С. Ф. Блуменау церковные реформы начала революции и французское общество icon

С. Ф. Блуменау церковные реформы начала революции и французское общество



Смотрите также:
С. Ф. Блуменау «анналы» ипроблемы французской буржуазной революции конца...
Реферат История Русской Православной...
Программа для комплексного государственного экзамена по специальности «История» страны запада в...
А. В. Чудинов 200 лет Великой французской революции...
Школьная олимпиада по истории по истории. 8 класс...
Каролинсское возрождение...
С. Ф. Блуменау Жак Неккер Вопросы истории. 2004. № С. 56-76...
П. А. Столыпин прекрасно сознавал...
2. Могут быть названы вопросы: о будущем государственном устройстве страны...
Задачи революции 7 Начало революции 8 Весенне-летний подъём революции 11...
Задачи революции 7 Начало революции 8 Весенне-летний подъём революции 11...
Гражданское общество по Георгу Вильгельму Фридриху Гегелю...



скачать



С.Ф. Блуменау

ЦЕРКОВНЫЕ РЕФОРМЫ НАЧАЛА РЕВОЛЮЦИИ И ФРАНЦУЗСКОЕ ОБЩЕСТВО

Памяти профессора А.В. Адо: современные исследования Французской революции конца XVIII века. М., МГУ, 2003


Религиозно-церковная история Французской революции в свое время подверглась основательному анализу в трудах российских историков Я.М. Захера и М.Я. Домнича1. Гражданскому устройству духовенства и реформе церкви в них уделено значительное внимание. Но представить в полной мере последствия этого шага оба ученых не могли, прежде всего, в силу идеологических причин. Между тем, реформа повлекла за собой не только раскол духовенства, она обернулась против самой революции. До введения присяги священнослужителей на верность конституции враждебность преобразованиям исходила от сравнительно небольшого социального слоя, преимущественно привилегированных. Декреты 12-24 июля 1790 г. о гражданском устройстве духовенства и то, что последовало за ними, задело религиозные чувства миллионов французов, оказало несомненное воздействие на повседневную жизнь. Оппозиция революционным переменам стала массовой, что осложнило ход революции и даже повлияло на ее продолжительность.

У нас часто любят повторять расхожую фразу: «История не знает сослагательного наклонения». Подобное признание не должно, однако, подталкивать к игнорированию тех вариантов решения социально-политических проблем, что имели распространение в умах людей и общественной практельн, но потерпели поражение в борьбе с возобладавшим в действительности. Это привело бы к упрощенному и обедненному видению истории, лишило бы ее всей сложности и драматизма.

Применительно к нашему конкретному случаю альтернативой гражданскому устройству духовенства могла бы стать не столь радикальная форма церковных нововведений, что позволило бы уменьшить общественные потрясения и сократить число жертв, коими сопровождалась Французская революция. Похоже, что значительная и влиятельная часть духовенства, ведомая либеральным епископатом, проявляла большую готовность к компромиссу с революционным государством на условиях реформирования, но с соблюдением церковных канонических правил. Да и в Учредительном собрании умеренные депутаты постепенно осознавали необходимость более тонкого и мягкого обращения с церковью ради достижения консенсуса в обществе. Но давление «крайних» и в том, и в другом лагере, разрастающаяся активность «улицы» сорвали попытки компромисса.

Размышления о церковных преобразованиях 1789-1791 гг. правомерно начинать с их авторов - депутатов Учредительного собрания. Как политические, так и религиозные воззрения законодателей не были одинаковыми. Ортодоксами являлись не только многие духовные лица, но и дворяне. Представители третьего сословия, в основном, склонялись к деизму. Именно сторонники такого видения задавали тон реформе.

Конечно, на формирование их взглядов существенное воздействие оказала идеология Просвещения, но крайние, атеистические доктрины некоторых мыслителей не находили поддержки у большинства депутатского корпуса. Усвоение и распространение передовых идей происходило благодаря не только чтению, но и обсуждению в рамках таких институтов, как провинциальные академии, масонские ложи, литературные и иные общества, салоны.

Разоблачения философов лишь усиливали недоброе отношение к церкви и ее служителям. Но оно уже было заложено в генах у юристов, что составляли 2/3 депутатов от третьего сословия2. Судейские обычно стояли на позициях галликанства, а некоторые разделяли янсенистские представления. Между тем, церковная власть, ультрамонтане из верхов французского духовенства давно преследовали религиозных диссидентов, используя в качестве оружия антиянсенистскую папскую буллу «Унигенитус». Противникам этого документа они отказывали в отпущении грехов даже на пороге смерти. Результатом подобной бесчеловечной практики стал острый политический кризис середины XVIII в.3, причем на переднем крае борьбы находились парламенты и другие суды. Стоит ли удивляться «агрессивному антиклерикализму» (выражение Т. Тэкетта) детей и внуков тех судейских.

Не приходиться сбрасывать со счетов еще один фактор. Огромные богатства церкви, ее привилегированное положение, налоговый иммунитет вызывали раздражение не только третьего сословия, но и дворян. С последних фиск все же взыскивал капитацию и двадцатину. Духовенство не несло никаких регулярных налогов, отделывалось лишь «добровольным даром», умудряясь при этом наделать множество долгов, которые так и не были оплачены.

Церковная реформа явилась творением законодателей, успех же могло принести расположение народа. Но отношение к преобразованиям не было одинаковым у 28,5 миллионного населения страны. Оно зависело от многих факторов.

Пока не предпринимались попытки дать сводную картину состояния веры накануне Французской революции, но важно представить хотя бы основные варианты религиозного поведения. Существует сильный соблазн оттолкнуться от ставшего уже классическим разделения территории страны по реке Луаре, оценивая районы, лежащие к северу от нее, как передовые, а к югу - как отсталые. В подобном делении немало резонов, и оно в какой-то мере отражает реалии. Но большое количество аспектов, характеризующих различные стороны жизни и берущихся в расчет, таит и большую опасность ошибок. Кроме того, при таком подходе не учитывается специфика сфер культуры и религии и их автономия от хозяйственных и социальных параметров. Более приемлемой и гибкой выглядит модель, предложенная крупным историком Д. Рошем4, которая ставит во главу угла состояние культуры и не имеет прямой привязки к тому или иному региону. Ученый сопоставляет Францию крестьянскую, глубинную с иной, - более открытой и мобильной5. Избегая не вполне точных социальных и географических определений, правомерно говорить о двух Франциях - стране перемен и стране традиций.

Первая отличалась восприимчивостью к новому, к письменной культуре. Для нее характерно обмирщение духовной жизни. Религиозные мотивы поведения вытеснялись здравым смыслом, знаниями, интересами.

Центрами «Франции перемен» стали, конечно, города. Но исходившие отсюда импульсы достигали и сельских районов, открытых «внешнему миру», готовых к принятию новых представлений и ценностей. Забота о душе отходит на задний план.

Распространенным явлением становится несоблюдение пасхальных обрядов. В Бордо в 1772 г., по подсчетам К. Шолви, этим «грешило» более половины жителей6. Показательно и сильное снижение просьб о посмертной мессе в завещаниях. М. Вовель, исследовавший вопрос на марсельском материале, заметил, что, если в начале XVIII в. такие просьбы содержались в подавляющем большинстве завещаний, то перед революцией на них настаивала лишь половина розничных торговцев, 40% буржуа, 35% ремесленников7. Уменьшился спрос на церковную лите­ратуру, а удельный вес новых книг по данной тематике в общем потоке издательской продукции сделался и вовсе незначительным. Роль религиозных запретов в жизни общества явно упала, что нашло отражение в увеличении числа внебрачных рождений и применения контрацепции. «Франция перемен» состояла почти исключительно из людей верующих, но и в мировоззренческом плане, и в повседневном поведении последние все реже задумывались о боге, душе и грехе.

Но была и другая Франция - традиционная. Религиозные праздники и посты являлись настоящими вехами деревенского существования. Здесь господствовали народная культура и «фольклоризированное Христианство». Вера в приметы, иные суеверия много значили в каждодневных делах. Страх греха и ада крепко засел в умах селян. Будучи важнейшим центром притяжения прихожан, местная церковь закрепляла вековые представления. Консервации традиционной религиозности могли способствовать специфика местности, отделявшая ее от внешнего мира, и укорененность диалектов, затруднявших контакты с остальной страной8. Для традиционного деревенского сообщества были свойственны большая гомогенность и самодостаточность.

К лагерю перемен не принадлежало большинство женского населения страны, и в отношении к религии общество явно разделилось по половому признаку. Значительную часть времени и внимания женщины поглощали хозяйственные заботы, дети и церковь. Застать селянку за чтением даже в воскресенье было в ту пору почти невозможно и по другой причине: элементарно грамотных женщин в среднем по стране насчитывалось 27%, а на территориях к югу от Луары - и вовсе 12%9. Религия была средоточием высших духовных интересов и запросов слабого пола. Огромным авторитетом и не только у крестьянок пользовался кюре, его мнение становилось для них, порой, определяющим в разрешении жизненных проблем.

По-другому вели себя мужчины. Их религиозность нередко исчерпывалась присутствием на воскресной мессе. Куда больше в часы досуга их привлекали кабачки, карточные и иные игры. Со своей стороны, церковь крайне неодобрительно смотрела на такое времяпрепровождение, сокрушаясь о разбазаривании средств, сил и времени. Священники стремились контролировать поведение прихожан, добивались сокращения числа местных праздников, а оставшиеся хотели свести к чинным религиозным процессиям, вытеснив танцы и другие развлечения10. Отсюда - определенное недовольство во многих сельских районах, которое аукнется церкви в революционный период.

Вся гамма отношений населения к религии и церкви, понятная современным историкам, конечно, не осознавалась тогдашней политической элитой. После таких свидетельств настроений и устремлений людей, как наказы в Генеральные штаты, которые могли стать ориентиром для депутатов или хотя бы приниматься ими во внимание, обратная связь с французской глубинкой была, практически, утеряна. Революционные клубы и большинство газет транслировали, преимущественно, мнение «Франции перемен». Воззрения, обнародованные в клерикальной и роялистской прессе, отметались, как исходящие из лагеря реакции. Представления же «традиционной Франции» были парламентариям неизвестны. Отсюда - не только упрощенное понимание ситуации в стране в связи с церковными делами, но и недооценка трудностей на пути реформирования, а также отказ от более деликатного подхода к проблеме.

Но поначалу от законодателей и не требовалось изощренности. Первым встал вопрос о доходах и имуществе духовенства, в связи с чем в обществе имелся консенсус. Угнетение одних, зависть других, крестьянские жакерии и огромный государственный долг - все это оборачивалось против церкви.

Сильно тяготила людей уплата церковной десятины. Среди повинностей, ложившихся на плечи крестьян, она выделялась своей весомостью. Выдающиеся отечественные историки А.В. Адо и А.Д. Люблинская пришли к выводу, что в экономически развитых районах страны, преимущественно в ее северной части, где все повинности отнимали у крестьян 10-12% урожая, одна десятина составляла 4-11%11. На юге, в регионе Тулузы сеньориальные платежи «съедали» 10% крестьянских доходов, а церковная десятина - 12-13%12. Уменьшения или выкупа последней добивались наказы сельских приходов, третьего сословия и дворянские. Наказы настаивали и на уничтожении премис - отдачи первого приплода скота и первого урожая - хотя и не столь значительного платежа, но вносимого дополнительно, сверх десятины, а потому и особенно раздражающего.

Общественность прекрасно осознавала, что львиная доля доходов церкви, в том числе от десятины, попадала в руки архиепископов, епископов, каноников соборных капитулов, аббатов богатых монастырей, тогда как деревенские кюре и их помощники-викарии мало что получали от этого. Отсюда - единодушное требование наказов увеличить «скромную долю» - содержание священников. При этом предусматривалось, что рост жалованья компенсирует им упразднение церковных поборов и, в частности, платы за требы - церковные службы и выдачу копий актов гражданского состояния. Как явствует из наказов первого сословия, низшее духовенство не отвергало такой вариант, соглашаясь отказаться от взимания платы за требы в обмен на увеличение «скромной доли». Вообще вопрос о платежах в пользу церкви способствовал еще большему отдалению кюре и викариев от элиты клира и облегчал Учредительному собранию решения по поводу десятины.

Под сомнение ставились и сами церковные имущества. Крестьянство, испытывавшее острую земельную нужду, не без зависти взирало на владения церкви. В сельских наказах справедливо отмечалась неэффективность хозяйств монастырей, и предлагалось отчуждение части принадлежавших им земель. Материальные претензии вполне уживались с приверженностью к церкви и с ортодоксальной религиозностью. Показательно, что 40 наказов, покушавшихся, таким образом, на церковные земли, зафиксировано П. Буа в районах будущего департамента Сарта, жители которого позднее примут участие в мятеже против Республики под католическими и роялистскими знаменами13. Опасность угрожала церковной собственности и с другой стороны. В дворянских наказах духовенству напоминали о его долгах по займам и указывали на необходимость их немедленного погашения посредством продажи церковных имуществ14. В канун революции бремя тяжелого государственного долга подстрекало общественность видеть в богатствах церкви средство рассчитаться с ним. Подобные взгляды получили значительное распространение, так, что даже часть низшего духовенства в Генеральных штатах увязывала церковные имущества с этой проблемой, заявив, что они могут послужить гарантом и залогом погашения национального долга15.

Возможность защитить десятину и собственность становилась для церкви тем более проблематичной, что и та, и другая оказались крайне уязвимыми в свете новых правовых представлений, утвердившихся еще до революции. Если отношения сеньора и цензитария приравнивались к контракту между собственником и арендатором16, а основные повинности объявлялись проистекшими из первоначальной уступки феодалами земли держателю, то церковная десятина такого подкрепления не имела. Она выглядела обыкновенным налогом на нужды культа, уплачиваемым напрямую духовенству. Но ведь налог мог быть упразднен властью или заменен на другой, взимаемый непосредственно государством.

Необеспеченными в юридическом плане явились и огромные владения церкви. То были неотчуждаемые имущества, которые нельзя было продавать и передавать по наследству. А раз так, то могли ли они считаться полноправной собственностью? В центре либеральной общественной мысли, что в канун и в начале революции играла ведущую роль, находился индивид с его правами и, соответственно, «священная» частная собственность, декларированная в 1789 г., ассоциировалась с собственностью индивидуальной. Собственность духовенства - корпоративная. Корпорации же рассматривались в то время негативно. Существование таковых ограничивало и свободу их членов, и права иных лиц. Корпорации - это институты, некогда учрежденные властью, но они также могли быть упразднены ею со всей своей собственностью. В начавшейся революции, которая отменила сословный строй и среди других существование отдельного сословия духовенства, терялись основания и для сохранения коллективной собственности клира.

Быстрая отмена церковной десятины явилась во многом результатом крестьянского восстания лета 1789 г. Под его давлением депутаты на время отодвинули работу над Конституцией и занялись французской деревней. «Ночь чудес» - вечернее заседание 4 августа - вылилось в отказ законодателей от имени своих сословий, провинций и городов от привилегий; но реальные уступки крестьянству были не столь уж значимыми. Первоначально церковную десятину, как и основные сеньориальные повинности, предлагалось выкупать. Но парламентарии опасались сельских бунтарей, доказавших способность к решительным и масштабным действиям. Либеральные дворяне и поддержавшие их представители третьего сословия вознамерились дать серьезное возмещение крестьянам за счет духовенства. Юридическая необеспеченность церковной десятины, которая никак не увязывалась с правом собственности, поощряла данный маневр.

8 августа маркиз де Лакост и Александр Ламет потребовали безвозмездного уничтожения десятины. 10-го иное мнение высказали аббаты Монтескью и Сийес. Последний, известный борец против сословного строя, в этом случае выступил в защиту корпоративных интересов духовенства. Сийес заметил, что, покупая земельный участок, новый собственник приобретал с ним и обязательство уплачивать десятину, существовавшую с незапамятных времен. Но становилась ли из-за этой давности десятина собственностью? Оппонент аббата граф Мирабо справедливо указывал, что собственником является лишь тот, кто распоряжается не только доходами, но и капиталом. Следовательно, получатель десятины быть им не может, а сама она оказывается налогом для оплаты труда священнослужителей и нужд культа. Мирабо подчеркивал, что общество отдает себе отчет в необходимости платежей, но вправе отвергнуть столь обременительную и несправедливую их форму, как десятину17. Дискуссия завершилась победой сторонников безвозмездной отмены данной повинности. Опасаясь предстать корыстолюбивым в глазах французов, духовенство устами кардинала Ларошфуко и архиепископа Парижа отказалось от идеи выкупа, а соответствующая статья вошла в известный аграрный декрет от 11 августа.

Надежды части епископата на то, что, пожертвовав десятиной, она избавит от опасности церковные богатства, не оправдались. Виной тому было катастрофическое состояние французских финансов, от чего не спасали ни займы, предложенные Неккером18, ни патриотический взнос в размере 25% доходов. Требовались огромные денежные поступления. Это понуждало обратиться к имуществам церкви, наиболее уязвимым юридически.

10 октября 1789 г. епископ Отенский Талейран предложил секуляризацию церковных земель как средство погашения государственного долга. Он опубликовал и соответствующий меморандум. Талейран напоминал, что богатства церкви сложились во многом из дарений в ее пользу. Но то были пожертвования не только и не столько духовенству, сколько всему сообществу верующих. Поэтому государство вправе распоряжаться церковными имуществами в интересах страны в целом.

Другой депутат - крупный юрист Туре - исходил из естественно-правовой теории. Индивиды существуют независимо от закона и обладают правами, проистекающими из их природы. Это касается и права частной собственности, на которое ни закон, ни государство покушаться не могут. Корпорации, в том числе и духовенство, есть абстракции, существующие лишь благодаря обществу и закону. Но то же общество может их упразднить, лишить прав и собственности, что не будет ограблением. Поэтому упразднение церковных владений ради общественной пользы правомерно.

В завязавшейся полемике против этих предложений эмоционально и с большой примесью демагогии высказался лидер реакционной оппозиции аббат Мори. Главный аргумент оратора, запугивавшего Собрание, состоял в том, что конфискация имуществ церкви повлечет за собой и падение собственности вообще. Но большинство, опираясь на идеи буржуазного права, четко разграничивало церковные владения и частную собственное и пока не испытывало серьезных опасений за ее судьбу, и все же сопротивление оказалось сильным. Сама дискуссия в Учредительном собрании продолжалась более трех недель: с 10 октября по 2 ноября. Да и голосование по проекту декрета выявило серьезные разногласия: 568 парламентариев высказалось за передачу имуществ церкви в распоряжение нации, 346 - против, а 40 - воздержалось.

Теперь предстояло выработать механизм продажи бывшей церковной собственности и апробировать его. Многие духовные лица отчаянно этому мешали. Чинились серьезные помехи обсуждению вопроса о выпуске государственных ценных бумаг-ассигнатов на 400 миллионов ливров, обеспечение которых связывалось с распродажей церковных и коронных земель. Но изменить ход событий не удалось. С 10 мая 1790 г. перестал применяться термин «церковные имущества», которые составили важнейшую часть национальных имуществ. Через несколько дней определили и правила их реализации. Рекомендовалось продавать с торгов в рассрочку на 12 лет. Для пахотных земель первоначальный взнос составлял лишь 12%. С 29 сентября 1790 г. вводился принудительный курс ассигнатов, ставших бумажными деньгами и получавших по закону хождение наравне со звонкой монетой. И другие меры законодателей подталкивали покупателей. Казна взяла на себя все долги, которыми были обременены владения церкви. Национальные имущества сначала покупались у государства муниципалитетами, а потом приобретались у них частными лицами. То было психологическое облегчение для богобоязненных и правопослушных граждан, не решавшихся овладеть конфискованными у церкви землями непосредственно.

В результате продажа бывшей церковной собственности пошла успешно. Уже к концу 1791 г. она была распродана наполовину. А ведь имущества церкви составляли 10% всех национальных богатств и оценивались в 3 миллиарда ливров19. Доступ к ним получили рантье и предприниматели, судейские и «люди таланта», зажиточные крестьяне, мелкие торговцы и ремесленники. Уже в июне 1790 г. порядок продаж изменили: рассрочка сокращалась с 12 до 4,5 лет, а от дробления земель отказались. Но на практике продолжали расплачиваться в соответствии с прежними правилами20. Конечно, национальные имущества распределились среди различных категорий населения неравномерно. Продажа с торгов представляла серьезные преимущества богатым горожанам. В некоторых регионах, в частности, на западе страны это усилит недовольство крестьян и внесет определенную лепту в возникновение контрреволюционного движения. Но в целом конфискация и продажа владений церкви явились выигрышным ходом новой власти. Приобретение национальных имуществ связало судьбы многих французов с судьбой революции. В этом вопросе почти все общество встало на сторону реформаторов.

Те же преобразования, что затрагивали монашество и монастыри, мало касались обычных людей. Вместе с тем они вписывались в долгосрочную тенденцию вытеснения религиозных начал мирскими и облегчались реформаторством абсолютизма. Показательно, что не замеченные в вольнодумстве юристы из парламента Экса стали посылать родившихся в первой трети XVIII в. дочерей в монастыри довольно редко (16,5%), тогда как раньше делали это более чем в половине случаев21. Даже набожный Людовик XV создал в 1766 г. комиссию по монастырской реформе, благодаря чему в последующие десятилетия закрылись 386 монастырей и прекратили деятельность 9 религиозных объединений22.

17 декабря 1789 г. с резко отрицательной характеристикой монастырской жизни выступил в Конституанте Трейар, подхвативший распространенное в обществе мнение о безделье монахов и вырождении института монашества. Другие ораторы указывали на финансовую выгоду от закрытия монастырей и сокращения контингента монахов. Из-за занятости Собрание вернулось к этой теме только в феврале 1790 г. 13-го приняли декрет, предписывавший отказ от обращения в монашество новых адептов. Могли покинуть монастыри и те, что уже вкусили монашеской жизни и хотели освободиться. Выход из монастырей должен был привести и к уменьшению их количества. С отменой вечных обетов упразднялись монашеские ордена и конгрегации, за исключением благотворительных, просветительских и женских. При этом финансовые мотивы были значимыми, но не решающими. Так, декрет о том, что женщины - бывшие монахини, которые выйдут замуж, лишатся своего содержания, окажется пересмотренным. 10 сентября 1791 г. Ассамблея высказалась в пользу полного сохранения за ними пенсии23.

Население, не испытывавшее симпатий к монахам, не противилось указанным реформам. Проблемы ожидали власть там, где их казалось не должно было быть. Сильное противодействие в некоторых местностях встретили преобразования, предоставлявшие равные права разным конфессиям. В эпоху Просвещения терпимости к инаковерию прибавилось, но представить протестанта, а тем более иудея, равным себе, католик не мог. Церковная элита, привыкшая к монопольному положению католицизма, стремилась закрепить его документально. Духовные лица требовали внести в Декларацию прав дополнительную статью, объявлявшую католическую религию господствующей.

Под давлением церковного лобби и сами депутаты, не чуждые предрассудков, действовали поначалу достаточно робко. В десятой статье Декларации прав речь шла не о равноправии в сфере религии, а только о веротерпимости: «Никто не должен испытывать стеснений в выражении своих мнений, даже религиозных...» Лишь декрет от 24 декабря 1789 г. позволил лицам некатолической веры занимать любые гражданские и военные должности. Но была сделана важная оговорка, что под его действие не подпадают евреи. Те из них, что проживали на юго-западе и юге Франции, - так называемые португальские, испанские и авиньонские, которые и раньше пользовались более мягким режимом, обрели равенство прав 28 января 1790 г. Эмансипация остальных затянулась и соответ­ствующий декрет вышел только 27 сентября 1791 г. Но и он не многое изменил, особенно в Эльзасе, где население было враждебно евреям, часть которых занималась ростовщичеством. Во время жакерии и иных выступлений их дома сжигали, а самих прогоняли прочь24. И на уровне местной власти - муниципалитетов городов - с гражданскими правами евреев не считались25.

Драматически развивались события в тех районах Лангедока, где среди населения имелось значительное протестантское меньшинство. В Монтобане и Ниме приверженцы Реформации выступали в качестве мануфактуристов - работодателей многих тысяч пролетариев, преимущественно католиков. Социальная неприязнь со стороны последних сочеталась с религиозной нетерпимостью. Не без страха наблюдали католики, как протестанты овладевали городским управлением26. Одновременно их религиозные оппоненты выдвигались и в общенациональном масштабе. Настоящая паника поднялась, когда весной 1790 г. Рабо де Сент-Этьенн занял кресло председателя Учредительного собрания. Обнаружив, что протестанты выдвигаются благодаря революции, многие католики Лангедока прониклись враждебностью к новой власти.

Это отразилось в «Декларации граждан-католиков города Нима», обнародованной 20 апреля 1790 г. от имени 3 тысяч человек, ее подписавших. Требование, чтобы католическая религия посредством особого декрета признавалась государственной, соединялось с требованием «восстаноатения за королем прав высшей исполнительной власти»27. Уже 10 мая в Монтобане, а 13 июня в Ниме вспыхнули волнения. Подстрекателями стали духовные лица и отдельные представители знати. Но главным двигателем выступлений явилась все же ненависть части католиков к инаковерующим и революции. Толпа убивала протестантов и одновременно уничтожала трехцветные кокарды и иные революционные эмблемы. При этом здравицы в честь короля перемежались с угрозами в адрес нации. На наш взгляд, неправомерно отделять массовые беспорядки в Монтобане и Ниме от контрреволюции. Такого рода предположениями часто злоупотребляют, когда речь идет о народных восстаниях против Французской революции28. Поскольку в Лангедоке погром протестантов сопровождался резкими выпадами в отношении революции и ее символов, то следует причислить эти выступления к контрреволюционным.

Важным шагом Учредительного собрания стало реформирование церковной организации. Ведь повседневная деятельность белого духовенства, судьбы которого решала власть, непосредственно затрагивала жизнь каждого верующего. Большинство Ассамблеи рассматривало французскую церковь, а равно и прежнее устройство государства и общества, как архаичные, реакционные и подлежащие немедленной и решительной переделке. К тому же устремления новой политической элиты пронизывались рационализмом. Несовпадение административных границ с церковными, характерное для Старого порядка, создавало серьезные дополнительные трудности для страны, и Конституанта вознамерилась с этим покончить. Руководствовались депутаты и финансовыми мотивами: сокращение числа епархий и приходов сулило экономию средств.

Уверенность в души реформаторов вселяли уже достигнутые впечатляющие успехи в церковных делах и других преобразованиях. Законодателей не настораживало появление «горячих точек», вызванных конфликтами на религиозной почве. Почерпнутый у просветителей и свойственный интеллектуалам того времени абстрактно-умозрительный подход лишил парламентариев политичности и тонкости, необходимых для решения столь непростой проблемы.

Предложения по реформе были предъявлены Церковным комитетом Учредительного собрания в апреле 1790 г. Три компонента представляются наиболее значимыми: независимость от Ватикана, передел церковных округов, выборы священнослужителей по примеру светских должностных лиц. Революция освободила епископов от обязанности посылать в Рим аннаты - денежный взнос в размере годового дохода. Теперь папе отказывали в канонической инвеституре иерархов французского католического клира. Исходя из соображений единообразия и удобства, собирались привести церковные округа в соответствие с новым административным делением. Границы департаментов и диоцезов должны были совпадать, а посему вместо прежних 134 епархий оставались только 83. Они входили в десять архиепископских округов - митрополий. Существенно уменьшалось и количество приходов. «В городах и бургах, насчитывающих менее 6 тысяч душ, учреждается лишь один приход; прочие приходы упраздняются и присоединяются к главному»29. С точки зрения верующих, самым возмутительным аспектом намеченной реформы были выборы церковных должностных лиц светскими избирателями. Смерть или отставка епископа влекли за собой избрание нового епископа департаментскими выборщиками. За кюре прихода голосовали выборщики дистрикта. И только своего викария священник назначал сам. Создавалась парадоксальная ситуация, ведь среди выборщиков были не только католики, но и представители других конфессий. Это заставило власти внести в будущий декрет пункт о том, что голосование будет происходить в церкви по окончании католической мессы. Так появлялась возможность отстранить не католиков от процедуры избрания. Стремясь соблюсти хотя бы для видимости вековые правила и не рассориться с церковью совсем, государство оставило в силе посвящение в сан кюре и епископов вышестоящими духовными лицами. Но контроль за инвеститурой оно сохраняло за собой. Позднее, в том же 1790 г. будет принят дополнительный декрет, подстраховывавший революционные власти от возможных неожиданностей. Если избранный епископ не получал посвящения от главы своей митрополии, то мог обратиться к любому епископу данного округа. В крайнем случае, при отказе всех иерархов этой митрополии дело передавалось в кассационный суд, который рекомендовал любого французского епископа, чья благожелательность была известна, чтобы тот осуществил посвящение. Таким образом, все равно последнее слово оставалось за светским учреждением - судом.

Реформа явилась решительным шагом в установлении контроля государства над церковью, тем более что выплата жалованья духовным должностным лицам осуществлялась за казенный счет. Показательно также, что поначалу предполагалось сделать новые церковные установления частью подготавливаемой Собранием Конституции страны.

Влиятельные в среде духовенства и ведомые либеральными прелатами силы в принципе не возражали против реформирования церкви. Но они настаивали на согласовании перемен с требованиями религии, необходимости канонического освящения новшеств. Главой и рупором течения стал архиепископ экский Буажелен, выступивший в Собрании и обрисовавший контуры возможного компромисса. Его речь свидетельствовала о лояльности политическому курсу Ассамблеи. Одновременно оратор заверял, что клир не останется «безразличным к пожеланиям гражданских властей» и не допустит «существования неприемлемых правил или выродившихся обычаев» в религиозной сфере. Буажелен и группировавшиеся вокруг него духовные лица не оспаривали территориальной реорганизации церкви. Более того, они уже предпринимали шаги к изменению границ церковных округов, как предусматривал проект декрета. С одобрения Учредительного собрания деятели французской церкви вступили в контакт с представителями Ватикана, добиваясь согласия папы на нововведения. От их имени Буажелен выдвигал идею созыва национального собора, который поможет примирить интересы религии и государства и даст канонические средства для поддержания реформы30.

Конечно, духовенство шокировало то, что избрание священнослужителей возложено на светских лиц. Аббат Жакемар, предложил, чтобы их выбирали клирики. В самом Церковном комитете докладчик проекта Мартино склонялся к тому, чтобы выборы происходили на смешанной основе с участием как духовенства, так и светских избирателей. Но левые решительно возражали против этого. Среди них выделялся Робеспьер, не только отвергавший выборы епископов и кюре клириками, но и настаивавший на выдвижении мирян на церковные должности. Он полагал, что «архиепископы являются ненужной ступенью иерархии»31, а остальным служителям культа требовал понизить жалованье. Поддержанный Барнавом и Ле Шапелье, Робеспьер не добился своего, но левые пресекли саму возможность движения Собрания навстречу умеренно-либеральной части духовенства.

Последняя продолжала искать компромисса и после принятия церковной реформы 13-24 июля 1790 г. 7 архиепископов и 25 епископов - депутаты Собрания составили «Изложение принципов по поводу гражданского устройства церкви» и распространили его в Ассамблее 30 октября. Не подвергая критике политические преобразования, авторы указывали на неправомерность принятия июльских декретов без консультаций с духовенством. Подобные решения должны были соответствовать каноническим нормам и учитывать пожелания папы. Особый упор в «Изложении» делался на необходимости созыва национального собора французской церкви.

Но крайние революционные течения действовали более демонстративно и впечатляюще, чем те, которые добивались компромисса между церковью и государством. Часть прелатов и, среди них, епископы тулонский, буасонский, булонский, вьенский будоражили население протестными пастырскими посланиями. Некоторые церковники находились в штабе эмиграции в Турине, а кардинал Роган формировал в Эльзасе отряд для роялистского войска. Все это протекало на фоне не прекращавшихся вооруженных столкновений в Авиньоне. В ряде местностей юга обстановка оставалась напряженной, а в районе Жалесского лагеря скопилось множество вооруженных лиц, что представляло потенциальную угрозу для революции. Определенное давление оказывалось на Собрание со стороны воинствующих антиклерикальных сил. В Париже разгрому подверглись некоторые типографии, печатавшие реакционные издания. В отдельных департаментах местные власти требовали присяги от всех служителей культа и смещали тех из них, которые критиковали гражданское устройство духовенства.

Первые волнения на юге депутаты связывали не с недовольством какой-то части народа, что заставило бы скорректировать курс, сделать его более гибким, а сугубо с происками духовенства. Реформаторы предполагали, что отстранив реакционных клириков от общения с паствой, можно в корне пресечь массовые выступления на религиозной почве. Средством отстранения должно было стать понуждение к присяге нации, закону, королю, к поддержке Конституции и гражданского устройства духовенства, чего не приняли бы враждебные революции силы. Для церковных деятелей, с пониманием реагировавших на политические сдвиги, необходимость жесткого выбора потребовала бы, по мнению законодателей, отказа от колебаний и претензий к реформе из-за ее несоответствия религиозным канонам.

26 ноября 1790 г. в Учредительном собрании представили проект декрета о присяге. Ее должны были принести все священнослужители, связанные со своими епархиями и приходами. Сроки точно оговаривались. Предполагалось, что не принесшие присягу на верность Конституции духовные лица будут отстранены и заменены путем выборов на основе процедуры, прописанной декретами 12-24 июля. На следующий день новый закон приняли и после месяца проволочек его утвердил Людовик XVI. В течение недели с 27 декабря присягу давали представители клира из числа депутатов Учредительного собрания. Присягнувших здесь оказалось 109 человек, но среди них только два епископа Талейран и Гобель, чья епархия находилась вне страны. За пределами Учредительного собрания к ним присоединилось только 5 епископов - прежний королевский министр Ломени де Бриенн, Марциаль де Бриенн, Лафон де Савин, Жарант и Дюбур-Мирадо.

В последующие воскресные дни 9 и 16 января 1791 г. присягу приносило духовенство столицы, из 52 кюре парижских приходов не присягнуло 28. В Эльзасе, Фландрии, Артуа большая часть служителей культа отвергла присягу. Неоднозначная ситуация сложилась на юге. В предальпийских районах присяга носила наиболее массовый характер: в департаменте Изер за гражданское устройство духовенства высказалось 95% клира, а в департаменте Вар - 85%32. В граничащих с Испанией Верхних Пиренеях и Арьеже присягнувшие также преобладали: соответственно 77% и 66%33. Но на большей части Лангедока дело обстояло иначе. Диоцез Тулузы, то есть департамент Верхняя Гаронна дал 660 отказников при 441 присягнувшем. Население региона было набожным; в одной Тулузе насчитывалось 90 церквей и часовен34. И в области Виваре результаты явились неблагоприятными для властей. Сохранявшаяся здесь напряженность, связанная с противостоянием католиков и протестантов, сказалась, например, на положении в департаменте Ардеш35. В соседнем Лозере из приходских кюре реформу поддержало лишь 16%, а в Авейроне - 24%. В отдельных дистриктах в Южном Руэрге количество присягнувших оказалось ничтожным. То были «закрытые» от внешнего мира районы, со сплоченным сельским населением, очень привязанным к своим священникам36.

Подобная картина характерна и для многих областей западной Франции. Речь идет о бокажах, где сама природа и особенности хозяйства содействовали отгораживанию от влияния извне. Средоточием духовности являлась церковь, а кюре выполняли помимо пастырских обязанностей множество других, выступая в качестве учителей, администраторов, судей. Новаторство центральной власти, в том числе, в церковной сфере наталкивалось на стремление селян Запада сохранить свой миропорядок, отстоять традиционное общество. При исключительной роли священника в приходе сам он испытывал мощное воздействие со стороны прихожан, и его поведение часто было отголоском их настроений37. О решающем значении этой зависимости в связи с присягой духовенства пишет известный исследователь Вандеи Алэн Жерар. В регионе были и равнины, для которых свойственны оживленные контакты с внешним миром, с близлежащими городками, восприятие их культуры. И хотя кюре являлись однокашниками по семинарии тех, что отправляли функции в бокажах, результаты присяги оказались разными. В равнинных местностях в пользу реформы высказалось 59% священников, а в бокажах только 23%. Поэтому А. Жерар вслед за американцем Т. Тэкеттом считает присягу своеобразным референдумом среди населения38.

Подобная ситуация сложилась и в Анжу. На востоке департамента Мэн и Луара присягнули 117 служителей культа из 130 (89%), в местности Божуа - 65%, а бокажи между Луарой и Лейоном стали зоной отказа39. Клир разделился по поводу присяги и в Нормандии. В области Бре с реформой согласились, а на западе, в области Ко ее отвергли. В отдельных кантонах последней не присягнувшие составили более 85%, а вот в двух кантонах восточной части провинции таковых оказалось только 15% и 17%40. Всего же в Нормандии 52% духовных лиц дали клятву, а 48% не приняли церковных преобразований41.

В отличие от упомянутых провинций Бретань показала себя в отношении присяги гомогенно. Большое значение имела позиция селян. Известный историк Р. Дюпюи обращает внимание на возникшую впервые в годы революции враждебность крестьян к новым властям и их агентам и объясняет ее происхождение. Развернувшиеся здесь «жакерии» и выступления, вызванные дороговизной, отличались решительностью, и в этой связи ученый даже говорит об «антисеньориальном максимализме». Но и направляемые местной администрацией на подавление бунтов национальные гвардейцы действовали не менее решительно, о чем свидетельствует, например, инцидент в городке Редон, где крестьяне, поджигавшие дома своих врагов, потеряли несколько человек убитыми. Показательно, что позже в дистрикте Редона все 100% священнослужителей отказались присягать.

Нельзя сбрасывать со счетов то, что с революцией Бретань лишилась льгот, привилегий, которые имела при Старом порядке. Сыграли свою роль местный партикуляризм, привязанность к бретонскому языку и традициям. Среди духовенства преобладали ультрамонтаны, что сказалось на отношении к реформе. Департамент Нижняя Луара дал 77% «отказников», Иль-и-Вилен - 83%, Морбиньян - 85,5%, Финистер - от 59% до 90%, а Кот-дю-Нор - 75%. Средний показатель по Бретани - 80% не присягнувших42.

Каковы же были результаты в общефранцузском масштабе? По мнению склонного к клерикализму Ж. де Вигери, отказались присягать 52-53% священников43. При этом он подчеркивает приблизительность цифр и сложность установления истины. Т. Тэкетт, поддержанный некоторыми французскими учеными, напротив, полагает, что присягнувших было больше: от 52 до 55%44. В любом случае, корпус священнослужителей раскололся на две примерно равные части.

Итоги кампании смутили и даже шокировали законодателей, ведь они надеялись, что не присягнувшие окажутся в явном меньшинстве и их удастся быстро заменить. Задача оказалась куда более трудной. Чтобы облегчить ее решение, Ассамблея приняла 8 января 1791 г. декрет, сокративший необходимый для занятия епископской должности стаж священника с 15 до 5 лет, а ставший во главе парижской епархии епископ Гобель в спешном порядке возвел в сан 36 избранных епископов. Но выборы нередко срывались и приходы не имели кюре. Так, в Вандее, в дистрикте Машкуль из 24 вакансий заполнили было 13, но вскоре 12 избранников отказались от должностей под влиянием местного общественного мнения. Вновь избранные клирики третировались населением, именовавшим их «самозванцами». Из провинций, в частности, из Оверни, Шампани, Бургундии, Артуа, Нормандии, Бретани в Учредительное собрание поступали послания оставить прежнего служителя культа, отказавшегося от присяги. Недостаток в священниках, признававших гражданское устройство духовенства, заставлял власти сохранять за некоторыми «отказниками» их приходы вплоть до свержения монархии.

Произошедшее способствовало некоторому прозрению либеральной политической элиты, понявшей, что трудности, с которыми сталкивалась церковная реформа, не сводились к проискам не присягнувшего духовенства. Осознав, что за последним стоит масса верующих, новые властные структуры стали искать пути умиротворения недовольных. Инициатором выступила администрация департамента Сена, обеспокоенная волнениями на религиозной почве в столице. 11 апреля она приняла постановление, разрешавшее не присягнувшим использовать для целей культа приобретенные помещения при условии, что у входной двери будет вывеска с указанием назначения. Проводить богослужения в приходских церквах запрещалось. Затем проблему поставили уже в общенациональном масштабе. Сделали это те же люди: на заседаниях Ассамблеи 18 апреля и 7 мая выступили члены директории департамента Сена Сийес и Талейран. Оба отталкивались от принципа свободы вероисповедания. Подчеркивалось, что, поскольку революция уважает права протестантов и евреев, то следует уважать и права католиков-раскольников. Принятый 7 мая декрет явился новым шагом навстречу не присягнувшим и их пастве. Дело не свелось к подтверждению возможности проводить молитвенные собрания в зданиях, которыми располагали приверженцы «отказников». В первой статье декрета не принесшему присягу священнику позволялось использовать «приходскую или вспомогательную церковь или национальную ораторию, если его намерения ограничиваются только совершением мессы»45.

Попытки большинства Ассамблеи, либеральных политиков достичь религиозного мира и общественного спокойствия не увенчались успехом. Обстановка становилась все менее благоприятной для компромиссов; прежняя неуступчивость власти оттолкнула от нее многих политически лояльных служителей культа. Усиливались позиции «крайних» как в церковном лагере, так и в стане революции.

Для организовывавшегося и политизировавшегося санкюлотского движения, прежде всего, парижского вопрос о гражданском устройстве духовенства и его присяге на время вышел на передний план. Решительность и стремительность проведенных Учредительным собранием реформ развенчала в глазах простонародья представления о высоком предназначении церкви и духовенства, поощряла дерзость в отношении к ним. Революция противопоставляла массы горожан церковникам-раскольникам, в коих не без основания видели наследников клерикальных сил Старого порядка. Особую неприязнь у радикально настроенных низов вызывали монахини и благочестивые женщины, преданные священникам, не принесшим присяги. Против женских монастырей активно действовал и такой «отряд» санкюлотрии, как рыночные торговки, известные походом на Версаль в октябре 1789 г.

Драматические события развернулись накануне и во время Пасхи. 7 апреля торговки из Сент-Антуанского предместья, раздраженные частым звоном колоколов, атаковали местный монастырь, схватили несколько привратниц и исповедовавшуюся там даму, обнажили их и высекли розгами. По всему Парижу таким нападениям подверглись 300 женщин разных возрастов. Нечто похожее произошло на следующий день в Лионе, где толпа, овладев церквами и часовнями, с помощью прутьев и ремней истязала монахинь и прихожанок. Подобные «гражданские экзекуции» не доводили дело до смерти, но заставляли несчастных испытать унижение и боль. Поражала безнаказанность мучителей. Происходившее творилось на виду у национальных гвардейцев, попустительствовавших бесчинствам46.

Санкюлоты дали также почувствовать силу не присягнувшим и их пастве, когда те попытались воспользоваться послаблениями, сделанными парижскими и центральными властями. В столице для свободного отправления культа «отказники» арендовали молельню монастыря Театинцев. Но заранее прознав о днях богослужения, манифестанты срывали намеченное. После нескольких неудач церковь пришлось закрыть.

Стремление Конституанты к примирению с не присягнувшими не разделялось местными властями в ряде департаментов Франции, особенно, в пограничных, где давали о себе знать растущая напряженность в отношениях с сопредельными странами и активность эмиграции. Принимались решения, ограничивавшие свободу выбора места проживания кюре-раскольников. Нередко это делалось по инициативе конституционного духовенства, не способного выдержать на равных конкуренцию с прежними, отказавшимися от присяги священниками, к которым привыкли и тянулись прихожане. Так сложилось в департаменте Ду, во главе администрации которого стоял недавно возведенный в сан епископ. В Финистере по требованию конституционного епископа постановили переместить отказников на 4 лье от их бывших приходов. 12 июля решением директории департамента Нижний Рейн в Эльзасе не присягнувшим предписывалось в течение недели либо переселиться в Страсбург, либо удалиться на расстояние не менее 15 лье от границы. Примеру последовали и власти департаментов Па-де-Кале и Нор.

Но наиболее болезненный удар по эволюционизируюшей в направлении умеренности церковной политике Учредительного собрания был нанесен с другой стороны - Ватиканом. Долго таивший свои мысли, Римский первосвященник разразился несколькими посланиями французскому духовенству, в которых подверг уничтожающей критике не только церковные реформы, но также политический курс Ассамблеи, а с ними и саму революцию. Между тем, взгляды на происходившее во Франции, были им давно выношены и даже обнародованы в речи, произнесенной в тайной консистории еще в марте 1790 г. Уже тогда понтифик обрушился на преобразования, касавшиеся церкви, осудил, среди прочего, отмену десятины и передачу церковных имуществ в руки нации. Показательно, однако, что большее раздражение папы вызвали отказ провозгласить католицизм господствующей религией и прекращение дискриминации людей по конфессиональному признаку. Проявление религиозной нетерпимости - часть его представлений, несовместимых с идеями Революции. С безграничной верой в свою правоту он возмущался тем, что Декларация прав «обеспечивает за каждым свободу мыслить, как ему угодно, даже в вопросах религии». Папа отстаивал иную, традиционную модель общественной жизни, в основе которой - «всеобщее и полное повиновение властям».

Сообщив о претензиях к революции узкому кругу доверенных лиц, глава католического мира не торопился ознакомить с ними французов, считая «молчание необходимым в нынешней обстановке». Понтифик боялся в противном случае лишиться Авиньона и графства Венессен, поскольку его владения находились под угрозой, а обращение ко всем иностранным дворам с просьбой о помощи не возымело действия. То было время единения народа революционной страны, и папа реалистично заметил - «наш голос не может заставить себя слушать французскую нацию»47. В начале 1791 г. сложилась новая ситуация. Некоторые монархи Европы, обеспокоенные развитием французских событий, сами предлагали Пию возглавить своеобразный крестовый поход против галлов. Особенно придавало уверенности то, что введение присяги выявило сильную оппозицию духовенства реформам, и растущее недовольство части населения. Именно в этот момент папа решил бросить на чашу весов свое высокое и авторитетное суждение.

Его бреве от 10 марта 1791 г. проникнуто абсолютным неприятием гражданского устройства духовенства. В нем отвергалась выплата жалованья священникам, ставившая их в зависимость от светских властей. Неприемлемыми объявлялись выборы церковных должностных лиц. Новый способ возведения в сан епископов нарушал прерогативы Святого престола. Понтифик сетовал на бесцеремонное вторжение мирян в церковные дела, зато сам позволял себе яростные наскоки на политические преобразования суверенной страны. Мишенью для его ненависти оставались Декларация прав, принципы свободы и равенства.

Папское послание от 13 апреля явилось своеобразным переходом от теоретизирования к конкретным предложениям. Здесь Пий VI выступил как высший иерарх церкви, наделенный властными функциями и пытающийся осуществить их в революционной Франции, не принимающей диктата извне. Папа назвал незаконными выборы кюре и епископов. И посвященные и посвящавшие отрешались от церковных должностей. Всем служителям культа надлежало в течение 40 дней отречься от присяги под угрозой отлучения, а прихожане обязывались не посещать службы, отправляемые присягнувшими.

Это означало объявление бескомпромиссной идейно-политической войны французскому государству, несовместимой с сохранением дипломатических отношений, которые и были разорваны 24 мая. Но важнее, чем международный резонанс папских бреве, явилось их воздействие на внутриполитическую ситуацию в стране. Некоторые первоначально принесшие присягу священники под впечатлением от посланий Пия VI отказались от нее. В общенациональном масштабе, по мнению Ж. Шолви, процент присягнувших снизился с 53 до 4948. Большее значение имело то, что письма первосвященника, содержание которых власти держали под секретом, получили огласку при посредстве «отказников» и усилили неприятие населением ряда регионов церковных нововведений.

С 1791 г. столкновения на религиозной почве стали нередкими, охватывая, прежде всего, территорию будущего вандейского движения, а также Бретань на западе и обширные области в южной Франции. Для жившего здесь сельского населения принципиально важным было то, что новшества в церковных делах исходили от Учредительного собрания - пусть власти, но абсолютно лишенной какой-либо сакральности. Они не только не освящались авторитетом церкви, но, напротив, осуждались как ее высшими иерархами, так и местными кюре, с мнением которых прихожане очень считались. Отсюда - отказ глубоко набожных крестьян принимать реформу церкви. Делалось это по-разному. Иногда крестьянские депутации ограничивались мирными протестами против гражданского устройства духовенства, требованиями оставить им прежнего священника; в других случаях громили церкви, где отправляли богослужение «самозванцы», избивали представителей власти; в третьих - все заканчивалось вооруженным конфликтом с неминуемыми жертвами. Но о неприятии перемен свидетельствовали не только и даже, не столько драматические и броские события, сколько повседневная религиозная жизнь в проблемных регионах. Самым показательным было то, что воскресные мессы у конституционного священника посещал с десяток прихожан, тогда как основная масса уходила за несколько километров от своего местожительства к не присягнувшему кюре.

Но не ставила ли враждебность церковным преобразованиям под вопрос лишь один аспект курса властей, что могло и серьезно не повлиять на революционный процесс в целом? Да и вспышки народного недовольства пресекались быстро и сравнительно легко. Действительность же свидетельствовала о больших опасностях для новой политической системы. Посланные в департаменты Вандея и Де Севр комиссары прямо отмечали, что вместе с гражданским устройством духовенства местные жители не приемлют и общие законы государства. Они подчеркивали, что «религиозное разделение вызвало политический раскол среди граждан», причем «очень небольшая часть населения, которая ходит в церкви присягнувших священников, называет себя патриотами; те же, которые ходят в церкви не присягнувших священников, сами себя назвали аристократами». Никак не являлись политически индифферентными и женщины, которые наиболее активно выступали против реформирования церкви. В ходе бунта на острове Йе дистрикта Сабль в Вандее мятежницы заявили целую программу, включавшую уничтожение таких органов администрации и юстиции, как муниципалитет и должность мирового судьи; возврат старых обычаев, то есть прежней системы управления. Главным было то, что они решительно отвергали все декреты Учре­дительного собрания, призывая их сжечь49.

В революционные времена политическое сознание формируется и развивается очень быстро. Крупный знаток религиозной истории, особенно, южной Франции в эпоху революции М. Вовель дает понять, что борьба с церковной политикой Ассамблеи практически сразу сочеталась с отрицанием новой политической системы. Он пишет «о полюсе укоренившейся враждебности, о настоящей Вандее»50. В этот ареал, возникший с 1790 г. в связи с церковными реформами, ученый включает Лозер, север департамента Гар, Ардеш, Верхнюю Луару, Канталь, Ло, Авейрон. От себя заметим, что недалеко находились Авиньон, где разворачивались жестокие конфликты сторонников папы с революционерами, неспокойный Монпелье, а деревенское население Тулузского юга, по мнению Ж. Годшо, также встречало в штыки мероприятия властей в отношении церкви51.

Подводя итоги, можно констатировать, что, если первые реформы, касавшиеся церкви и целившие в ее богатства, были хорошо приняты населением, и, в частности, крестьянством, то этого нельзя сказать о гражданском устройстве духовенства. Для «традиционной Франции» передел границ приходов, тем более упразднение части из них, избрание светскими выборщиками церковных должностных лиц, отстранение прежних кюре казались святотатством. Возникшая на такой почве сильнейшая фрустрация породила ненависть к бенефициантам революции, ее агентам и к ней самой. Менялась и расстановка сил в обществе. Если в начале революционного процесса против нового порядка выступали сравнительно немногие, в основном, привилегированные, то теперь складывалась массовая база контрреволюции. Ф. Фюре справедливо писал об этом: «До церковного раскола контрреволюционная эмиграция не находила отзвука во Франции. До середины 1790 г. Старый порядок не имел народного знамени. Религиозная борьба предоставила его»52.


1 Михайлов Я. (Захер Я.М.) Великая Французская революция и церковь. М.-Л., 1930-1931. Т. 2; Домнич М.Я. Французская буржуазная революция и католическая церковь. М., 1960.

2 Tackett T. Par le volonté du people: Comment les députés de 1789 sont devenus révolutionaires. P., 1997. P.40.

3 Об этом подробней см.: Блуменау С.Ф. Политический кризис 50-х годов XVII века во Франции // Страницы истории. Брянск, 2001.

4 О нем см. подробно: Блуменау С.Ф. Даниэль Рош - исследователь Старого порядка и Французской революции // История и историография: Зарубежные страны. Брянск, 2001.

5 Roche D. La France des Lumieres. P., 1993. P. 100.

6 Cholvy G. La religion en France de la fin du XVIIIе à nos jours. P., 1991. P. 5.

7 Vovelle M. Élites ou le mensonge des mots // Annates. Économies. Sociétés. Civilisations. (Далее - AESC). 1974. № 1.

8 Muchembled R. Sosiété et mentalités dans la France moderne: XVI-XVIII siècles. P., 1990. P. 88, 99.

9 Muchembled R. Culture populaire et culture des élites. P., 1978. P. 346.

10 Muchembled R. Société et mentalités... P. 68, 78, 109; Chartier R. Lectures et lecteurs dans la France d'Ancien Régime. P., 1987. P. 28.

11 Адо А.В. Крестьяне и Великая Французская революция. М., 1987. С.37; Люблинская А.Д. Французские крестьяне в XVI-XVIII вв. Л., 1978. С. 17.

12 Godechot J. Avant-propos // Bastier J. La féodalité au siècle des lumières dans la région de Toulouse: 1730-1790. P., 1975. P. 7-9.

13 Bois P. Paysans de L’Quest: Dès structures économiques et sociales aux options politiques depuis l'époque revolutionnaire dans la Sarthe. Le Mans, 1960. P. 204.

14 Пименова Л.А. Дворянство накануне Великой Французской революции. М., 1986. С.154.

15 Жорес Ж. Социалистическая история Французской революции. М., 1977. Т. 1. Кн. 1.С. 242.

16 Robin R. Fief et seigneurie dans le droit et ideologie juridique à la fin du XVIII siècle // Annales historiques de la Révolution Française. 1971. № 206.

17 Документы истории Великой Французской революции. М., 1990. Т. 1. С. 378-382.

18 Diesbach Ch. Necker ou la faillité de la vertu. P., 1987. P. 341-345.

19 Коротков С.Н. О роли национальных имуществ в «рождении» новой буржуазии // Французская революция XVIII века: Экономика, политика, идеология. М., 1988. С. 95-100.

20 Манфред А.З. Великая Французская революция. М., 1983. С. 85.

21 Cubells M. La Provence des Lumières: Les parlementaires d'Aix au XVIII siecle. P., 1984. P. 367.

22 История Европы. М., 1994. Т. 4. С. 172.

23 Саньяк Ф. Гражданское законодательство Французской революции: 1789-1804. М., 1928. С. 234.

24 Lefebvre G. La Grande Peur de 1789. P., 1932. P. 132.

25 MéthivierH. La fin de l‘Ancien Régime. P., 1986. P. 125.

26 Ligou D. Montauban à la fin de l'Ancien Régime et aux debuts de la Révolution: 1787-1794. P., 1958. P. 205-207.

27 Цит. по: Михайлов Я. Ук. соч. Т. 1. С. 44.

28 Это проявилось, например, на коллоквиуме в Ренне. См.: Les resistances à la Révolution: Actes du Colloques de Rennes. P., 1987. Подробнее о представлениях об антиреволюции и контрреволюции см.: Блуменау С.Ф. Современная французская историография Вандеи и шуанрии // Новая и новейшая история. 1992. № 1.

29 Документы истории Великой Французской революции. Т. 1. С. 392.

30 Там же. С. 390-391.

31 Будущий жирондист и соперник Робеспьера Бриссо шел дальше, предлагая упразднить и сан епископа. См.: Карп С.Я. Религиозные проблемы в годы Французской буржуазной революции конца XVIII века: Церковная политика лидера Жиронды // Вопросы истории. 1987. № 2. С. 57.

32 Vovelle M. Aix-En-Provence // L' Église de la France et la Révolution: Histoire régionale: Le Midi. P., 1984. Vol. 2. P. 47.

33 Meyer J.-CI. La vie religieuse en Haute-Garonne sous la Révolution: 1789-1801. Toulouse, 1982. P. 102.

34 Ibid. P. 96; Idem. Toulouse // L'Église de France et la Révolution: Histoire régionale: Le Midi. P. 96; Godechot J. La revolution française dans le Midi toulousian. Toulouse, 1986. P. 21, 131.

35 Riou M. Religion et révolution dans le departement de l'Ardech // Religion, révolution, contre-révolution dans le Midi: 1789-1799. P., 1990. P. 105, 113.

36 Frayssenge J. Religion et contre-révolution en Rouergue méridionale // Ibid. P. 87, 92.

37 Мягкова Е.М. Крестьянство Вандеи накануне и в период Французской революции (1789-1793 гг.): исследование социокультурного развития: Автореферат дис... канд. ист. наук. Тамбов, 2001.

38 Gerard A. Pourquoi la Vendeé? P., 1990. P. 198-199, 205-206.

39 Chassagne S. Angers // L'Église de la France et la Révolution: Histoire regionale: L'Quest. P., 1983. Vol. 1. P. 74.

40 Chaline N.-J. Rouen // Ibid. P. 24.

41 Viguerie J. de. Christianisme et Révolution: Cinq Leçons d'histoire de la Révolution française. P., 1986. P. 92.

42 Dupuy R. De la Révolution à la chouarmerie: Paysans en Bretagne: 1788-1794. P., 1988. P. 15, 99, 152, 176-178; Lagree M. L'llle-et-Villaine // L'Église de la France et la Révolution: Histoire régionale: L'Quest. P., 1983. Vol. 1. P. 60.

43 Viguerie J. De. Op. cit. P. 93.

44 Tackett T. La Révolution, L'Église, la France: Le serment de 1791. P., 1986; Julia D. La Révolution, L'Église et la France // AESC. 1988. № 3.

45 Цит. по: Михайлов Я. Ук. соч. Т. 1. С. 74

46 Революционный невроз. М., 1998. С. 303-308; Домнич М.Я. Ук. соч. С. 64.

47 Документы истории Великой Французской революции. Т. 1. С. 387-389.

48 Cholvy G. Op. cit. P. 10.

49 Документы истории Великой Французской революции. Т. 1. С. 396-403; T. 2. C. 229-239.

50 Vovelle M. La Révolution contre l'Église: De la Raison à l’Etre Suprême. Bruxelles, 1988. P. 231.

51 Godechot J. Op. cit. P. 152.

52 FuretF. La Révolution: De Turgot à Jules Ferry: 1770-1880. P., 1988. P. 101.








Скачать 425,82 Kb.
оставить комментарий
Дата25.09.2011
Размер425,82 Kb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

отлично
  1
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Документы

наверх