Вадатддьотво ЦК влксм „молодая гвардия icon

Вадатддьотво ЦК влксм „молодая гвардия



Смотрите также:
Игорь Иванович Акимушкин...
«Совершеннолетие»...
Книга на сайте...
Геннадий зюганов москва молодая гвардия 2008...
Издательство ЦК влксм “молодая гвардия” том 3...
Говорят документы...
Встречи (рассказы: «Сотый по списку» идр.). «Молодая гвардия», 1987. Предисловие А. Кима...
Новиков Игорь Дмитриевич. Чёрные дыры и Вселенная. М.: Молодая гвардия, 1985. 190 с., ил...
Приказ «27» января 2012г №23 Опроведении районного конкурса «Лучший сайт школьного детского...
«Мы дети страшных лет России»...
© Издательство «Молодая гвардия», 1981 г...
08 Александр Романов королев москва «молодая гвардия» 1990...



страницы: 1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   23
вернуться в начало
скачать
138

— Да, да, именно светлое и ликующее! Я не могу подобрать других слов для выражения того, что я испытал, когда читал «Карамазовых»...

«Он прямо сиял», и его собеседник был тронут этим выражением чувства.

От Достоевского перешли к России, и Роллан сказал, что исходом войны может стать величайшее из событий, когда-либо происходивших в истории.

— Русская революция? — спросил Эйнштейн.

— Да, — ответил Роллан и добавил, что здесь, в Швейцарии, живет сейчас небольшая группа лю­дей, которые являются мозгом революции, ее непре­клонной и стремительной волей. В Берне находится Ленин, русский изгнанник, — они называют себя большевиками, — политический вождь и мыслитель, вылепленный из того же теста, из которого были сделаны Сократ, Кромвель, Робеспьер... Друг и ученик Ленина Анатолий Луначарский, проживаю­щий поблизости отсюда, в Монтрё, был недавно здесь и беседовал со мной, — продолжал Рол­лан. — Он сказал мне, — таково мнение Ленина, перед которым Луначарский благоговеет, — что в конце войны революция в России произойдет неиз­бежно. Неизбежно! И, что самое поразительное, идеи большевиков, — кто знал еще вчера на Западе об этой маленькой группке конспираторов! — идеи Ленина распространяются здесь, как лесной пожар засушливым летом...

Роллан рассказал о приезде в Женеву Анри Гиль-бо, арестованного во Франции за агитацию против войны. С помощью революционно настроенных сол­дат ему удалось бежать, и он пришел к Роллану за советом и помощью. Первое слово, произнесенное им, было: «Ленин»! Он намерен издавать журнал под названием «Завтра» и просит его, Роллана, участво­вать в журнале. Программой будут идеи мира и со­циализма, идеи Ленина...

— И вы согласились? — спросил Эйнштейн.

— Да, — ответил Роллан, и Эйнштейн увидел, как вспыхнули и осветились где-то глубоко-глубоко внутри выцветшие зрачки тусклых роллановских

139

глаз и бледные впалые щеки окрасились слабо-розо­вой краской.

— Революция в России! Мне говорил о ней еще за несколько лет до войны один мой друг — теоре­тик, живший и работавший в России. Его зовут Па­уль Эренфест. Он сейчас профессорствует в Лейдене, в Голландии. Ему уступил там свою кафедру ве­ликий физик Лоренц... Удивительно то, с каким на­пряжением люди ждут революции в России, — за­думчиво закончил Эйнштейн.

— На исходе ночи ждут восхода, — после молча­ния сказал Роллан.

Они расстались утром 17 сентября на железнодо­рожной станции Вевэ. Поезд шел на Берн — Лю­церн — Цюрих. Пробыв в Цюрихе несколько дней, Альберт Эйнштейн выехал в обратный путь в Бер­лин. На перроне долго махали рукой вслед уходив­шему поезду двое вытянувшихся и загоревших под альпийским солнцем подростков: одиннадцатилет­ний Ганс-Альберт и младший, похожий лицом на отца, Эдуард.

^ ГЛАВА ДЕВЯТАЯ ВСЕМИРНОЕ ТЯГОТЕНИЕ

|[|р оявление на страницах берлинских академи-ур ческих «Отчетов» («Зитцунгсберихте») и Ijlljl в «Анналах физики» ряда мемуаров — пер­вый из них был опубликован Эйнштейном в самом начале войны, а остальные в 1915 и весной 1916 го­да — совпало с днями Соммы, с кровавой бойней Вердена. Летопись науки не смогла бы найти более трагической рамки для событий своей истории! Разгадка тяготения была достигнута. Неразрывная связь пространства и времени друг с другом и с материей — таков, мы помним, был основной итог теории относительности 1905 года.

Но то был лишь первый шаг в глубь этой связи. Второй шаг содержался в трудах умершего в 1909 году при операции аппендицита сорокапяти­летнего геттингенского профессора. Человечество, бесспорно, потеряло с ним один из блестящих умов, который мог еще много сделать на поприще науки. С именем Германна Минковского — речь идет о нем — мы встречались уже несколько раз на стра­ницах этого повествования. В 1907 году он прядал теории относительности Эйнштейна новую математи­ческую форму, и это было не только преобразование формы, но и выход в новую физическую реальность.

Название статьи Минковского «Основные уравне­ния электромагнитных явлений в движущихся те-

141

лах» звучало, кстати, весьма похоже на заглавие зна­менитой эйнштейновской работы. Это подчеркивало глубокую связь между обоими исследованиями. Труд Минковского был напечатан в «Геттингенских мате­матических ведомостях» и сразу же привлек к себе внимание тех, кто следил за развитием новых идей, и прежде всего самого Эйнштейна.

Минковский нашел, что уравнения эйнштейнов­ской механики могут быть переписаны так, что наря­ду с тремя координатами пространства в них симметрично войдет четвертая координата, состав­ленная из постоянного числа, помноженного на вели­чину времени.

Постоянный множитель, о котором идет речь, ра­вен, в свою очередь, произведению двух чисел — корня квадратного из минус единицы и скорости света.

Четвертая координата, открытая Минковским, от­нюдь не являлась, таким образом (как пишут иногда в популярных книжках), «координатой времени». Четвертая координата Минковского включала в себя величину времени, но по физическому качеству («размерности») не совпадала с ней. Не тождест­венна четвертая координата и с измерениями реаль­ного физического пространства хотя бы уже потому, что реальное пространство измеряется тремя и только тремя координатами.

Каков же в таком случае был объективный по­знавательный смысл введения четвертой координа­ты, если не говорить о вычислительном удобстве и прочих второстепенных мотивах?

Подстановка в уравнения эйнштейновской меха­ники новой величины, равной произведению \]—i-c-t, в действительности упростила уравнения, придав им стройный и симметричный вид. Но эта же подста­новка привела и -к несравненно более важному ре­зультату. Она вскрыла перед физикой существова­ние в природе новой и удивительной материальной сущности, — особого рода е д и н с т в а, включающе­го в себя пространство и время как формы бытия матер'ии. Не растворяясь в этом единстве и не теряя

142

в нем своей отдельности, своей особости, координаты пространства и времени вошли в состав вновь откры­того целого. Они диалектически сочетались в этом целом, которое существует в своих составных частях, равно как и части существуют только в связи с об­щим, с целым...

Эта новая сущность получила название «прост­ранственно-временной непрерывности» или «много­образия Пространство — Время».

«Непрерывность», о которой идет речь, подчиняет­ся у Минковского законам обычной (эвклидовой) геометрии, обобщенной на четыре измерения. Пони­мать это надо так. Обычная геометрия, отражая объ­ективные свойства реального пространства, имеет де­ло с непрерывной совокупностью точек, чье взаимное положение определяется тремя числами, тремя изме­рениями (если угодно, «высотой», «шириной» и «глу­биной»). В математике, однако, давно научились поль­зоваться — для вычислительных целей — совокуп-ностями «точек», определяемых не тремя, а любым числом координат. Такие совокупности для кратко­сти называются четырехмерными, пятимерными и т. д. «пространствами», состоящими из «точек», «поверх­ностей» и «объемов», хотя, конечно, все эти понятия в данном случае только наглядная аналогия соответ­ственных трехмерных образов и, в отличие от них, не отображают непосредственной физической реаль­ности.

Так вот, «многообразие Пространство—Время», фигурирующее в уравнениях Минковского—Эйн­штейна, как раз и является четырехмерным многооб­разием в том смысле, о котором сказано выше.

Но если «Пространство — Время» Минковского, Выступая формально как «четырехмерное простран­ство», фактически таковым не является, то как убедиться, что оно отражает вообще какую-либо фи­зическую реальность?

Чтобы ответить на эгот вопрос, вспомним ска­занное (в главе о теории относительности) о тех за­кономерностях физики, которые сохраняют свою форму при любых переходах от одной равномерно и

143

прямолинейно перемещающейся «площадки» к дру­гой.

Оказалось, что к величинам этого рода принадле­жит и так называемый «интервал», или, образно го­воря, кратчайшее расстояние между двумя точками в четырехмерной непрерывности Минковского. Не завися от «позиции наблюдателя», не меняясь при любой замене одной относительной скорости пере­мещения другой, «интервал» обнаруживал тем самым свое подлинно объективное бытие, свое качество, как реальное свойство материи. В чем конкретно состоя­ло это качество?

Что «интервал» не есть реальное расстояние меж­ду реальными точками в некоем (несуществующем) пространстве четырех измерений — мы уже знаем. Действительный физический смысл «интервала» за­ключается в том, что он количественно выражает ту нерасторжимую связь между пространством и вре­менем, которая воплощена в непрерывности Минков­ского.

И если, таким образом, само пространство и само время, взятые порознь, относительны, как мы видели, в том смысле, что не существует «единого» простран­ства и «единого» времени для всех движущихся объ­ектов, то иначе получается для той физической свя­зи и для того высшего единства, составными ча­стями которого являются пространство и время.

Эта связь и это единство оказываются абсолют­ными, общими для всех без исключения наблю­дателей, для всех (равномерно и прямолинейно дви­жущихся) объектов во вселенной!

В этом и состояло первостепенной важности фи­зическое открытие, вытекавшее из работы Минков­ского.

Крупным вкладом геттингенского теоретика было также участие в разработке новой вычислительной техники, необходимой при операциях с четырехмер­ной непрерывностью «Пространство — Время». Эта техника получила название «тензорного исчисления».

В разгаре своих исследований Мйнковский умер.

Значительная часть подготовительной работы, не-

144

обходимой для решающей атаки на загадку тяготе­ния, была сделана.

Но главное оставалось впереди.

Проникновение математическим скальпелем в глу­бочайшую сущность связи между пространством и временем выдвигало немедленно на повестку и дру­гой вопрос: о связи между многообразием «Прост­ранство —- Время» как целым и материей.

Ставя проблему в самой общей форме, теория от­носительности 1905 года не углублялась в конкрет­ную расшифровку этого вопроса. Между тем неиз­бежность этого нового познавательного шага подска­зывалась методом материалистической диалектики природы, рассматривающим пространство и время как нечто большее, чем внешние, поверхностные фор­мы бытия материи. «Пространство и время, — при­водит Ленин слова Фейербаха, — не простые формы явлений, а коренные условия (Wesensbedingungen)... бытия». «В мире, — указывает далее Ленин, — нет ничего, кроме движущейся материи», «движущаяся материя не может двигаться иначе, как в пространст­ве и во времени»..

Конкретно речь должна была идти об установле­нии новых математических связей между такими фундаментальными характеристиками материи, как масса и энергия, и структурой «Пространства — Вре­мени».

Говоря это, мы не хотим сказать, что теория отно­сительности «образца 1905 года» вообще не вклю­чала в свой аппарат главные количественные харак­теристики материи — массу и энергию. Читатель помнит о замечательных новых закономерностях, ка­сающихся как раз массы и энергии и выведенных в 1905 году в исторических статьях в «Анналах физи­ки». Все же оставалось фактом, что уравнения Эйн­штейна — Минковского не фиксируют какого-либо влияния материи на структуру «Пространства — Времени».


10 В. Львов


145




Но, спрашивается, можно ли вообще говорить о «структуре пространства» и что надо понимать конкретно под этой структурой?

Строение пространства, его «качество», его ко­ренная природа определяется, как известно, в мате­матике линией кратчайшего расстояния между дву­мя точками. Такой линией в окружающем нас мире является прямая. Именно на основе этого опытного факта («кратчайшее расстояние есть прямая линия») великий мыслитель древности Эвклид воздвиг строй­ную систему положений, известную под названием эвклидовой геометрии.

Прошло две тысячи лет, и другой бессмертный ум — Николая Лобачевского в Казани — показал, что теоретически возможны иные геометрии, помимо эвклидовой, отражающие «пространства» с иной структурой, где кратчайшее расстояние — если смо­треть под углом зрения геометрии Эвклида — про­легает не по прямой, а по кривой линии...

Один из частных примеров «искривленного» про­странства был разработан самим казанским геомет­ром и, независимо от него, венгром Яношем Больяи. Другой вариант неэвклидовой геометрии был найден в пятидесятых годах прошлого века Бернгардом-Ге-оргом Риманном в Геттингене.

Но главный пункт открытия Лобачевского лежал глубже. Решающей была мысль русского гения о том, что реальная структура пространства, реальная гео­метрия материального мира определяется не при­хотью геометров, а зависит от строения мате­рии, от распределения материальных масс.

Что в первом приближении роль такой реальной геометрии выполняет геометрия Эвклида, за это ру­чался повседневный опыт. Но, утверждал Лобачев­ский, это никак не закрывает для науки пути поис­ков иных геометрических форм, может быть сущест­вующих в реальном мире.

Переводя геометрию из чисто мыслительного, «априорного», плана в разряд конкретных естествен­ных наук, Лобачевский взрывал тем самым двухты­сячелетнюю традицию научной мысли.

146

Именно с этого пункта начал Эйнштейн.

Математическим ключом к разгадке тяготения, который он так долго и упорно искал, оказалась не­эвклидова геометрия в сочетании с непривычной для тогдашних физиков отраслью математики — тензор­ным анализом.

Да, природа оказалась устроенной сложнее, чем ему мерещилось в юности, и ему пришлось раскаять­ся в своем пренебрежении к аппарату математики. Причина ошибки предстала перед ним с полной яс­ностью. «Высшая математика, — писал он потом в своих «Автобиографических набросках», — интере­совала меня в годы учения мало, потому что я по своей наивности полагал, что для физика достаточно овладеть лишь основными математическими понятия­ми. Все же остальное в математике, думал я, являет­ся несущественными для познания природы тонко­стями. Заблуждение, в котором я позднее с горечью сознался!» Даже когда появилась работа Минковско-го, он отнесся к ней сначала с любопытством, но без должной серьезности. Он шутил, пыхтя трубкой за столом у профессора Гурвица: «С тех пор, как ваш брат-математик взялся за обработку моей теории относительности, я перестал в ней что-либо пони­мать!»

Это было сразу после возвращения из Праги в Цюрих, и тогда же ему пришлось срочно пополнять свои математические познания. Ему помогли в этом швейцарские друзья-математики и самый близкий среди них — Марсель Гроссман.

Гроссман, как явствует из воспоминаний его ве­ликого друга, страдал (в вопросе о взаимоотношении между физикой и математикой) «вывихом», как раз противоположным эйнштейновскому. Если Эйнштейн долгое время недооценивал роль математики, то «Гроссман, как истый математик, сохранял к физике несколько скептическое отношение...»

«Однажды, когда мы были еще студентами и по обыкновению обменивались мыслями в кафе на на­бережной Лиммат, Гроссман сделал следующее ве­ликолепное замечание: «Я готов признать,— сказал

Ю* 147

он, — что физика кой-чему меня научила. Вот, напри­мер, когда в прежние времена я садился на стул и чувствовал, что сиденье теплое, мне делалось не­множко грустно при мысли, что кто-то сидел там раньше меня. Но с некоторых пор эта мысль мне больше в голову не приходит, потому что из физики я узнал, что теплота есть нечто, возникающее совер­шенно независимо от субъекта!»

И вот саркастическому Гроссману пришлось те­перь неожиданно окунуться с головой в физику. Он запомнил, как в один из осенних дней 1912 года к нему пришел его бывший коммилитон ( и с доволь­но мрачным выражением лица сказал: «Гроссман, ты должен мне помочь, иначе я сойду с ума!» Верный Гроссман ответил, что он согласен помочь, однако с той оговоркой, что не несет никакой ответственно­сти за физическое истолкование найденного им мате­матического аппарата... Вооружившись увесистыми томами хандбухов, он принялся за поиски и через несколько дней смог дать своему беспокойному другу требуемую консультацию.

— Наиболее обещающие вычислительные воз­можности, — сказал Гроссман, — скрываются в по­лузабытых трудах Риманна, а также его ученика Эльвина Кристоффеля и в более поздних трудах итальянцев Грегорио Риччи и Туллио Леви-Чивитта.

Совет оказался дельным, но работа шла медлен­но, и Эйнштейн сказал как-то математику Вейлю, что понимает теперь, почему так приятно колоть дро­ва: дело идет без задержек и видишь сразу результат своих трудов! Семь лет колумбовых странствий по волнам математического океана остались позади, прежде чем показался желанный берег. И вот он на берегу.

Полученные в 1915—1916 годах окончательные уравнения содержали искомый закон структуры про­странственно-временной непрерывности в зависимо­сти от распределения материальных масс. Многооб-


• Коммилитон «однокурсник».

148


на студенческом немецком жаргоне




разие «Пространство — Время» при наличии крупных масс вещества оказывалось и впрямь неэвклидо­вым четырехмерным многообразием. Физически от­сюда следовало также, что реальное трехмер­ное пространство вблизи крупных масс вещества приобретает кривизну (и кроме того, изменяется в этих условиях и ход физического времени). В част­ности, искривление происходит по законам риманнов-ского варианта неэвклидовой геометрии. И это озна­чало также, что любые материальные тела, попав в «неэвклидову» зону, должны начать двигаться по кривым линиям, наподобие того как поезд, оказав­шийся на закруглении, движется по заданной ему изгибом рельсов кривой! (Мы просим читателя отнес­тись к этому сравнению лишь как к слабому намеку, который помог бы в образной форме подвести к идее открытия.)

Разгадка тяготения скрывалась здесь.

Действующая на расстоянии ньютонова «сила» отпадала отныне, как отпадают строительные леса и как, полувеком раньше, отпали аналогичные силы в электрической и магнитной области. С замеча­тельной точностью вновь и вновь оправдалось поло­жение, высказанное Энгельсом: «...Во всякой области естествознания, даже в механике, делают шаг впе­ред каждый раз, когда где-нибудь избавляются от слова сила...»1

Ареной электричества и магнетизма, мы помним, явилось электромагнитное поле. Точно так же ареной тяготения оказалось не пустое пространство, а г р а-витационное2 поле — непрерывная материаль­ная сущность, связанная с прерывными телами и взаимодействующая с ними.

Гравитационное поле оказалось, в частности, от­ветственным за геометрию пространства, в котором перемещаются тела. Движение «по кривым рельсам» реального физического пространства в итоге и есть то, что в течение двух столетий аллегорически описы-

' Ф. Энгельс. «Диалектика природы», 1949, стр. 120. 2 Гравитация — по-латыни «тяготение».

149

валось как всемирное тяготение больших и малых

тел!

Итак, та же самая объективно-реальная сущ­ность, которая выступает как четырехмерное много­образие «Пространство — Время» в присутствии масс вещества расшифровывается как материя гра­витационного поля. Взаимосвязь материи, простран­ства и времени представала перед физикой с пре­дельной глубиной и конкретностью.

Оставляя на будущее немало нерешенных вопро­сов (например, о подлинной природе связи между прерывными материальными телами и непрерывно­стью гравитационного поля), теория уже на данном этапе отбрасывала яркий свет на многие глубочайшие вопросы, столетиями будоражившие мысль науки.

Что такое, например, движение «по инерции» и чем оно отличается от движения под действием «си­лы тяжести»?

Грань, существовавшая между двумя этими явле­ниями в старой механике, теряла отныне свое значе­ние. Траектория тела в обоих случаях, как стало ясно, пролегает по естественному, кратчайшему пути, следуя за «изгибами» пространства. Так, твер­дый шарик, катящийся вдоль прямых или изогнутых стенок в детской игрушке — лабиринте, проделывает тот путь, который «жестко» задан ему строением ла­биринта. Прямолинейно-равномерное либо криволи­нейное ускоренное движение, с этой точки зрения, определяется отсутствием или наличием заметной «кривизны» и в конечном счете законом распределе­ния масс на данном участке «Пространства — Вре­мени».

Загадка одинакового падения всех тел под дей­ствием земной тяжести перестает после этого быть загадкой. Ясно, что структура «Пространства — Вре­мени» в непосредственной близости от Земли опреде­ляется массой земного шара. Прочие же предметы настолько малы по сравнению с Землей, что не мо­гут осязаем о влиять на геометрию пространства. Это и предопределяет одинаковость ускорения падения тел. Зародыш эйнштейновской трактовки инерции

150

можно найти в работах Лобачевского. Позднее в до­вольно отчетливой форме ее развивал в своих трудах по механике Э. Мах. «По мнению Маха, — писал Эйнштейн, — в рамках действительно рациональной теории инерция должна, подобно силам, происходить от взаимодействия масс... Мысль Маха нашла свое развитие в общей теории относительности...» Именно эта преемсгвенная связь между разумными физиче­скими соображениями Маха в области основ механи­ки и теорией Эйнштейна и используется—повторяем— демагогически махизмом для создания фальшивого впечатления об «идейной близости» философии Маха и теории относительности.

Подводя первые итоги, можно было сказать, что важнейшим теоретико-познавательным достижением работ 1915—1916 годов было дальнейшее и оконча­тельное устранение из картины мира абсолютного движения и «абсолютно-пустого» пространства со всеми их метафизическими наслоениями.

Но это было не все.

Из найденных математических закономерностей не только была выведена формула закон? тяготения, но получена формула более точная и всеобъемлю­щая, чем прежняя. Старый «закон Ньютона» оказал­ся при этом, как всегда, включённым в новый «за­кон Эйнштейна» на правах первого приближения. Из новой формулы могли быть сделаны предсказания, прогнозы, недоступные для старой. Первый такой прогноз касался движения планет вокруг Солнца. Ньютоновский закон требует, чтобы планеты обраща­лись по эллипсам. Закон Эйнштейна подтверждает это требование, но добавляет к нему медленное вра­щение самого эллипса в «искривленном» пространст­ве. Этот эффект должен резче всего проявляться у ближайшей к Солнцу планеты — Меркурия, где смешение должно составлять 43 секунды дуги за сто-летиь. Фактически подобное смещение давно было за­мечено астрономами, и необъясненная законом Нью­тона его часть составляет 42,6 секунды в столетие!

151

Второй прогноз давал ответ на известный уже нам вопрос об отклонении звездных световых лучей вблизи Солнца. Смещение видимого положения звезд в зоне полного затмения, вычисленное по зако­ну тяготения Эйнштейна, оказывалось ровно вдвое большим, чем это получалось по закону Ньютона:

не 0,87, а 1,75 дуговой секунды! Сюда же присоеди­нялся, наконец, третий прогноз относительно измене­ния структуры времени (замедления «хода часов») вблизи больших звездных масс и о смещении соот­ветственно линий в спектре звезд и Солнца в красную

сторону...

Точный момент завершения этих открытий может быть установлен из письма Эйнштейна к мюнхенско­му теоретику Арнольду Зоммерфельду. Контакт, ус­тановившийся между ними, был связан с важной тео­ретической работой, начатой в эти месяцы Зоммер-фельдом. Как показал расчет, смещение осей эллип­са, похожее на то, которое вывел Эйнштейн для планеты Меркурий (но в три раза меньшее), должно возникать уже в рамках эйнштейновской механики 1905 года. Там оно получается как простое следствие роста массы в зависимости от скорости и делается заметным лишь при очень высоких скоростях. Но как раз с такими скоростями мчатся по своим орбитам электроны вокруг ядер атомов! (В мире атома эф­фекты, связанные с тяготением, могут, кроме того, не учитываться вовсе.) Исходя из этих соображений, то есть из частной теории Эйнштейна, Зоммерфельд и смог произвести очень точный — «релятивистский» расчет движения электрона по эллипсам вокруг ядра водородного атома. А это немедленно привело к пред­сказанию нового эффекта «тонкого строения» спект­ральных линий водорода, что полностью подтверди­лось на опыте. О ходе всех этих работ (завершенных в том же 1915 году и произведших большое впечатле­ние среди физиков) Зоммерфельд и сообщал своему знаменитому коллеге. Казалось, тот должен был быть особенно заинтересован в новом, столь блестящем приложении его теории к миру атома. К крайнему своему изумлению, Зоммерфельд узнал, что мысли

152

коллеги прикованы сейчас к совсем другим, несрав­ненно более диковинным вещам... Письмо, о котором мы начали говорить, было датировано 28 ноября 1915 года.

«В течение последнего месяца, — читаем здесь, — я испытал самый критический период моей жизни и, правду сказать, самый плодотворный... Не только теория Ньютона получилась как первое при­ближение, но также движение перигелия Меркурия (43" в столетие) и двойная против прежнего цифра отклонения лучей света...»

Это сообщение показалось скептически настроен­ному Зоммерфельду чем-то невероятным, и он откро­венно написал об этом Эйнштейну. Тот ответил от­крыткой от 8 февраля 1916 года.

«В правильности моей новой теории Вы убеди­тесь, как только изучите ее. Поэтому я не скажу больше в защиту ее ни одного слова!»

И несколькими днями раньше в письме к Эренфе-сту:

«Представь себе мою радость, когда движение перигелия Меркурия получилось в точности таким, каким оно должно быть! Целую неделю я был про­сто вне себя от радостного возбуждения. Теперь это прошло...»

Посягая на абсолютные права закона тяготения Ньютона (так же как он это сделал ранее в отно­шении основ ньютоновской механики), Эйнштейн не мог не испытать чувства, огромного волнения. Он вы­разил это чувство в строках автобиографии, обра­щенных к тени великого Ньютона:

«Прости меня, Ньютон! Ты нашел единственно возможный для твоего времени путь, который был доступен человеку величайшей силы мысли, каким был ты... Понятия, созданные тобой, и сейчас еще ведут наше физическое мышление, но сегодня мы уже знаем, что для более глубокого постижения мировых связей мы должны заменить твои понятия другими, более удаленными от сферы непосредственного опыта...»

Говоря об отклонении лучей света в поле тяготе-

153

ния, приходилось вспомнить немедленно и о том конфликте, который возникает, как уже говорилось, между законом постоянства скорости света, лежащим в основе теории относительности, и фактом уско­ренного движения света в поле тяготения.

Конфликт оказался разрешенным, и притом в точ­ности так, как разрешился спор между двумя закона­ми тяготения и как разрешаются все подобные про­тиворечия в истории науки.

В рамках «уравнений тяготения 1915 года» прин­цип постоянства скорости света должен был быть снят, но зато вся механика теории относительности 1905 года в целом (включая принцип постоянства скорости света) математически вошла в новую кар­тину как частный ее, касающийся равномерных и прямолинейных перемещений, случай.

Вскрытая до конца Лениным диалектика абсо­лютного и относительного познания истины нашла здесь свое стихийное и предельно ясное выражение.

Отталкиваясь стихийно от этой диалектической взаимосвязи, Эйнштейн назвал свой первый, создан­ный в 1905 году вариант теории—«частной», а ва­риант 1915—1916 годов — «общей теорией относи­тельности» 1.





оставить комментарий
страница9/23
Дата25.09.2011
Размер4,03 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   23
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Документы

наверх