Вадатддьотво ЦК влксм „молодая гвардия icon

Вадатддьотво ЦК влксм „молодая гвардия



Смотрите также:
Игорь Иванович Акимушкин...
«Совершеннолетие»...
Книга на сайте...
Геннадий зюганов москва молодая гвардия 2008...
Издательство ЦК влксм “молодая гвардия” том 3...
Говорят документы...
Встречи (рассказы: «Сотый по списку» идр.). «Молодая гвардия», 1987. Предисловие А. Кима...
Новиков Игорь Дмитриевич. Чёрные дыры и Вселенная. М.: Молодая гвардия, 1985. 190 с., ил...
Приказ «27» января 2012г №23 Опроведении районного конкурса «Лучший сайт школьного детского...
«Мы дети страшных лет России»...
© Издательство «Молодая гвардия», 1981 г...
08 Александр Романов королев москва «молодая гвардия» 1990...



страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   23
вернуться в начало
скачать
110

Франк начал еще в Праге, продолжил это занятие в Берлине и—в последний период—в Америке. При­глашение Эйнштейна на пражскую кафедру было звеном все той же цепи: включая Эйнштейна в свой тогдашний пражский филиал, 'махизм этим самым как бы официально подпирал свое подмоченное предприятие престижем теории относительности. «На­значения (Эйнштейна в Прагу), — отмечает автор ценного биографического исследования К. Зеелнг, — удалось добиться... после многих месяцев хлопот, по ходатайству учеников Маха Антона Лампа и Георга Пика». Отправляясь в Прагу, Эйнштейн вряд ли мог подозревать об этих закулисных пружинах...

Какими же опорными пунктами располагали гос­пода из венской философской обители в своем за­мысле «ухватиться за Эйнштейна»?

Чтобы ответить на этот вопрос, скажем сначала несколько слов о сущности той философской плат­формы, 'на которой расположилась незадолго до на­чала первой мировой войны тяжелая артиллерия логического позитивизма.

Существенной его чертой 'было сползание еще дальше к субъективному идеализму, к прямой по­повщине. «Среди нас, — делится своими воспомина­ниями (в книге «Новейшая наука и ее философия») Ф. Франк, — были и приверженцы католической фи­лософии—томисты1 и мистики... Отто Нейрат, напри­мер, поступил на год в венскую духовную школу... и получил премию за лучшее сочинение по моральной теологии». Неудивительно тогда, что в этой «духов­ной» атмосфере не только позитивизм времен Конта, но даже и «классический» эмпириокритицизм Маха и Авенариуса казался чересчур левым, чересчур со­хранившим привкус материализма! «То, чего недо­ставало Конту и Миллю,—читаем в той же книге Франка,—это способности понять, что опыт не есть нечто привносимое извне и независимое от нашего ума...» Конт и Милль-де «не понимали, что опыт и ум

' Томисты — последователи средневекового ^ТМЛова Фо­мы Аквинского. (Прим. автора.)

суть функции один другого, они взаимно проникают друг в друга»!

Франк и его друзья «поправляли» в этом пункте и своего первоучителя Эрнста Маха.

«Хотя взгляды Маха составляли главную базу наших взглядов... и мы охотно примыкали к его эмпи­ризму, как к исходной точке... мы считали, что про­пасть между фактами чувственного опыта и общими законами природы была заполнена им не полно­стью...»

«Не полностью», хочет сказать Франк, удалось Маху вытравить из физики ее о б ъ е к т и в н о-р е а л ь-н у ю направленность. «Не полностью» удалось ми­стифицировать физику, оторвать физику от ее мате­риальной экспериментальной базы, пре­вратить естествоиспытателей, исследователей природы в фокуоников-престидижитаторов, вытягивающих пест­рые математические узоры из «недр» субъекта!

Дополнить и усовершенствовать махизм в этом направлении и взялись Франк со товарищи, взялся логический позитивизм.

Шагом вперед, с их точки зрения, был известный уже нам конвенционализм Пуанкаре, а также опера-ционализм Перси Бриджмена, сводившие все содер­жание физики к набору произвольно выбираемых рецептов, относящихся к «операциям» с математиче­скими формулами и с приборами, запускаемыми наблюдающим субъектом. «Синтез Маха и Пуанка­ре»,—было написано на философском знамени логи­ческих позитивистов.

Теория Эйнштейна казалась особенно подходящей для гримировки как раз под эти философские цвета. Почему?

Во-первых, благодаря методу изложения, или, вер­нее, тому педагогическому приему, который был при­менен автором теории относительности в первой его работе 1905 года. Введя в это изложение так назы­ваемых «наблюдателей», условно посылающих и при­нимающих световые «сигналы», оперируя «координат­ными сетками», вводимыми опять-таки по прихоти наблюдателей, Эйнштейн дал повод для истолкования

ИЗ

теории в операционалистском, феноменологическом духе. Больше того. Можно установить документально, что форма изложения, к которой прибегнул автор теории, 'сложилась под прямым воздействием субъективистских шаблонов, захлестывавших уже то­гда преподавание физики в европейских университе­тах. В своей автобиографии Эйнштейн по этому пово­ду пишет: «...Тип анализа, примененный при раскры­тии центрального пункта (теории относительности), был определенно стимулирован в моем случае главным образом чтением философских сочинений Дэвида Юма и Эрнста Маха...»

Само название эйнштейновской теории и то место, которое занимает в ней словечко «относительность», также давали пищу для рассуждений агностического и релятивистского пошиба. «Пуанкаре говорит,—от­мечал Ленин,—что понятия пространства и времени относительны и что, следовательно... «не природа дает (или навязывает, impose) нам их» (эти понятия), «а мы даем их природе, ибо мы находим их удобными...»1.

Немалое участие в идеалистической мистификации теории относительности приняли, к слову сказать, и российские «ищущие» махисты—В. Базаров, С. Юш­кевич и А. Богданов, издавшие на эту тему целый сборник «Теория относительности и ее философское истолкование».

Пущенное в этих кругах бойкое стихотвореньице как нельзя лучше выразило тайные вожделения гро­бокопателей материалистического естествознания. Английский поэт XVIII века Поуп писал:

Был этот мир глубокой тьмой окутан. Да будет свет! И вот явился Ньютон.

Безыменный (скрывшийся под кличкой «Сквайр») автор продолжил:

Но Сатана недолго ждал реванша — Пришел Эйнштейн, и стало все как раньше! 2

Нет нужды, что вся эта субъективистская и агно­стическая шелуха должна была отпасть при первом

• В. И. Ленин. Соч., т. 14, стр. 170. 2 Перевод С. Я. Маршака.

8 в. Львов цз

же прикосновении к подлинному содержанию теории. Как верно заметил в своих статьях и в превосходной, недавно вышедшей книге («Наука в развитии обще­ства») Дж. Бернал, «теория относительности приняла позитивистскую .внешнюю форму не по каким-либо глубоким физическим основаниям, а просто потому, что это было выгодно людям, пропагандировавшим позитивистские взгляды...».

Стержневым моментом теории, мы помним, являет­ся анализ объективно-реальных связей, существующих между пространством, временем и ма­терией. Основное ядро теории, как отмечалось также, ставит ударение 'не столько на «относительности», сколько на независимости формулировки зако­нов природы от состояния движения наблюдателя, то есть на расширении границ абсолютной истины, вскрываемой по ходу познания природы человеком, Этой «абсолютной», или, лучше оказать, объективной, своей стороной теория относительности и была близ­ка физикам-материалистам, боровшимся с самого на­чала против махистской фальсификации и профана­ции теории. Со свойственной ему проницательностью эту черту сразу же уловил наш замечательный Умов. «...Итак, — говорил он на Втором менделеевском съезде 21 декабря 1911 года в Москве,—миры при­роды суть мира относительностей, находящиеся в та­кой взаимной гармонии, что из них мы почерпаем представление об абсолютных законах природы». Планк выразил ту же мысль в следующих словах:

«Особая ее (теории относительности) притягательная сила состоит для меня в том, что в основе теории лежит инвариантность' законов... и все, что являет­ся относительным, в последнем счете оказывается связанным с абсолютным. Без абсолютного относи­тельное в этой теории обрушилось бы, как пиджак, оторвавшийся от гвоздя на стене!»

Это было сказано Планком на первом же семина-

1 То есть неизменность формы уравнений при математиче­ском переходе от одной системы координат к другой. (Прим. автора.)

114

ре, проведенном в Берлинском университете сразу после выхода «Zur Eleklrodynamik bewegter Korper».

С гениальной ясностью стихийно-материалистиче­ское содержание новой механики было выражено са­мим Эйнштейном в том предисловии в книге Яммера, о котором упоминалось выше, а также тогда, когда один-единственный раз в своей жизни он согласил­ся—в беседе с журналистами—выразить «в двух словах» сущность теории относительности:

«Суть такова: раньше считали, что если каким-ни­будь чудом все материальные вещи исчезли бы вдруг, то пространство и время остались бы. Согласно же теории относительности вместе с вещами исчезли бы и пространство и время...»

Как видим, тут не говорится ни слова ни об «от­носительности», ни о «приборах», ни о «наблюдате­лях». Нет нужды! Изготовленный услужливыми перьями миф о позитивистском обличье теории относи­тельности был пущен в ход и пошел гулять по свету! С ним вместе выпорхнула легенда о принадлежности самого Эйнштейна к «философской школе Маха».

На чем основывался этот последний апокриф?

Бесспорно, как об этом свидетельствуют строки автобиографии, в молодые годы Эйнштейн усердно читал Маха. Больше того, он испытал вполне опреде­ленное отрицательное влияние философских взглядов махизма. Но нас интересует сейчас, в какой мере это влияние было решающим для формирования мировоз­зрения Эйнштейна. О том, что процесс этот был дале­ко не закончен в годы становления теории относитель­ности, говорится в эйнштейновской автобиографии:

«...Мои убеждения складывались медленно и офор­мились много позднее. Сегодня' они не соответствуют тем воззрениям, которые у меня были, когда я был моложе...»

' Речь идет о последнем периоде жизни ученого. (Прим. автора.)

8* 115

Отвечая на вопрос о взаимоотношении между Ма­хом и Эйнштейном, ссылаются обычно на самое раз­вернутое из высказываний Эйнштейна о Махе—не­кролог, написанный в 1916 году по случаю смерти венского философа'. Читаем здесь:

«...Что касается лично меня, то я находился (в период до 1905 г.—В. Л.) под особенно сильным прямым и косвенным влиянием Юма и Маха...»

Как будто ясно. Оставив в стороне Юма, поинте­ресуемся, однако, о каком именно влиянии гово­рит здесь Эйнштейн. Читаем дальше: «...Я имею в виду 6-й и 7-й параграфы главы 2-й труда Маха «Механика и ее развитие»... Там содержатся мастер­ски изложенные мысли, которые все еще не стали об­щим достоянием физики...»

Заглянем и мы в 6-й и 7-й параграфы 2-й главы «Механики» Маха. Содержанием этих параграфов являются, во-первых, критика понятия абсолютного пространства в физике Ньютона и, во-вторых, анализ высказанного Махом правильного физического поло­жения («принципа Маха») — о нем еще пойдет речь дальше, — касающегося вращения и инерции тел. То есть интересующие нас параграфы касаются в основ­ном научно-конкретного материала, который и был использован впоследствии Эйнштейном в его работе над теорией физического мира. К философии ма­хизма все это имеет отношение немногим большее, чем, скажем, «число Маха», которым пользуются летчики реактивной авиации в их полетах со скоро­стью, сравнимой со скоростью звука!

Итак, именно критику Махом основ механической физики Ньютона — критику, которая, бесспорно, бы­ла прогрессивной для своего времени2, имеет в виду Эйнштейн, когда упоминает об «особенно сильном» влиянии на него Маха. В эйнштейновс-кой автобиогра­фии об этом говорится еще яснее: «...Эрнст Мах в сво-

' Напечатан в журнале «Физикалише Цейтшрифт» №7, 1916, стр. 10.

2 Повторяем, речь идет о методологической критике физи­ческих основ, а не о гносеологических довесках к ней, ра­зоблаченных Лениным, как «прямой путь к поповщине».

116

ей истории механики потряс эту догматическую веру (в механику Ньютона, как незыблемую основу физи­ки. — ^ В. Л.). На меня, студента, эта книга оказала глубокое влияние именно в этом отношении...»

Эйнштейн выражает здесь свое восхищение перед Махом, как аналитиком физических основ механики. Он говорит о «величии Маха», о его «неподкупном скепсисе и независимости». Наконец — и это в послед­нюю очередь — указывается на «сильное впечатле­ние, произведенное на меня в мои молодые годы так­же и гносеологической установкой Маха, которая сегодня представляется мне в существенных, пунктах несостоятельной».

Вот это последнее «впечатление» и наложило, как отмечалось нами, свой отпечаток на внешний ход рас­суждений в первой работе по теории относительности. Это «впечатление» отразилось также в целом ряде не­последовательных и ошибочных философских форму­лировок на протяжении всей дальнейшей духовной жизни Эйнштейна. Но было бы грубой ошибкой не заметить, что самой логикой своего творчества в нау­ке, логикой борьбы за свою науку молодой Эйнштейн должен был выступить против махистской уста­новки в теории относительности. И это произошло гораздо раньше, чем стараются изобразить некоторые историки науки.

Очень тонкое замечание в этой связи принад­лежит выдающемуся французскому физику-теоретику Луи де Броглю. Де Брогль напоминает об известном уже нам историческом факте: за год до появления работы Эйнштейна Анри Пуанкаре подошел вплот­ную к математической формулировке теории относи­тельности, но так и не сделал отсюда решающих .фи­зических выводов.. «Как могло это случиться? — спрашивает де Брогль. — Как произошло, что 25-лет­ний служащий бюро патентов, чьи математические познания были невелики по сравнению с глубокими и всесторонними знаниями блестящего французского ученого, пришел к обобщению, одним ударом разре­шившему все затруднения?» Ответ прост: причиной явилась коренная противоположность мето-

117

дологических установок Пуанкаре и Эйнштейна. По­зиции субъективного идеалиста Пуанкаре (искавшего лишь «удобный» и выбранный «по соглашению» фор­мально-математический аппарат) противостояла сти­хийно-материалистическая позиция молодого швейцар­ца. Теория Эйнштейна, продолжает де Брогль, была «ударом мощного ума, руководимого глубоким чуть­ем физической реальности...».

В 1907 году, получив от Филиппа Франка оттиск его статьи, поднимавшей на щит философские взгля­ды Пуанкаре, Эйнштейн немедленно ответил Франку письмом, в котором высказал свое отношение к док­трине конвенционализма в физике. «Законы природы действительно просты и действительно содержат в се­бе элементы соглашения,—говорилось в письме',— но сами эти законы в целом не есть продукт соглаше­ния... Простота природы есть 0'бъективный факт, который не может быть сведен к соглашению об упот­реблении тех или иных слов и понятий...»

16 января 1911 года, выступая в кружке натура­листов в Цюрихе, Эйнштейн повторил, что считает основным познавательным моментом теории отно­сительности положение о независимости законов природы от состояния движения материальной системы.

Это упрямое нежелание автора новой механики считаться с подбрасываемыми ему субъективистскими шпаргалками вызвало раздражение в махистском лагере. Эйнштейн явно не оправдывал надежд, кото­рые на него возлагались! «Может быть, наиболее сомнительный пункт в эйнштейновском подходе к тео­рии относительности,— писал П. В. Бриджмен (в 16-м разделе книги «Размышления физика»),—...это то, что Эйнштейн верит в возможность подняться выше точки зрения индивидуального наблюдателя, в воз­можность познания чего-то универсального, общего и реального. Я же со своей стороны убежден, что

' Точный текст письма Франком не публикуется. Цитата дается им в вольном переложении. (См. Ph. Frame. Modern Science and its Philosophy. Braziller, New—YorK, 1955.)

118

любой детально проведенный анализ в физике обна­руживает полнейшую невозможность сойти с индиви­дуальной точки зрения...»

Лидер американского филиала неомахизма с гру­боватой откровенностью, по существу, признается здесь в полном банкротстве предпринятой реакцион­ными идеологами попытки приручить Эйнштейна.

Да, что касается теоретико-познавательной док­трины махизма, то, как бы искусно ни распевали венские философские сирены, они вряд ли могли соблазнить молодого профессора физики, сделавшего к этому времени первые гигантские шаги в глубь скрытой материальной структуры мира. В своей автобиографии не он ли раскрыл перед нами самое сокровенное, что наполняло в ту пору его жизнь:

«...Интеллектуальное постижение этого внеличного (ausserpersonlichen) мира возникло передо мной полу­сознательно, полубессознательно, как высшая цель жизни!» Еще раз прав Дж. Бернал, отмечая, что «хо­тя мировоззрение автора теории относительности фор­мировалось в атмосфере конца XIX века, сильно про­питанной позитивизмом Маха», но «Эйнштейн не следовал за Махом... Он (Эйнштейн) всегда чувство­вал, что в своих уравнениях он открывает нечто, су­ществующее независимо от человеческой мысли...»

Единственная личная встреча Эйнштейна и Маха (дойдя до этой встречи, «венские» историографы, как правило, набирают в рот воды) произошла осенью 1913 года в дни 85-го съезда немецких натуралистов в Вене. Эта встреча не принесла особой радости со­беседникам. Эйнштейн, как пишет известный нам Ф. Франк, «проявлял некоторую антипатию к махист-ской философии... Было много пунктов (.в махизме), которых он не мог принять...»

«Некоторая антипатия»! Венский философский за­кройщик явно заглаживает и подмалевывает подлин­ную историческую картину. Мах и Эйнштейн — само сопоставление этих имен в рассматриваемый истори­ческий период было живой антитезой двух неприми­римо противостоящих направлений теоретической на­турфилософской мысли.

119

Золотушная немочь «феноменологической» физи­ки, с одной стороны, и страстный порыв к познанию р е ал ь н ос т и', рассекаемой до самых глубин острым математическим скальпелем, — с другой.

Тупое, бескрылое отрицание атомной природы ве­щества и упорный героический штурм этой природы. Напомним еще раз, что 'более десяти теоретических работ Эйнштейна, посвященных молекулярно-кинети-ческой теории 'материи и 'броуновскому движению, оы-л'и созданы им за первые годы научной жизни в Швей­царии я Чехии.

Злобной ненависти Маха к Больцманну противо­стоит, наконец, духовная близость Эйнштейна к Больц­манну, работа по пути, проложенному Больцманном, неизменное преклонение перед памятью Больцман-на. «...Из немецких физиков, — записал Ленин, — си­стематически боролся против ма'хистского течения умерший в 1906 году Людвиг Больцман...»1

«Скажи мне, кто твой друг, и я скажу тебе, кто ты!» Могучая кучка великих умов материалистической физики, сражавшаяся с махизмом и ненавидимая и'м, приняла Эйнштейна в свои ряды, приняла как равно­го, как первого среди равных... Летом 1911 года он встретился с ними на первом «сольвеевском» съезде ведущих физиков 'в Брюсселе.

Инициатором этих съездов был бельгийский мил­лионер-заводчик Эрнест Сольвей, решивший, подобно своему шведскому собрату Нооелю, прославить себя меценатством в области науки. Речь шла о регуляр­ных встречах крупнейших деятелей международной атомной физики и теоретической химии, и надо отдать справедливость дальновидности Сольвея: атомный век был еще далеко, но Сольвей заглядывал вперед, счи­тая небезвыгодным для своих коммерческих замыс­лов ухаживание за лучшими мозгами европейской физики...

'В. И. Ленин. Соч., т. 14, стр. 274.

120

В Брюсселе встретились Резерфорд, Кюри, Планк, Нернст, Лоренц, Ланжевен... Эйнштейн был самым молодым среди них. Макс Планк подвел его к высо­кой, еще молодой женщине в черном платье и пер­чатках, глухо облегающих подвижные худощавые руки. Эти руки, руки Мари Кюри, были обожжены лучами радия. «Вот ясное действие той энергии, которая равна массе, помноженной на квадрат скоро­сти света!»—сказала она, показывая на свои руки •и, улыбаясь, начертила в воздухе:

Е=тс2

С Ла'нжевено'м он говорил о теории относительно­сти и убедился еще раз, что никто, даже среди тех великих, кто был тут, не понимает сокровенных идей теории тоньше и глубже, чем этот невысокий, похо­жий на провинциального адвоката парижанин... «Бы­ло ясно,—писал потом, перебирая в памяти впечат­ления этих дней, Эйнштейн, — что Ланжевен прошел самостоятельно через тот же лабиринт, который не­когда проделал и я. Несомненно, что, если бы я не на­печатал моей работы, он достиг бы цели, и сделал бы это раньше, чем все другие».

Помимо Ланжевена, Перрена и Мари Кюри, фран­цузская наука была представлена в Брюсселе Анри Пуанкаре. Выступления его на съезде лишь подчерк­нули ту пропасть, которая существовала между лиде­рами неопозитивизма и группой материалистов-физи­ков. «Пуанкаре, — писал 16 ноября 1911 года Эйн­штейн своему другу, доктору Цангеру в Цюрих, — выступал против теории относительности. При всей своей тонкости мысли он проявил слабое понимание ситуации...»

Они расстались—все, кто приехал сюда в Брюс­сель, — с одним чувством, одной решимостью — от­стоять, защитить науку от ядовитых болотных тума­нов, и они шли вместе, взявшись за руки, по крутому обрыву, над пропастью нерешенных загадок и проти-

121

воречявых проблем. Это был извилистый я трудный путь. Историк поступил бы неправильно, если бы стал затушевывать трудности и ошибки, совершенные на этом 'пути. Как будет видно, Эйнштейн допускал не раз я своих философских высказываниях уступки идеализму. Духовное его развитие шло в борьбе с са­мим собой, с 'грузом идей прошлого. В этой борьбе были и победы и поражения. Но, кажется, уже доста­точно ясна бессмысленность ходячей побасенки о ма-хисгских «идейных корнях» философии и физики Эйнштейна.

Пребывание его на опекаемом господином Лампа факультете не затянулось. Не дожидаясь начала 1912/13 учебного года, он оставил Прагу и вернулся в Цюрих. Его место на пражской кафедре занял из­вестный уже нам Филипп Франк. О чувствах, с кото­рыми провожал Эйнштейна из Праги 'местный махист-ский синклит, свидетельствует следующий диалог, последовавший при вступлении Франка в новую должность:

— Мы просим у вас в области вашей специально­сти немногого, — сказал декан. — Мы хотим, чтобы вы были нормальным человеком...

— Разве это такое редкое качество среди профес­соров физики? — удивился Франк.

— Но вы не станете же уверять меня, что ваш предшественник — нормальный человек!

Он занял предложенную ему профессорскую ка­федру в цюрихском политехникуме, в том самом, где он сидел когда-то за студенческой партой. Через два года, сдавшись на уговоры Планка, покинул навсегда Швейцарию.

Он ехал один—Милева Марич с детьми осталась в Цюрихе.

Шаг был тяжел. Впереди был Берлин, город прус­ских казарм и беспощадной, не останавливающейся

122

ни перед какими преступлениями военной машины. Воспоминания Мюнхена заставляли сжиматься серд­це. Но в том же Берлине жил Планк, была теория квант, были библиотеки, театры и музеи, где бродили некогда Лессинг и Шиллер. И было еще нечто, что делало берега Шпрее не такими уж далекими и чу­жими. Эльза, прилежная слушательница его скри­пичных детских забав,—он встречал ее несколько раз за эти годы, — развелась с мужем и поселилась •вместе со своим отцом и двумя дочерьми в столице Германии.

Макс Планк лелеял мечту видеть Эйнштейна жи­вущим и работающим в Берлине.

Прусская Академия наук (Планк был ее непре­менным секретарем) выразила готовность избрать до­ктора Альберта Эйнштейна своим действительным членом. Научно-исследовательский центр, созданный под эгидой академии в Берлине — «Общество кайзера Вильгельма», предлагал Эйнштейну возглавить фи­зический институт с освобождением притом от всех административных обязанностей. Императорский уни­верситет в Берлине извещал, что он будет счастлив видеть профессора Эйнштейна в своих рядах: ему предоставляется право читать лекции тогда и столько, сколько он сочтет для себя удобным...

Все это было исподволь подготовлено и выношено Планком.

Делегация Прусской Академии — в нее вошли Планк и Нернст—прибыла из Берлина в Цюрих.

Планк был взволнован, и голос его звучал тор­жественно и глухо:

— Страна, в которой вы родились и которая дала вам ваш родной язык, ждет вас...

— Да,—ответил Эйнштейн,—я люблю Герма­нию, я люблю ее язык, ее народ. Но я не люблю вой­ну, я люблю мир. Я пацифист. Не будет ли в тягость для Германии еще один пацифист, некто господин Эйнштейн?..

— Мы думаем о физике Эйнштейне, об авторе теории относительности...

— Но только двенадцать человек на всем свете,

123

как сообщил .мяе недавно Ланжввен, знают, что такое теория относительности! — смеясь, оказал Эйнштейн.

— Согласен! — вставил Нернст. — Но из этих двенадцати восемь как раз живут в Берлине!

Поезд шел по эстакаде, последней эстакаде перед вокзалом Фридрихштрассебанхоф. Заглянувший в ва­гон газетчик прокричал о новых осложнениях на Бал­канах. Он не слышал этих возгласов. Он думал о но­вой задаче, по следам которой шел с тех пор, как была завершена работа по теплоемкости летом 1907 года. Размеры трудностей оказались большими, чем он мог предполагать. Мысль продвигалась вперед извилистыми трудными ходами. Так бьется среди на­громождения скал Дуяай. Но вот Ульм, и, приняв в себя воды Иллера и Блау, поток выходит на простор равни.ны.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ




оставить комментарий
страница7/23
Дата25.09.2011
Размер4,03 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   23
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Документы

наверх