Вадатддьотво ЦК влксм „молодая гвардия icon

Вадатддьотво ЦК влксм „молодая гвардия



Смотрите также:
Игорь Иванович Акимушкин...
«Совершеннолетие»...
Книга на сайте...
Геннадий зюганов москва молодая гвардия 2008...
Издательство ЦК влксм “молодая гвардия” том 3...
Говорят документы...
Встречи (рассказы: «Сотый по списку» идр.). «Молодая гвардия», 1987. Предисловие А. Кима...
Новиков Игорь Дмитриевич. Чёрные дыры и Вселенная. М.: Молодая гвардия, 1985. 190 с., ил...
Приказ «27» января 2012г №23 Опроведении районного конкурса «Лучший сайт школьного детского...
«Мы дети страшных лет России»...
© Издательство «Молодая гвардия», 1981 г...
08 Александр Романов королев москва «молодая гвардия» 1990...



страницы: 1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   23
вернуться в начало
скачать
^ БАРАБАНЫ В НОЧИ



овая механика — Эйнштейн докладывал о ней на венском съезде натуралистов неза­долго до отъезда в Берлин — оставляла в те­ни самую трудную из мировых загадок — загадку, которую не решил и завещал миру тот, кто «genus humanus ingenio superavit» («превзошел разумом че­ловеческий род»), как написано на гробнице Исаака Ньютона.

Закон всемирного тяготения Ньютона, известный каждому школьнику и служивший верой и правдой астрономии в течение двух столетий, продолжал ос­таваться формулой, лишенной, по существу, реаль­ного физического содержания. Почему и как одни тела «притягивают» другие? Что скрывается конкрет­но за Пресловутой и таинственной «силой тяготе­ния»? И почему — это был опытный факт, озадачи­вавший еще Галилея, — тела самой различной мас­сы и не похожие по своему составу падают на землю с одним и тем же ускорением? Наличие воздуха скрадывает, правда, иногда этот эффект, но, не будь воздуха, слиток свинца и пушинка падали бы на зем­лю совершенно одинаковым образом! Эта особен­ность тяготения сближает его, как ни странно, с дви­жением тел «по инерции». Чтобы нарушить движе­ние тела по инерции, надо подействовать на него внешней силой, сообщить толчок. И если толчок бу-

125

дет пропорционален массе тела, то любой предмет — будь то крошечный бумажный шарик или каменная глыба величиной с дом — начнет двигаться с тем же ускорением. Сила тяжести («вес»), «толкающая» все предметы к земле, также пропорциональна их массе и сообщает им одинаковое ускорение. И больше того:

масса остается качественно и количественно тою же самой, имеем ли мы дело с явлениями инерции или же тяготения. Но что общего, спрашивается, меж­ду природой движения в первом и во втором случае? Что общего между перемещением, скажем, биллиард-ного шара, пущенного кием по столу, и свободным падением того же шара под действием тяжести? За­гадка тяготения оказывалась, таким образом, явно переплетающейся с другой тайной природы — загад­кой инерции, также остававшейся неразъясненной с времен Ньютона. Великий англичанин, бившийся над всеми этими загадками и отчетливо сознававший мучительность положения, раздраженно бросил в кон­це концов допытывавшимся у него ученикам свое знаменитое: «Hypotheses non fingo!» («гипотез не из­мышляю!»).

Что новая механика в том варианте, который был создан Эйнштейном в 1905 году, вряд ли могла наде­яться здесь на лучший успех, явствовало из того, что эта механика охватывает лишь равномерные и пря­молинейные перемещения тел. Не могло быть и речи, следовательно, о том, чтобы объяснить в этих рамках основной и решающий факт — независимость вели­чины ускорения силы тяжести от массы тел. При­ступив в конце 1907 года к проблеме тяготения, Эйн­штейн сформулировал этот исходный пункт в 4-м то­ме «Ежегодника радиоактивности».

Можно было все же попытаться перебросить пер­вый мост от новой механики к проблеме тяготения, используя открытый теорией относительности факт пропорциональности энергии и массы света. Если световые лучи обладают массой, то они, как и любое материальное тело, должны отклоняться под действи­ем тяготения от прямолинейной траектории.

Эта мысль была не новой. Ее высказывали еще

126

в те времена, когда была в ходу ньютонова теория о свете, как о потоке частиц. Принцип относительно­сти и световые кванты придали старой идее новый смысл, и в майском номере «Анналов физики» за 1911 год Эйнштейн остановился на этом вопросе.

Для случая прохождения света от далеких звезд через зону тяготения Солнца получалось искривле­ние, равное 0,87 дуговой секунды, — величина хотя и малая ', но все же доступная опытной проверке. Можно было думать, в частности, об использовании для этой цели моментов полных затмений Солнца, когда на потемневшем небе выступают звезды, и в том числе околосолнечные. Надо было произвести фото­графирование окрестностей Солнца во время затме­ния и сравнить следы оказавшихся в этой зоне звезд с положением следов тех же звезд при отсутствии Солнца.

Именно эту идею, расхаживая с мелком в руках около доски и иллюстрируя свои слова с помощью простого чертежа, изложил Эйнштейн в переполнен­ном до отказа актовом зале Венского университета, где в сентябре 1913 года происходили пленарные за­седания съезда. Но тут же, еще больше удивив слу­шателей, он поделился с ними своими сомнениями по поводу правильности выведенной им цифры 0,87. Де­ло в том, что расчет кривизны траектории световых лучей он производил, исходя как из закона тяго­тения Ньютона, так и из аппарата теории относитель­ности. Но имел ли он право совмещать в одном логи­ческом круге эти две взаимно несовместимые области? "Ведь самый факт искривленного, стало быть, неравномерного перемещения светового луча в зоне тяготения Солнца находится в противоречии с принципом постоянства Скорости света — принци­пом, лежащим в основе новой механики. Для того чтобы включить в себя явления тяготения, эта меха­ника — не успевшая еще просушить чернила, кото­рыми она была написана! — должна подлежать не-

' 0,87 дуговой секунды равноценны толщине спички, рас­сматриваемой с расстояния в два километра.

127

коей новой перестройке... Эйнштейн добавил, что ма­тематически и теоретико-физически он все еще блуждает тут в потемках. Многое уже прояснилось, впрочем, и впереди блеснул луч надежды. Но так или иначе он не может сейчас ответить ни на «прокля­тый» вопрос, что такое тяготение, ни поручиться за цифру 0,87. Впрочем, по имеющимся у него сведени­ям, берлинские астрономы готовятся к выезду для проверки этой цифры в район затмения, которое про­изойдет 21 августа 1914 года. Где будет наблюдаться это затмение? В России, в Крыму. Русские коллеги обещали полное содействие, и он шлет им свой сер­дечный привет...

Сходя с кафедры и следя за растерянным и огор­ченным выражением лиц слушателей, он почувство­вал вдруг, что не может, не имеет права оставить этих людей, верящих в могущество науки, отдавших свою жизнь науке, на том перепутье, куда он привел теоретическую физику. Он поднялся с этими людьми на высоту, с которой расстилался новый необозри­мый горизонт. Но край этого горизонта был затянут непроницаемой дымкой. Чтобы прорваться сквозь нее, надо было подниматься выше. Сразу же по возвра­щении из -Праги в Швейцарию он возобновил кон­такт с Марселем Гроссманом. Он консультировался с ним, старым другом и знатоком многих специ­альных областей математики. Гроссман выполнял те­перь обязанности декана на том факультете, где учи­лись когда-то они оба и где профессорствовал с осени 13-го года Эйнштейн. Опубликованная ими в том же году совместная работа обещала стать -отправной точкой для решения загадки...

Летом, перед началом учебного семестра, он про­вел несколько недель вместе с Мари Кюри в одном из прекрасных уголков Швейцарии — на леднике Энгадин.

С ними были дети — Ганс-Альберт, Ирен и ма­ленькая Ева Кюри.

С рюкзаком за плечами, нащупывая дорогу остро­конечной палкой, они карабкались по горным тропам-«Однажды,—вспоминала Мари Кюри, — когда мы

128

поднимались на кручу и надо было внимательно сле­дить за каждым шагом, Эйнштейн вдруг остановился и сказал: «Да, да, Мари, задача, которая сейчас стоит передо мной, это выяснить подлинный смысл закона падения тел в пустоте». Он потянулся было даже за листком бумаги и пером, торчавшими у не­го, как всегда, в боковом кармане. Мари сказала, что как бы им не пришлось проверять сейчас этот закон на своем собственном примере! «Альберт гром­ко расхохотался, и мы продолжали наш путь». В дру­гой раз разговор зашел о предстоящем переезде Аль­берта в Берлин. Что-то сулит этот переезд и как встретят нового сочлена тайные советники из акаде­мии? Что касается парижских академиков, сказала Мари, то эти господа отказались, как известно, при­нять в свои ряды Пьера Кюри. Против него были кле­рикалы, монархисты и все те, кто находил, что он придерживается слишком левых убеждений и недо­статочно усердно делает поклоны. «Когда мне са­мой, — добавила Мари, — довелось однажды пере­ступить порог этого храма науки, первое, что я услы­шала, это донесшийся издали возглас президента академии: «Впустить всех, кроме женщин!»

Эйнштейн сказал: «Прусские академики заранее спекулируют мною, как премированной курицей. Но я сам еще не знаю, буду ли я нести яйца!»

Первые месяцы жизни и работы в Берлине были заполнены, к сожалению, отвлекающими в сторону делами. Прусская Академия и университет помеща­лись в самом центре города, на Унтер-ден-Линден, и Эйнштейн мог лицезреть из окон своего академиче­ского кабинета обращенную к нему спиной бронзо­вую статую короля Фридриха... Один из посетителей заметил шутливо, что в этой позе воинственного ко­роля есть нечто символическое. «Возможно, старый Фридрих недоволен, что в основанную им академию избрали 35-летнего молодого человека!» — «Даю вам честное слово, — откликнулся Эйнштейн, — что я не­доволен тоже. Если бы вы знали, как далеко ездить отсюда в Далем!»


^ 9 В. Львов


129




В Далеме, на далекой западной окраине Берлина, у самой кромки цёллендорфских лесов, помещались институты «Общества кайзера Вильгельма». Доби­раться до Далема с Унтер-ден-Линден надо было не меньше часа. Впрочем, здание института физики, ди­ректором которого был назначен Эйнштейн, не под­нялось еще выше фундамента. «Общество Вильгель­ма» было основано в 1911 году, и правительство (в доле с промышленными концернами), занятое во­енными заказами, скупо отпускало деньги на строи­тельство. Все это не означало, что новый директор был предоставлен самому себе и своим размышлени­ям над теоретическими проблемами. То, что от него требовалось теперь, это — визиты! Академический обряд требовал посещения вновь избранным акаде­миком всех пятидесяти его коллег, а также членов университетского сената и еще многих других лиц, прикосновенных к высоким учреждениям, действи­тельным членом которых стал Эйнштейн. Визиты долж­ны были совершаться по строго определенному ри­туалу, и горе пришельцу, если бы он обратился, на­пример, к жене профессора Шмидта со словами «фрау Шмидт». Надо было говорить: «фрау профес­сор Шмидт». Сказать иначе, значило бы нанести фрау несмываемое оскорбление! В ошибки такого рода Эйнштейн впадал беспрестанно, и еще хуже по­лучалось, когда он пытался использовать визиты для бесед на интересовавшие его научные темы. Тайный советник профессор Штумпф занимался, например, физиологией восприятия человеком величин прост­ранства и времени. Эта проблема глубоко интересо­вала Эйнштейна, и он с энтузиазмом поспешил ата­ковать физиолога. Обнаружилось, однако, что тай­ный советник далек от новых физических взглядов на пространство и время. Беседа затянулась, и про­шло сорок минут, прежде чем Эйнштейн спохватился и, захватив трость и шляпу, бежал с поля сражения. Тайный советник Штумпф и многие другие жалова­лись потом Планку на странное поведение господина Эйнштейна, но на Планка это не произвело особого впечатления...

130

Так проходили дни, но, несмотря ни на что, он работал. Работал над задачей тяготения, обходясь при этом подчас отлично без письменного стола и крыши над головой. Приехавший в эти дни в Берлин швейцарский знакомый случайно увидел Эйнштейна прохаживающимся в задумчивости на мосту через Шпрее. Моросил мелкий дождь, прохожих почти не было. Не обращая внимания на дождь, он продол­жал медленно ходить взад и вперед, нацарапывая что-то карандашом на полоске бумаги. Ветер трепал густую копну волос, выбивавшуюся из-под широко­полой шляпы. Он не замечал ветра. Подошедшему к нему знакомому он объяснил, что дожидается сту­дента, которому назначил свидание на этом самом мосту. Студент запаздывает. Вероятно, ему помешали экзамены. «И вам не жалко вашего времени?» — с изумлением воскликнул знакомый.—«О, я провел его с большой пользой, — последовал ответ. — Как раз сейчас мне пришла в голову одна удачная мысль». И он бережно сложил и спрятал в жилетный карман размокшую от дождя полоску бумаги. «По-видимому, внешние события, такие, как погода, ходь­ба, бытовые разговоры, не мешали постоянной рабо­те его мысли. Так широкий и сильный водный поток свободно обтекает некрупные камни, попадающиеся ему на пути...»

Эхо сараевского выстрела прокатилось по Евро­пе, но он почти не слышал его. В один из вечеров — это был жаркий вечер в конце июля или в начале августа — он встретил в парке академии потсдамско­го астронома Фрейндлиха. «Вопрос о цифре 0,87 для отклонения лучей света, — сказал Эйнштейн, — ре­шен окончательно. Она не может быть принята. Я думаю, что с проверкой следует подождать до тех пор, пока...» Фрейндлих перебил: «Поздно. Они уже выехали в Россию». И вдруг из сумеречной мглы воз­никло бледное как мел, искаженное судорогой лицо Планка и, скорее угадываемые, чем слышимые, про­шелестели слова:

«Der Krieg ist erklart »'.

' «Война объявлена» (нем.}.

9* 131

Война была объявлена. Били барабаны ночью и днем. Стоглавый зверь вырвался на волю, и все вдруг потеряло нормальные очертания и приняло фантасти­ческий, почти непостижимый вид. Люди, еще вчера рассуждавшие вполне разумно и трезво, сегодня го­ворили вещи из области горячечного бреда. Действи­тельные члены академии, всю жизнь просидевшие над папирусами или над Шеллингом с Фихте, .требо­вали крови, морей крови, которые надлежало выпус­тить из французов и русских! Планк был растерян, но и он твердил о «долге», о «фатерланде» и о «свя­щенной миссии». Оствальд, оставив натурфилософию и развалясь в академическом кресле, багровея, тре­бовал «новой организации Европы».

— Мы, немцы, должны дать Европе новую орга­низацию. Национальные перегородки — хлам! Бель­гия, Франция, западная часть России будут провин­циями рейха. Остальную русскую территорию разре­зать на куски и превратить в вассальные княжества!

Он подошел к Эйнштейну и, дыша на него пивом, предложил высказаться на этот счет..

Эйнштейн, побледнев, ответил:

— Я не могу солидаризироваться с вами.

— О-о... — начал Оствальд. Вмешался Планк и сказал:

— Коллега Эйнштейн — швейцарский гражданин. Швейцария придерживается традиционного нейтрали­тета. Это превосходно, что Швейцария придерживает­ся традиционного нейтралитета. Не так ли, коллега Оствальд?

Было в этом положении нечто, что напомнило дет­ство, Мюнхен и ощущение темной комнаты. Даже квакающая, блеющая, раздирающая уши музыка бы­ла та же, и уйти от нее можно было, только запер­шись наглухо в рабочем кабинете. Но это было то и не то. Тогда, двадцать лет назад, он был в смятении и бежал. Теперь странное спокойствие овладело им. Он работал над задачей тяготения, работал днем и ночью, и это был его ответ на то злое, что происхо-

132

дило вокруг. Лекции почти прекратились. Научные институты, входившие в Общество кайзера Вильгель­ма, сосредоточились на военных вопросах. Комиссии и совещания по артиллерии, баллистике, подводным лодкам сменяли друг друга. Профессору Эйнштейну предлагалось возглавить эти комиссии или принять участие в них. Профессор Эйнштейн отвечал, что он занят другой, неотложной работой...

Спокойствие ушло так же внезапно, как пришло. Лилли Яннаш, жена берлинского врача и бывший однокашник по Цюриху, принесла ему свежие номера «Журналь де Женев». «Что это?» — «Голос Ромэна Роллана», — коротко ответила Яннаш. Она знала, как он отнесется к этому голосу. Жан Кристоф, му­зыкант и философ, спутник и друг его молодости, по­давал весть, обращаясь прямо к нему, Альберту Эйнштейну.

«...О чем просил я вас всех, художники и ученые Германии? Я просил вас выразить хотя бы только мужественное сожаление о содеянном насилии и ос­мелиться напомнить разнузданной власти, что роди­на не может быть спасена ценой преступлений... Ни один голос не заговорил... Я услышал только крик стада, своры интеллигентов, лающих по следу, на ко­торый пускает их охотник!..»

И еще:

«Я не из тех французов, которые считают герман­цев варварами... Я знаю все, чем я обязан мыслите­лям старой Германии... Всю жизнь я трудился для дела сближения наших двух народов, и жестокости нечестивой войны никогда не заставят меня замарать ненавистью мой ум...»

«Враг не за границами, он внутри каждого наро­да... стоглавое чудовище, которое называется импе­риализмом. Самым опасным для нас, людей Запада, является прусский империализм, выражение военной и феодальной касты, бич для самой Германии, чью мысль он искусно отравил... — Он — пьявка, со­сущая лучшую кровь Европы. Выступим же про­тив него, свободные люди всех стран! Раздавим га­дину!..»

133

Последняя из газет, принесенных Лилли Яннаш, была датирована 28 сентября 1914 года. А еще через неделю появился Планк и принес лист, под которым значились 93 подписи, в том числе подпись самого Планка. Воззвание «к цивилизованным народам» ут­верждало от имени представителей двадцати немец­ких университетов, что Германия превыше всего и что весь мир должен принять принципы «истинно герман­ского духа».

— Вы подпишете? — неуверенно спросил Планк.

— Нет, — ответил Эйнштейн, прямо смотря в го­лубые выпуклые близорукие глаза.

Планк исчез. Пришла опять Лилли Яннаш и ска­зала, что Николаи и Фёрстер составили проект контр­манифеста. Она показала его Эйнштейну: «Призыв к европейцам. Германия Шиллера и Гёте осуждает эту несчастную войну», — говорилось в манифесте. Фёрстер был физиком-экспериментатором, руководил лабораторией мер и весов; Николаи — профессором биологии, коллегой Эйнштейна по Берлинскому уни­верситету.

— Пока удалось собрать только две подписи, — сказала Лилли Яннаш.

— Моя будет третья! — откликнулся Эйнштейн.

— Мы организовались в союз «Новое Отечест­во», — продолжала Яннаш. — Будем печатать статьи и брошюры против войны. Если понадобится, то не­легально. Мы держим связь с Ролланом...

— Считайте меня своим, — подал реплику Эйн­штейн.

После ее ухода он долго сидел в полном спокой­ствии, подперев лоб обеими руками. Потом перешел к вычислениям, приближавшимся к решающей точке.

Альберт Эйнштейн Ромэну Роллану

«Милостивый государь! Из газет и при содейст­вии союза «Новое Отечество» я узнал о смелости, с которой Вы выступили, чтобы устранить то тяже-

134

лое, что разделяет сейчас немецкий и французский народы. Это заставляет меня выразить Вам чувство моего горячего уважения. Пусть Ваш пример про­будит других людей от ослепления, которое охвати­ло столько умов... Поблагодарят ли будущие поко­ления нашу Европу, в которой три столетия самой напряженной культурной работы привели лишь к то­му, что религиозное безумие сменилось безумием на­ционалистическим? Даже ученые различных стран ведут себя так, словно бы у них ампутировали голов­ной мозг...

Я представляю в Ваше распоряжение мои сла­бые силы на случай, если Вы сочтете разумным вос­пользоваться ими, учитывая мои связи с германскими и иностранными академиями. Глубоко преданный Вам Альберт Эйнштейн».

Берлин, 22 марта 1915.

^ Лилли Яннаш—Ромэну Роллану

Берлин, 29 июня 1915.

«...Что касается Вашего вопроса о работе союза ', то я смогла бы сказать Вам много ободряющих ве­щей. Но это передаст Вам лично человек, который бл-изок к нам и имеет большое имя в науке. Эйнштейн скоро нанесет Вам визит в Вевэ 2...»

* * *

Поездка в Швейцарию оказалась не легким де­лом. Министерство внутренних дел имело свою точку зрения на этот счет и на деятельность «Нового Оте­чества» в целом. Влияние и численность этой группы хотя и медленно, но росли, и на последнем этапе войны массовые аресты коснулись уже семи тысяч ее членов. Многие из них умерли от голода в тюрьмах. Профессор Николаи, разжалованный в солдаты, на-

' Речь идет о союзе «Новое Отечество». (Прим. автора.) 2 В е в э—на берегу Женевского озера в Швейцарии. (Прим. автора.)

135

ходился в крепости Грауденц. Арест Лилли Яннаш был предрешен, и канцлер Бетман-Гольвег приподнял неодобрительно бровь, просматривая секретную пе­реписку в связи с паспортом доктора Эйнштейна. Тай­ный советник Планк лично посетил канцлера и ука­зал, что в типографии Академии наук набирается но­вый мемуар доктора Эйнштейна, в связи с чем он, тайный советник Планк, должен заметить, что за всю историю Прусской Академии в ее «Отчетах» не публиковалось ничего равного этому мемуару... Доктор Эйнштейн — гордость Академии, и к тому же он швейцарский гражданин, и у него двое детей в Цюрихе.

16 сентября 1915 года быстрыми шагами он под­нимался по ступенькам на холм, ведший к вилле «Мозер». Роллан шел ему навстречу.

Роллан оставил в записях дневника набросок портрета своего собеседника:

«Еще молод, невысок ростом, полнощек. Густая шевелюра над высоким лбом — волосы слегка кур­чавые и жесткие, очень черные, с легкой проседью. Мясистый, крупный, задорно изогнутый нос, малень­кий рот с коротко остриженными усами над полной верхней губой. Очень жизнерадостен и не может удержаться от того, чтобы не придать остроумную форму самым серьезным мыслям...»

Они медленно прогуливались по саду, и пчелы ви­лись над их головами. Пчелы летели к грядкам, где в странном беспорядке росли цветы, вперемежку ди­кие розы и нежные космеи, сильные, стройные гла­диолусы и хрупкие гвоздики... Роллан, высокий и сгорбленный, с очень бледным лицом и глубоко за­павшими, погасшими глазами, нагибался время от времени к цветам, вдыхал их запах, бережно огла­живал лепестки и листья, шел дальше. Заговорили о судьбах Германии, судьбах войны.

136

— Тирпиц и Людендорф ', — сказал Эйнштейн, — опаснейшие из преступных сил, развязавших эту бойню. Фалькенгайн 2, ставленник Круппа, впрочем, еще опасней... Германская интеллигенция, я говорю о развращенной ее части, исповедует религию силы господина Трейчке3. Отрезвление наступает понемно­гу: члены совета Берлинского университета, напри­мер, после каждого заседания in corpore отправля­ются в ближайшее пивное заведение, и каждый раз разговор начинается с вопроса: почему нас ненави­дит весь мир?! — Эйнштейн сделал паузу, потом про­должал: — Поражение Германии абсолютно необхо­димо, если наука и искусство хотят жить свободно. Америка, Англия, Франция и Россия должны заклю­чить после войны вечный договор взаимопомощи и коллективного арбитража, с установлением предель­ного уровня вооружений. Право примкнуть к этой системе надо предоставить всем государствам... Лишь убедившись в прочности такой системы, Германия примирится с необходимостью следовать по новому пути. Но коль скоро у немецких правителей останет­ся хоть слабая надежда на возможность изменения равновесия сил в их пользу, ожидать от этих деяте­лей чего-нибудь путного бесцельно...

— Но Англия... — в раздумье начал Роллан. Эйнштейн продолжил:

— Корыстная политика Англии не подлежит сом­нению. Доктор Цангер мог бы дополнить эту кар­тину...

Цангер, профессор Цюрихского университета, со­провождавший Эйнштейна к Роллану, рассказал о махинациях Сити:

— Английское правительство заставило Фран­цию уступить ему товары, прибывшие в Марсель для

'Адмирал Тирпиц и генера л-к вартирмей-стер Эрих Людендорф — деятели германского верхов­ного командования в первую мировую войну.

2 Фалькенгайн — начальник генерального штаба Гер« мании в 1914—1915 годах.

3 Генрих Трейчке—идеолог пангерманизма в эпоху, предшествовавшую первой мировой войне. (Прим. автора.)

137

Швейцарии, как стратегический груз, могущий по­пасть к немцам. Но затем оно перепродало эти това­ры в Швейцарию в два или три раза дороже! Эйнштейн, смеясь, процитировал:

I
Он провел у Роллана всю вторую половину дня. Поздно вечером они заговорили о музыке. У них не было разногласий на эту тему, ведь Жан Кристоф Крафт был их общим другом. Они сошлись на том, что, растеряв традиции славы, традиции Гайдна и Бетховена, Германия кайзера осталась при «эпиго­нах Вагнера, отчаянных виртуозах оркестра»... «Ни одного сдержанного и мужественного произведения вроде «Бориса Годунова»! В одной странице Му­соргского больше оригинальности, чем во всех пар­титурах Малера и Регера!» И в области литературы оказалось, что они прошли через одни и те же про­пилеи.

— Кто из великих больше всего повлиял на вас? — спроси-л Роллан. Эйнштейн ответил:

— Я больше всего любил и люблю до сих пор Гейне и Шиллера, «Войну и м'ир» Толстого, а также «Анну Каренину» и «Воскресенье». Кроме того, «Братья Карамазовы»...

Он заговорил о Достоевском. Достоевский! Он повторял это имя несколько раз и каждый раз с но­вым, особенным выражением.

— Я не знаю, что ищут другие в произведениях художественной литературы, я же ищу в ней нравст­венное начало: то, что просветляет и возвышает душу.

Эйнштейн добавил, что он не знает романа, ко­торый бы так волновал его, как «Братья Карамазо­вы». Проникнуть в ядро этого произведения помогло ему чувство, светлое, ликующее чувство.

' Разбой, торговля и война —

Не все ль равно? Их цель одна! (Гёте. «Фауст». 2-я часть, 5-й акт. Перевод Н. А. Холодковского.)





оставить комментарий
страница8/23
Дата25.09.2011
Размер4,03 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   23
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Документы

наверх