направляющих реализацию речевых действий и операций, как знаний процедурного типа со всеми свойственными им характерными особенностями.

Многие факты недопонимания, вульгаризации, механистической трактовки феномена интериоризации проистекают от игнорирования прямого указания Л.С. Выготского на то, что "при вращивании, т.е. переходе функции внутрь, происходит сложнейшая трансформация всей ее структуры" [Выготский 1984: 15]. Аналогично высказался П.Я. Гальперин, подчеркнувший, что осмысленное действие при его формировании в индивидуальном опыте претерпевает ряд изменений, в числе которых наиболее существенными являются сокращения разных компонентов действия; при этом "сокращения бывают разными, а если к их различию прибавить и просто выпадение отдельных процессов (и соответствующих качеств осмысленного действия), то общая картина

87

его формирования настолько меняется, что действительное содержание процесса становится почти или совсем неузнаваемым". К тому же "в перцептивной, речевой и умственной формах осмысленных действий изменению в конце концов подвергается и само исполнение. И тогда возникает феномен достижения конечного результата действия как бы сразу и без самого действия. Создается впечатление, что нервные процессы непосредственно производят этот результат. И хотя это очень недалеко от истины, но все-таки это не вся истина, а когда не вся истина принимается за всю истину, она становится грубым и опасным заблуждением" [Гальперин 1987: 3-4].

По мнению А.Г. Асмолова, трактовка интериоризации как прямого механического переноса внешнего, материального, во внутреннее, идеальное, объясняется опорой на концепцию А.Н. Леонтьева о единстве строения внешней и внутренней деятельности (см., например: [Леонтьев А.Н. 1977]), в то время как на самом деле единство (в том числе единство мысли и слова), как неоднократно подчеркивал Л.С. Выготский, никак не означает тождественности, одинаковости. Общеизвестны также те трансформации, которые претерпевает строение внешней речи в процессе преобразования ее во внутреннюю речь (наличие особого синтаксиса, преобладание смысла над значением, слияние смыслов и т.д.). В исследованиях П.Я. Гальперина выделены такие специфические особенности перехода внешней деятельности во внутреннюю, как обобщение, сокращение и т.д. Как полагает А.Г. Асмолов, сами эти особенности должны тщательно изучаться для выявления их собственного психологического содержания.

Справедливости ради необходимо подчеркнуть, что недопустимо объяснять примитивизацию третьего пути трактовки понятия интериоризации опорой на концепцию А.Н. Леонтьева без определенных оговорок. Дело в том, что с положением о единстве строения внешней и внутренней деятельности человека произошло то же самое, что и с понятием интериоризации: "единство" воспринято буквально и трактуется как тождество, а уже отсюда вытекают дальнейшие заблуждения, выводы и следствия. Обратившись непосредственно к работам А.Н. Леонтьева, можно обнаружить, что он сам неоднократно предостерегал от отождествления этих видов деятельности, подчеркивая, что "процесс интериоризации состоит не в том, что внешняя деятельность перемещается в предсуществующий внутренний "план сознания"; это — процесс, в котором этот внутренний план формируется" [Леонтьев А.Н. 1977: 98].

Проблеме интериоризации и соотношению внешней и внутренней деятельности человека посвящена обширная литература; например, процесс формирования и структуры исполнительного действия исследуется в [Гордеева, Зинченко 1982], обзор и анализ отечественных и зарубежных концепций структуры учения дается в [Ильясов 1986], с современной трактовкой американскими учеными взглядов Л.С. Выготского на феномен интериоризации можно ознакомиться по [Wertsch & Stone 1986].

В одной из недавних работ В.П. Зинченко проблема интериоризации рассматривается в связи с выведением высших психических функций из предметного действия. При этом интериоризация трактуется как "похороны" внешней предметной деятельности, поскольку "рождающаяся и развивающаяся автономно внутренняя деятельность приобретает собственные структурные и функциональные свойства, отличные от свойств предметной деятельности" [Зинченко 1993: 47].

Сказанное представляется достаточным для следующих выводов: 1) нас интересует третья грань интериоризации, т.е. производство внутреннего плана сознания; 2) при этом нельзя забывать о первой грани этого феномена — о переходе от ищерпсихического к интрапсихическому; 3) такой переход не может быть простым "перемещением"; 4) происходит форми-

рование внутреннего плана сознания; 5) имеет место сокращение, изменение, выпадение различных компонентов действий.

Эти чрезвычайно важные положения необходимо дополнить некоторыми следствиями. Так, говоря о "внутреннем плане сознания", нельзя забывать о постоянном взаимодействии разных уровней осознаваемости и о том, что в "окно сознания" попадают лишь конечные продукты целого ансамбля неосознаваемых процессов: на самом деле быстрое и эффективное повседневное владение языком обеспечивается именно неосознаваемыми процессами с постоянным бессознательным контролем и с переходом к сознательному контролю (или актуальному сознаванию) в случаях рассогласований между замыслом и получаемым результатом, при реакции непонимания со стороны слушателя и т.п. Возникает вопрос о характере опор для самоконтроля и самокоррекции в условиях овладения Я2/ИЯ и о том, в какой мере в такой роли может выступать традиционное грамматическое правило.

Непосредственно с этим связан и вопрос о взаимоотношении между интерпсихическим и интрапсихическим. Грамматическое правило в четком вербальном оформлении носит характер канонизированного коллективного знания как системного отображения того, чем владеют все носители соответствующего языка и чем должны овладеть "неофиты". В то же время наше индивидуальное языковое знание, обеспечивая успешность практики речи, далеко не всегда поддается вербальному описанию. Более того, сама попытка вспомнить правило иногда ведет к разрушению имеющегося навыка, появлению неуверенности в себе, отказу решать, как нужно правильно сказать или написать. Это хорошо согласуется с тем, как трудно детям осваивать грамматику родного языка на фоне активного практического владения этим языком. Отсюда следуют по меньшей мере три положения, подтверждающие, что переход во внутренний план не может быть простым "перемещением": во-первых, индивид формирует свою специфическую систему ориентиров (опорных элементов и связей); во-вторых, экспликация таких ориентиров затруднена, поскольку они носят функциональный характер и формируются в особых кодах; в-третьих, выведение функциональных ориентиров "во вне" требует перехода от интрапсихического к интерпсихическому (вербализации, логической обработки и т.п.), что носит характер экстериоризации, продукты которой должны в принципе соотноситься с содержанием правил описательной грамматики языка.

Возвращаясь к тому, что говорилось выше о разных типах знаний, можно предположить, что при овладении Я2/ИЯ метаязыковое знание дает импульс для формирования функциональных опор, увязывающих (по принципу информационного уподобления) некоторую вербальную единицу как знание декларативного типа с определенными процедурами оперирования единицами субъективного кода по принципу "ЕСЛИ — ТО", специфичному для знания процедурного типа.

Описание рассматриваемого феномена особенно осложнено тем, что и знание декларативного типа (т.е. идентификация вербальных единиц для понимания их смысла) требует соответствующих внутренних операций по принципу "ЕСЛИ — ТО", хотя на это не указывается в теоретических работах. Таким образом, фактически информационное уподобление устанавливается не между отдельно взятым "внешним знанием" (правилом, ориентировочной основой деятельности) и процедурами как "внутренним знанием", а между продуктом идентификации воспринимаемого знания в контексте индивидуального и социального опыта (при взаимодействии внешних и внутренних условий) и продуктом (продуктами) регулируемой через декларативное знание процедурной деятельности. Важно подчеркнуть, что при такой трактовке обсуждаемого феномена становится очевидной регулятивная функция метаязыкового знания как средства формирования базы для самоконтроля, однако успешность реализации этой функции зависит от того, насколько та или иная формулировка отвечает именно этой задаче. В этой связи интересны замечания относительно недостаточности только лингвистических характери-

88

89

языковых явлений для построения учебных курсов иностранного языка на основе концепции управления усвоением (см.: [Рябова 1977]).

В связи с феноменом экстериоризации при обучении Я2/ИЯ представляется важным остановиться на работах В.В. Милашевича [1981; 1986; 1987; 1988; 1990], где обосновывается необходимость "опережающего обучения", базирующегося на экстериоризации уже сформировавшихся у субъекта естественным путем способов и приемов понимания и усвоения родного языка. При этом делается попытка воспроизвести грамматические структуры "в живом виде, приближаясь к тому, как они формируются и функционируют в голове людей, а не в мертвом тексте" [Милашевич 1990: 10]. Автор подчеркивает принципиальное отличие своего подхода от других типов учения, поскольку обучение "развертывается не от объекта, а от субъекта, не от теории, а от практики, не от частей к целому, а от целого к частям, строится не как пассивное приобретение новых знаний, а как развитие уже наличных умений, не в знаковой, а в деятельностной форме, как "живая", а не как "мертвая" грамматика и т.д." [Милашевич 1988: 35]. Более подробно с опытом работы по системе В.В. Милашевича можно ознакомиться по публикации [Мягкова 1995].

Читателям, желающим глубже разобраться в рассматривавшихся в этом параграфе вопросах, необходимо внимательно изучить книгу В.П. Зинченко [Зинченко 1997], где вскрываются причины натуралистической трактовки процессов интериоризации и экстериоризации и намечаются возможные пути снятия некоторых псевдопроблем за счет акцентирования внимания на эволюции интрасубъектных форм предметной деятельности, соотнесения интериоризации с дифференциацией и т.д. Проблеме "живого знания" посвящена книга [Зинченко 1998] и отведено значительное место в докторской диссертации И.Л. Медведевой [Медведева 19996].

3.7. Разграничение ряда смежных понятий

Различают знание языка и владение языком (ср. англ, knowledge и proficiency): известно, что можно "знать" язык (помнить и осознанно применять много грамматических правил), но тем не менее не быть способным свободно пользоваться этими знаниями в коммуникативных целях вне учебной обстановки. В то же время некоторые обучаемые с более низкими показателями знаний в области грамматики могут неплохо справляться с устной практикой. Таким образом, владение языком подразумевает не просто знание некоторого языка, а способность мобилизовать это знание при выполнении определенных коммуникативных задач в определенных контекстах или ситуациях [Ingram 1985: 215]. Сказанное делает понятной необходимость терминологического и сущностного разграничения понятий языковой компетенции как знания языка и коммуникативной компетенции как владения им. При этом в термин "коммуникативная компетенция" вкладывается разное содержание в зависимости от того, в русле какого научного подхода и в каких целях он используется.

Например, в словаре [Баранов, Добровольский 1996: 106] "коммуникативная компетенция" рассматривается как термин теории коммуникации со следующей дефиницией: "Совокупность знаний о нормах и правилах ведения естественной коммуникации —

90

диалога, спора, переговоров и т.д." Нетрудно заметить, что в этом случае снова речь идет о знании чего-то, а це_ о владении этим знанием.

В отечественных публикациях принято говорить об овладении умениями и навыками и об изучении /усвоении языковых явлений (знаний). В англоязычной научной литературе разграничиваются понятия acquisition и learning; первое из них относится к "схватыванию" родного или второго/иностранного языка в естественных ситуациях общения, а второе — к сознательному изучению языка детьми или взрослыми в учебных ситуациях разных видов, но чаще всего эти термины употребляются как взаимозаменяемые независимо от того, имеются ли в виду осознаваемые или неосознаваемые процессы.

В книге [Залевская 1996а: 8] понятия овладения языком и изучения языка объединяются как обозначения процессов, противополагаемых некоторым продуктам — освоенному и выученному. Овладение языком ведет к владению им, а само по себе владение языком можно трактовать как суперординатное понятие, включающее и знание языка, и пользование языком в качестве подчиненных (субординатных) и координированных друг с другом понятий одного и того же уровня. Эти соотношения отображены с помощью схемы, которая приводится здесь на рис. 3.4. Поскольку между всеми названными понятиями имеются двусторонние связи, все стрелки в схеме на рис. 3.4 являются двунаправленными.

Овладение языком

Владение языком



^** Пользование языком

Рис. 3.4

В работе [Виноградов 1983: 44-45] обосновывается важность учета еще одного типа усвоения языка — его постижения, в равной мере соотносимого и с приобретением родного языка ребенком, и с изучением языка взрослыми. Трактуя постижение языка как естественное и необходимое продолжение приобретения или изучения, автор характеризует постижение как форму языкового развития личности, сопровождающую социальное развитие и не прекращающуюся по достижении биологически понимаемой языковой зрелости.

Разграничение понятий языковой компетенции и пользования языком идет от работ Н. Хомского [Chomsky 1957; 1965], выделившего linguistic competence (ментальные репрезентации языковых правил, выступающие, по его мнению, в роли внутренней грамматики идеального говорящего-слушающего) и linguistic performance (понимание и продуцирование речи). Критика концепции трансформационной порождающей грамматики с точки зрения ее приемлемости/неприемлемости как

91

психолингвистической теории, имеющей объяснительную силу, в сочетании с многочисленными экспериментальными исследованиями и результатами наблюдений обусловили признание недостаточности понятия языковой компетенции в трактовке Н. Хомского, что привело к дальнейшему использованию этого термина в ином значении — в связи с реальным, а не идеальным пользователем и с уточнением, что наряду с языковой компетенцией индивида необходимы также прагматическая, социокультурная, стратегическая, коммуникативная компетенция. В последние годы сочетание разных видов компетенции подразумевается при использовании одного из таких терминов как имеющего наиболее общее значение. В отечественных публикациях ныне стали говорить о коммуникативной компетенции в широком смысле.

Понятия языковой и/или коммуникативной компетенции пересекаются с понятием языкового сознания.

Прежде всего следует отметить, что при обсуждении этого вопроса мы встречаемся с определенными терминологическими трудностями. Как справедливо указывает И.Н. Горелов, "языковое сознание функционирует в научных текстах не как однозначное терминосочетание, а в качестве интуитивно найденного обозначения различных "ясно-смутных" представлений об обозначаемых, часто синонимичных "языковому мышлению" [Горелов 1988: 46-47]. К этому можно добавить, что многие авторы оперируют как синонимичными и терминами "языковое мышление" и "речевое мышление", т.е. фактически имеет место взаимозамена терминов языковое/речевое мышление/сознание, при этом ни один из этих терминов до сих пор не получил четкого определения. Более того, некоторые ученые говорят о "лингвистическом мышлении", "лингвистической компетенции", "лингвистической компетентности" и т.п., что создает еще большую двусмысленность..

Попытка упорядочить мнения, высказываемые в различных публикациях (см., например, [Языковое сознание... 1988; Язык и сознание., 1993; Этнокультурная специфика... 1996]), приводит к выводу, что, по-видимому, важно различать общее понятие "универсального", или "глобального", сознания/мышления и частные понятия языкового/речевого сознания/мышления, которые фигурируют наряду с понятиями знакового сознания, когнитивного сознания, метаязыкового сознания, неязыкового сознания и т.д. В то же время следует учитывать, что некоторые авторы не разграничивают понятия "сознание" и "языковое сознание". На это указывает В.В. Красных: "Говоря о языковом сознании, мы имеем в виду ту "ипостась" сознания, которая связана с речевой деятельностью личности" [Красных 1998: 21].

Определение понятия языкового сознания вызывает большие трудности из-за сложности рассматриваемого объекта и различий в подходах к его исследованию. Так, А.Н. Портнов [Портнов 1998: 48-49] выделяет ряд аспектов сознания, по-разному связанных с языком. Один из таких аспектов — языковое и речевое сознание — увязан с иерархией значений и операций в языке, с механизмами построения и понимания высказываний, текстов, с рефлексией над семантикой, синтактикой и прагматикой как основными семиотическими измерениями.

Трактовку опосредованного значениями языкового сознания с позиций "образа мира" предлагает A.A. Леонтьев [Леонтьев A.A. 1993], указывающий на то, что это вытекает из понимания языка как единства общения и обобщения (по Л.С. Выготскому) и из признания факта существования значений как в предметной, так и в вербальной форме.

92

В то же время А.П. Стеценко [Стеценко 1993: 33] полагает, что языковое сознание следует рассматривать как один из уровней в структуре целостной картины мира человека, т.е. как один из вариантов возможных схем освоения мира, в наибольшей мере приспособленный для целей коммуникации.

Языковое сознание считают также средством формирования, хранения и переработки языковых знаков вместе с выражаемыми ими значениями, правилами их сочетания и употребления, а также с отношением к ним со стороны человека, взглядами и установками на язык и его элементы. При этом подходе метаязыковые знания трактуются как входящие в структуру языкового сознания (см., например, [Языковое сознание... 1988: 49, 59]) .

Некоторые авторы увязывают языковое сознание с понятием языковой нормы и с наличием в нем ярко выраженного ценностного элемента. Имеет также место разграничение "широкого" и "узкого" значений термина "языковое сознание". Разные авторы подчеркивают также те или иные характерные особенности языкового сознания: социальный характер формирования структур сознания, связанных с языковыми знаками; многослойность сознания и высшую меру алостеричности (т.е. способности оценивать воздействия как символы и сообщения) языковой/речевой формы сознания; ценностный момент; роль стихийной или управляемой трансформации языкового сознания в процессе овладения иностранным языком, что ведет к развитию "межъязыкового сознания"; рассматриваются также условия манифестации языкового сознания и т.д. (см. подробнее [Залевская 1996а]).

Рассмотрение проблемы языкового сознания в связи с исследованием механизма контроля языковой правильности высказывания имеет место в публикациях Г.В. Нигера [1989; 1990]. После краткого обзора мнений по поводу содержания понятия языкового сознания, высказывавшихся философами, психологами, лингвистами, Г.В. Ейгер предлагает определение языкового сознания как одного из видов обыденного сознания, который "является механизмом управления речевой деятельностью и формирует, хранит и преобразует языковые знаки, правила их сочетания и употребления, а также взгляды и установки на язык и его элементы" [Ейгер* 1990: 23].

Трактуя языковое сознание в качестве обязательного условия существования и развития всех других форм сознания, Г.В. Ейгер полагает, что специфика этого феномена обнаруживается через конкретные проявления, в процессе функционирования, что делает необходимым детальный анализ различных функций языкового сознания, к числу которых им отнесены: отражательная функция, которая создает "языковую картину мира" и осуществляется в языковых значениях, языковых формах и типах связи между словами; оценочная функция, имеющая различные аспекты в зависимости от характера отношения к языковым фактам: нормативный (ортологический), функционально-стилистический, эстетический, этический, вероятностный, темпоральный, ксено-различительный (т.е. выделение "своего" и "заимствованного" в словарном составе языка) и социальный аспекты; ориентировочно-селективная функция, обеспечивающая ориентировку в ситуации для выбора языковых средств в соответствии с коммуникативным заданием при производстве речи или ориентировку в структуре сообщения для перехода от поверхностных структур к глубинным (т.е. к замыслу высказывания) при восприятии речи; интерпретационная функция, имеющая два аспекта: внутриязыковой и межъязыковой; в обоих случаях речь идет об интерпретации языковых явлений, а

93

не внеязыковой действительности; сюда относится интерпретация новых слов, необычных сочетаний слов, сложных структур (в рамках одного и того же языка) или интерпретация знаков других языков (естественных или искусственных); иначе говоря, язык используется в его метаязыковой функции; регулятивно-управляющая функция, выступающая в виде механизма обратной связи с двумя каналами: контрольно-управляющим (контроль за речевыми операциями) и оценочно- регулятивным (оценка высказывания с точки зрения соответствия действующим нормам). Отсюда автором выводится следующее определение механизма языковой правильности высказывания: "это действующий в обычных условиях на бессознательном уровне механизм обнаружения несоответствия формы, значения или сочетаемости языкового элемента эталону в языковой памяти человека или замыслу" [Ейгер 1989: 19].

Языковое сознание является достоянием индивида, поэтому неизбежно должны быть затронуты вопросы о языковой личности и языковой/речевой способности человека. Как отмечает Г.И. Богин [ 1984], представлениями о языковой личности имплицитно оперировали уже Г. Штейнталь, В. Вундт и A.A. Шахматов, однако соответствующее понятие и термин были введены В.В. Виноградовым (более подробно трактовка языковой личности в трудах В.В. Виноградова обсуждается в [Караулов 1987: 27-35]). Г.И. Богин под языковой личностью понимает человека, рассматриваемого "с точки зрения его готовности производить речевые поступки, создавать и принимать произведения речи" [Богин 1984: 1]; при этом подчеркивается, что "человек обладает родовой способностью быть языковой личностью, но каждый индивид еще должен стать ею" [Op. cit.: 2]. Г.И. Богин уточняет также, что в случаях использования терминологического сочетания "речевая способность" слово способность понимается как синоним слова готовность, но не как синоним слова одаренность [Богин 1975: 4]. При установлении уровней и компонентов речевой способности человека, а далее — при построении модели языковой личности Г.И. Богин указывает, что речь идет не о модельном представлении языка как системного образования, а об абстрагировании от индивидуальных различий людей и от различий известных этим людям языков. Разработанная им модель языковой личности является параметрической, имеет форму куба, который включает 60 компонентов, полученных через перемножение трех параметров (ось А — фонетика, лексика, грамматика; ось Б — адекватный синтез, адекватный выбор, насыщенность, интерпретация, правильность; ось В — чтение, письмо, аудирование, говорение). Ю.Н. Караулов [Караулов 1987] предлагает иную модель языковой личности, учитывающую философский и психологический аспекты моделирования (с разграничением языка, интеллекта, действительности, а также семантического, когнитивного и прагматического уровней) с выделением трех уровней структуры языковой личности (вербально-семантического, тезау-русного, мотивационного) и установлением специфичных для разных уровней единиц (слов, понятий, деятельностно-коммуникативных потребностей), отношений и стереотипов. Критический анализ различных трактовок понятия языковой личности предпринят в работе A.B. Пузырева

94

[Пузырев 1998], где делается попытка целостно-системного осмысления этого сложного понятия.

К сказанному выше можно добавить трактовку языковой/речевой способности как речевого механизма у A.A. Леонтьева [Леонтьев A.A. 19696]. Особое внимание в последние годы уделяется также этнокультурной специфике языкового сознания (см., например, [Национально-культурная специфика... 1977; Сорокин 1994; Фесенко 1999; Этнопси-холингвистика 1988; Этнокультурная специфика... 1996; Языковое сознание... 1998]). Представляется очевидной тесная связь между всеми вынесенными в название этого параграфа терминами; читателю предоставляется возможность самостоятельно установить различия между вкладываемым в них содержанием.

3.8. Заключение

Взаимодействие различных видов знаний, специфически репрезентированных в памяти индивида, обеспечивает функционирование языкового/речевого механизма, на тех или иных аспектах которого акцентируется внимание при использовании терминов типа "языковая компетенция", "коммуникативная компетенция", "языковое сознание", "языковая личность", "языковая/речевая способность".

^ ВОПРОСЫ И ЗАДАНИЯ ДЛЯ УГЛУБЛЕННОЙ ПРОРАБОТКИ

1. Какие основания для классификации знаний выделяются представителями разных наук?

2. Какие виды знаний соответствуют мета-уровню (даже если их название не включает компонент "мета")?

3. Какие из используемых в разных классификациях знаний терминов фактически обозначают одно и то же?

4. Как соотносятся между собой понятия "декларативное/процедурное", "осознаваемое/автоматическое", "контролируемое/автоматическое", "вербализованное /невербализованное", "эксплицитное/имплицитное" знание?

5. Какие примеры декларативных и процедурных знаний вы могли бы привести из своего жизненного опыта и из опыта изучения родного и/или иностранного языка?

6. В чем состоит суть деконтекстуализации знаний и какова роль этого феномена для успешности взаимодействия индивида и социума?

7. В чем заключается роль переструктурирования знаний?

8. Как вы понимаете соотношение врожденного и прижизненно усваиваемого при овладении языком?

9. На основании своего опыта овладения и пользования языком не могли бы Вы привести примеры взаимодействия знаний и навыков, продуктов постижения языка?

10. Как вы относитесь к идее мониторинга и роли последнего в овладении и пользовании родным и вторым языком?

11. Каковы два основных пути формирования навыка?

12. В чем состоят принципиальные различия между интерпсихическим и интрапси-хическим и с какими процессами связаны эти понятия?

13. Что происходит при перемещении знания во внутренний план?

14. Что есть общего между понятиями "языковая компетенция", "коммуникативная компетенция", "языковое сознание", "языковая личность", "языковая/речевая способность" и в чем заключаются различия между ними?

95

ЗАДАНИЕ 1. Составьте таблицу, в одном из столбцов которой поместите выделяемые разными авторами основания для классификации, а в другом — соответствующие этим основаниям виды знаний. Проследите, в каких случаях имеют место факты пересечения классификационных принципов, омонимии терминов и т.д.

ЗАДАНИЕ 2. С опорой на наблюдения, сделанные при выполнении предшествующего задания, попытайтесь построить сводную схему, которая отобразила бы классификацию знаний, учитывающую как можно больше параметров знаний.

ЗАДАНИЕ 3. Знания какого типа помогают читателю в разгадывании "шарад" при встрече с примерами из раздела "Тоска объявлений" (см., например, "Комсомольскую правду" за 15 января 1999 г.)? Дайте объяснение оснований для недоразумений и причин появления подобных ситуаций.

(а) ^ Хвост длинный, прямой, русый, 80 рублей, продается (объявление в газете "Из рук в руки", г. Оренбург).

(б) Товарищи покупатели! Просьба товары руками не трогать, для этого есть язык (плакатик на прилавке торговца лакокрасочными материалами на рынке г. Темрюк).

(в) ^ Пилорама желает познакомиться с солидным клиентом для налаживания долгой и плодотворной связи (объявление в газете, г. Гомель).

(г) Мужчина-евнух, средних лет ищет себе подобную женщину от 30 лет и старше для создания семьи (объявление в газете "Вечерний Краснодар").

(д) 17 ноября сбежал белый хряк-производитель 2 лет в тот момент, когда я вел его по назначению (у киоска "Союзпечати" на пл. имени Ленина). Видевшие или знающие его местонахождение получат поросенка в награду сразу же, как хряк будет найден и возвращен домой (газета "Звезда", Оренбургская обл.).

(е) Ивановский цирк. Вас ждут обезьяны шимпанзе. Единственные дожившие до наших дней первобытные люди. На вечерних представлениях обворожительная секс-бомба. Детям до 5 лет вход бесплатный (газета "Курьер", г. Самара).

ЗАДАНИЕ 4. Прокомментируйте следующие объявления и этикетки с точки зрения наличия в них опечаток, оговорок, логических ошибок и т.п. Примеры взяты из раздела "Антиреклама-99" газеты "Комсомольская правда" от 26 февраля, 2 апреля, 4 июня 1999 г.

(а) ^ Набор на платные курсы: официант-бармен, повар, кондиционер, гувернантка (газета "Колесо удачи", г. Кишинев).

(б) Выставка "Смерть за стеклом". Наиболее опасные ядовитые змеи мировой фауны, а также другие тропические животные. У нас можно не только потрогать животных, но и сфотографироваться с ними\ (К/т "Русич", г. Белгород).

(в) ^ Российской торговой компании требуется грузчик: физически крепкий мужчина 30-50 лет, возможна инвалидность (объявление на автобусной остановке, г. Новосибирск).

(г) ^ Электромеханик, помни! Переворачивание реле, установка временных перемычек ... приводит к бракам с тяжелыми последствиями (из памятки электромеханика, г. Арзамас).

ТЕМЫ

для докладов на семинарах и материалы для реферирования

1. Понятие языковой личности в трудах В.В. Виноградова [Караулов 1987: 27-35].

2. Языковая личность и национальный характер [Караулов 1987: 35-48].

3. Структура языковой личности [Караулов 1987: 48-68].

4. Этнокультурные исследования языкового сознания [Языковое сознание... 1998; статьи по выбору].

96





Скачать 6.36 Mb.
оставить комментарий
страница6/24
Дата26.09.2011
Размер6.36 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   24
плохо
  1
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

Рейтинг@Mail.ru
наверх