Вадатддьотво ЦК влксм „молодая гвардия icon

Вадатддьотво ЦК влксм „молодая гвардия



Смотрите также:
Игорь Иванович Акимушкин...
«Совершеннолетие»...
Книга на сайте...
Геннадий зюганов москва молодая гвардия 2008...
Издательство ЦК влксм “молодая гвардия” том 3...
Говорят документы...
Встречи (рассказы: «Сотый по списку» идр.). «Молодая гвардия», 1987. Предисловие А. Кима...
Новиков Игорь Дмитриевич. Чёрные дыры и Вселенная. М.: Молодая гвардия, 1985. 190 с., ил...
Приказ «27» января 2012г №23 Опроведении районного конкурса «Лучший сайт школьного детского...
«Мы дети страшных лет России»...
© Издательство «Молодая гвардия», 1981 г...
08 Александр Романов королев москва «молодая гвардия» 1990...



страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   23
вернуться в начало
скачать
96

Кванты света, однако/мало интересовали в ту по­ру сыновей бернских лавочников и владельцев вте-лей, что составляли главную массу студентов сто­личного университета Швейцарии! Как-то раз Майя Эйнштейн, изучавшая романскую филологию в Бер­лине и приехавшая в Берн для работы над диссер­тацией, пожелала поглядеть на своего брата в новой для него роли. Майя не видела брата несколько лет. Она привезла ему привет от Эльзы. Маленькая ку­зина стала взрослой дамой. Она вышла замуж за берлинского коммерсанта, и коммерсант, кажется, преуспевает, но Эльзу это мало трогает. Коммерче­ские дела ее не волнуют, ну да ведь Альберту не на­до объяснять это—у них Wahlverwandschaft, срод­ство душ!

Все это Майя Эйнштейн намеревалась сообщить брату, а пока что, храбро обратившись к универси­тетскому педелю (надзирателю), она спросила, как пройти в аудиторию, где читает приват-доцеят госпо­дин Эйнштейн. «Аудиторию господина Эйнштейна?»— откликнулся насмешливо тот. «Если пять человек, включая самого господина Эйнштейна, составляют аудиторию, то ищите ее на третьем этаже!»

Педель ошибся. В действительности лекцию Эйн­штейна слушало всего три человека: студенты Шен-кер и Штерн и далеко перешагнувший через сту­денческий возраст инженер Бессо... Заглянув в дверную щель учебной комнаты,' Майя Эйнштейн увидела своего брата стоящим задумавшись около доски. Помолчав некоторое время и стерев .губкой написанное, он сказал своим немногочисленным слу­шателям, что некоторые дальнейшие математические преобразования он пропустит, так как забыл приме­няемый тут искусственный прием. Уважаемые слу­шатели могут прямо написать окончательный вывод, за правильность которого он ручается...

Посетил как-то раз лекцию юного приват-доцента и профессор Клейнер, руководитель кафедры физи­ки в Цюрихе, тот самый, что содействовал в свое время эйнштейновской диссертации о размере моле­кул. Теперь Клейнер обдумывал план приглашения

96

Эйнштейна на постоянную должность в Цюрихский университет. В научной одаренности молодого чело­века он давно уже не сомневался. Но оставался еще вопрос о его способностях педагога. Впечатление от прослушанной лекции, по правде говоря, было удру­чающим. Клейнеру еще не доводилось присутствовать на учебном занятии, проводимом столь эксцентрич­ным и неорганизованным образом. Лектор и его не­многочисленные слушатели, оседлав парты и попы­хивая трубками, обменивались мыслями, не заботясь ни о каких академических церемониях! В репликах самого доцента не хватало систематичности и педа­гогической ясности цели. Свое неодобрение по поводу виденного и слышанного Клейнер высказал без обиня­ков Эйнштейну. Тот не обиделся и, подумав немного, сказал, что лекция действительно вышла не совсем удачной. «В конце концов, — смущенно пробормотал он,—я и не стремлюсь к профессорской кафедре!»

Осенью следующего года он ездил на съезд нату­ралистов в Зальцбург. Это было первое его появление перед старшими собратьями по науке. За .пюпитрами сидели Планк, Рубенс, Вин, Зоммерфельд и другие сильные умы тогдашней немецкой физики. Легкий го­ворок пробежал по залу, когда председательствовав­ший Нернст предоставил слово «нашему молодому коллеге г-ну Альберту Эйнштейну». Сообщение, ко­торое сделает г-н Эйнштейн, сказал Нернст, имеет своей темой (тут Нернст на секунду остановился, как бы складывая с себя ответственность за все, что бу­дет дальше). — «Развитие взглядов на сущность и структуру излучения». Планк, здороваясь во время перерыва с докладчиком, задержал ласково в своей руке его руку. Они видели друг друга в первый раз и, не отрываясь, влюбленно смотрели друг на друга. Дружба, соединявшая их заглазно, переписка, кото­рую они вели столько лет, была дружбой ума. Теперь завязывалась дружба сердца. Они беседовали, а кол­леги, пересмеиваясь и подталкивая друг друга, на­блюдали издали за этой сценой. И впрямь, трудно бы­ло вообразить контраст столь разительный! Профес­сор Планк, сухопарый и долговязый, вступивший уже

7 В. Львов 97

в шестой десяток, вышагивал серьезно и чопорно по коридору, взяв под руку юнца с торчащими непо­корно вихрами, с лукавым выражением блестящих глаз, похожего на толстого мальчишку, расшаливше­гося на каникулах... Контраст был не только внеш­ний. Надворный советник Макс-Карл-Эрнст-Людвиг фон Планк, выходец из стародворянской мекленбург-ской семьи, давшей Пруссии не одно поколение офи­церов, чиновников и профессоров юриспруденции,ка­зался живым воплощением академического олимпий­ства. Рядом с ним, с трудом поспевая за длинноногим собеседником, шествовала «богема», не удосужив­шаяся даже—как установил Планк — запомнить величину скорости звука в воздухе («зачем запоми­нать, когда можно посмотреть в справочнике»)!

— Les extremites se touchent! («крайности сходят­ся»),—отметили по-французски наблюдавшие за ни­ми коллеги.

Но это было не самое существенное. Было еще нечто, кроме теорий относительности и квант, что заставляло вибрировать в унисон души этих столь непохожих людей. Музыка! Для Планка она была второй стихией. Рядом с умозрением теоретика со­седствовала трепетная душа музыканта. В молодости Планк серьезно раздумывал, не избрать ли ему про­фессию пианиста, и первой печатной его работой была «Темперированная нормальная гамма», навеянная, конечно, Бахом. Перед Иоганном-Себастианом Планк благоговел, и когда узнал от Эйнштейна, что Бах — и его властелин, молча и благодарно сжал руку Аль­берта. Почти до самой зари. они играли в четыре ру­ки «Хорошо темперированный клавир», и Эйнштейн пожалел, что с ним нет его скрипки. Теперь пора бы­ло перейти к физике, и Планк сказал, сидя поутру с Альбертом за чашкой кофе:

—Когда я слушал ваш доклад о структуре излу­чения, меня поразила ваша мысль о том, что плот* ность потока квантов света пропорциональна квадра­ту амплитуды световой волны в данной точке. Это, мо­жет быть, даст ключ к пониманию двойственной при­роды света. Признаюсь вам, что я все еще плохо верю

98

в реальность световых квантов. Но, кажется, вчера вы поколебали мой скептицизм!

Среди участников зальцбургского съезда был и профессор Клейнер. В купе поезда, мчавшего их че­рез пограничный Бреннер домой в Швейцарию, Клей­нер внезапно вышел из молчания и сказал Эйнштей­ну, что не потерял еще веры в его педагогические спо­собности и похлопочет о профессуре для него в Цю­рихе.

— Слабая сторона этого предприятия,—промол­вил Клейнер,—та, что вы не пожелаете вилять хвос­том перед отцами нашей alma mater. Придется уж мне сделать это за вас!

В начале декабря 1909 года на доске расписаний в Цюрихском университете появилось извещение о курсе лекций экстраординарного профессора теоре­тической физики г-на А. Эйнштейна. Тема первого за­нятия: «О роли атомной теории в новейшей физике». Желающим предлагалось записаться у декана.

Записалось 17 человек. Собравшиеся на вступи­тельную лекцию заметили поношенную клетчатую курточку и чересчур короткие брюки нового профес­сора. Сама лекция не поразила цветами красноречия. Оратор предупредил, что он не будет стремиться к элегантности изложения, «оставив элегантность портным и сапожникам»! Лекция удивила иным — верою в силу человеческого ума, в его способность преодолеть любые преграды на пути к познанию rerum naturae, природы вещей. И еще уверенностью в том, что «природа гармонично-проста в своей ко­нечной сути» и «полностью постижима средствами ло­гического анализа», проверяемого бдительным оком опыта.

В одной из соседних аудиторий читал студентам начертательную и проективную геометрию Марсель Гроссман, старый друг и товарищ, с которым связы­вало столько воспоминаний юности. Они были снова вместе. И пожилой профессор Гурвиц, у которого он когда-то сдавал — с переменным успехом! —функции

7* 99

комплексного переменного в пояитехяикуме, был то­же здесь, и, что самое великолепное, можно было сно­ва организовать скрипичные дуэты! По воскресным дням Гурвиц, стоя на балконе со скрипкой наготове, видел издалека подходившую к его дому процессию. Шествовал Эйнштейн, сопровождаемый семейством, и громко возглашал у входа:

— Явился Эйнштейн со всем своим курятником! Только что вышел из печати новый том ролланов-ского «Жана Кристофа», и Гурвиц имел у себя имен­ной экземпляр, присланный ему в знак уважения из­дательством «Ашетт» из Парижа. Они читали и об­суждали главу за главой повесть сложной жизни музыканта-философа. Милева Марич не любила му­зыки и была равнодушна к Роллану. Она не участво­вала в обсуждениях, где главный голос принадлежал Генриху Цангеру, приятелю Гурвица и знатоку во­просов судебной медицины. Захаживала также асси­стентка Цантера по Цюрихскому университету Лил-ли Яннаш, круглолицая и коротко остриженная, «как русские нигилистки Достоевского». Яннаш вышла за­муж за немецкого врача — социал-демократа и уеха­ла с ним в Берлин. Дискуссии о Ромэне Роллане и скрипичные дуэты продолжались без нее...

Все складывалось к лучшему в этом лучшем из ми­ров, за исключением, однако, того, что покупка но­вых башмаков для мальчиков (их было теперь двое) оставалась проблемой, которую он все еще не мог раз­решить. Почета в Цюрихе было больше, но жалованье было меньше. В интересах семейного бюджета Милеве Марич пришлось открыть нечто вроде домашней сто­ловой. Студенты, нуждавшиеся в дешевом обеде, могли получить его у профессора Эйнштейна. Сам профессор не был недоволен вторжением к нему мо­лодых говорливых гостей — он садился вместе с ни­ми за стол и за тарелкой супа обсуждал всевозмож­ные проблемы... Один из захаживавших в те годы к Эйнштейну студентов, Давид Рейхинштейн, описал впоследствии картину, которую он наблюдал не раз. От одной стены до другой в рабочей комнатке Эйнштейна — она же служила его спальней — «была

100

протянута веревка, на которой сушились пеленки и другое детское белье». Сам профессор делил свое вни­мание между работой у небольшого письменного сто­лика и укачиванием колыбели. Когда Рейхинштейн напомнил однажды хозяину квартиры, что его ждут в кафе, где собирался по вечерам кружок физиков, тот ответил;

— Я не могу прийти. Я должен присматривать за маленьким...

Все шло отлично, но, может быть, и не совсем так, потому что однажды, — это было на каникулах, и он был наедине с Гурвицем, — сбившись с такта и от­ложив в сторону скрипку, он смущенно сказал, что сегодня у него ничего не получается.

— Да, расскажу вам одну новость, — начал он вдруг и без всякой связи с предыдущим. — Вчера моя жена с обоими мальчиками вернулась из поездки на свою родину в Хорватию. И как бы вы думали, что у них там произошло? Мои сыновья стали католи­ками'!

И помолчав немного:

— Ну, да мне это все равно!

«Он был в ту пору, — вспоминал Гурвиц, со­вершенным атеистом, полностью безрелитиозным че­ловеком...»

В начале 1911 года пришло неожиданное пригла­шение занять самостоятельную кафедру в немецком университете в Праге. Он принял это приглашение и первого марта был на новом месте.

^ ГЛАВА СЕДЬМАЯ В ПРАГЕ



н поселился в древнем и прекрасном славян­ском городе, на улицах которого высокомерно звучала чужая речь. Среди сотен тысяч ко­ренных жителей Праги, чехов и словаков, было всего несколько-тысяч немцев, и эти немцы — чиновники, судьи, жандармы, полицейские его апостольского ве­личества императора и короля — чувствовали себя хозяевами... Поблескивая стеклышком монокля, лей­тенант в расшитом золотыми жгутами мундире и ост­роконечном кивере, не торопясь, ударил хлыстом мальчика-газетчика за то, что тот ответил ему по-чеш­ски. Это происходило на людной улице в самом цент-" ре города, и Эйнштейн видел, как сжимались кулаки и вспыхивали ненавистью глаза у прохожих. Зайдя в кофейню, посещавшуюся чехами, он с удивлением заметил, что названия блюд на обеденной карточке написаны на двух языках — крупным шрифтом по-немецки и мельчайшим на чешском. Официант и по­сетители приняли сначала Эйнштейна за немца, а это повлекло за собою несколько минут тяжелого молча­ния и неловкости. Потом все разъяснилось, и, накло­нившись к Эйнштейну, официант тихо сказал:

— Они унижают нас и издеваются над нами. А ведь земля эта — наша...

Крестный путь народа, распинаемого жестокой и холодной силой, вызывал чувство сострадания и про-

102

теста. «Этот офицер, который ударил ребенка,— сказал Эйнштейн своему коллеге по университету, матема­тику Георгу Пику, — 'напомнил мне некоторых моих наставников в Мюнхене. Когда я смотрю на тех, кто утверждает превосходство одной расы над другой, м'не кажется, что кора головного мозга не участвует в жизни этих людей. С них вполне достаточно спин­ного моага!»

Георг Пик посетил нового профессора на его но­воселье—тот занял квартиру, принадлежавшую рань­ше университетскому надзирателю из числа истинных германцев. На вопрос Пика, как они здесь устрои­лись, Милева ответила, что все было бы хорошо, ес­ли бы не клопы, не дававшие покоя всю ночь. «Ниче­го!—отозвался Альберт.—Истинно тевтонские клопы предполагают, что к ним вселились чехи. Когда они узнают, что мы прибыли из Швейцарии, они переста­нут нас кусать!»

Вместе с Пиком, молчаливым и рано поседевшим (перед его глазами проходили сцены погрома в од­ном из местечек русской «черты оседлости»), Эйн­штейн бродил по узким уличкам старой Праги. Он за­глянул и в лабиринт средневекового гетто с его исто­чающими тление, словно изъеденными проказой, тус­клыми стенами.

Пик познакомил Эйнштейна с кружком своих дру­зей — философом Мартином Бубером, писателем Францем Кафкой, историческим новеллистом и дра­матургом Максом Бродом. Излюбленными персона­жами произведений Брода были великие мыслители и борцы за свободу мысли, а сюжеты этих произведе­ний вращались вокруг философских споров прошло­го. Эпоха борьбы коперниканства со старой схола­стикой особенно увлекала писателя. Вскоре после приезда Эйнштейна в Прагу Брод написал рассказ «Искупление Тихо-Браге» и вынашивал идею романа о Галилее. Слушая новеллу о Тихо, Эйнштейн был за­хвачен сценой, в которой датский астроном пытается склонить Кеплера к компромиссу с аристотелианст-вом. «Система мира Коперника, — говорил в этой сцене Тихо-Браге, — пока еще не доказана. К тому

103

же она противоречит библии. Отстаивать ее — зна­чило бы оскорбить его католическое величество им­ператора!» На эту реплику Кеплер с мягкой улыб­кой отвечал: «Речь идет об истине, а не о его католи­ческом величестве императоре...» — «Да, но без помо­щи сильных мира сего мы не сможем покупать наши приборы, мы не сможем искать истину!» — запаль­чиво восклицал Тихо. Диалог заканчивался так:

Кеплер (задумчиво): «Я говорю об истине...» Тихо (не слушая): «...Мы должны быть мудры­ми, как змеи, и кроткими, как голуби, чтобы истина понравилась королям... А вы, Кеплер, вы не знаете жизни, не знаете людей. Ваши плечи слишком слабы, чтобы вынести ношу истины... Вы упадете под ее тя­жестью!»

Когда чтение подошло к концу, все невольно по­смотрели на Эйнштейна. Он сидея в своем кресле, по­давшись немного вперед и напряженно вслушиваясь-Блестящие глаза его сияли ярче и теплее, чем обычно.

— Ваш Кеплер мне нравится, — сказал он, смущенно улыбаясь. — Я рассуждал бы так же, как он...

— Когда я писал моего Кеплера, я думал о вас, Альберт, — ответил Брод.

Среди новых знакомств было одно, которое — он знал — не изгладится из сердца никогда. В его рабо­чем кабинете (из окна расстилался оттуда чудесный вид на Прагу) его посетил однажды молодой чело­век с быстрыми движениями и такою же речью, ки­пящей и клокочущей, словно альпийский ручей. Его звали Паулем Эренфестом. Они были ровесниками, и Эйнштейн слыхал о венском госте как о любимом ученике и ассистенте Больцманна, погруженном в во­просы статистической физики. Теперь Больцманн ушел из жизни, и Эренфест покинул Вену. Что делал он все эти последние годы и где находился? В Рос­сии, в Петербурге, ответил Эренфест. И, заметив удив­ление Эйнштейна, принялся долго и горячо говорить

104

о России, об исторических судьбах ее народа, «вели­чия которых мы с вами, коллега, даже и не подозре­ваем!» — «Вы следите за событиями в России?» — внезапно спросил о'н Эйнштейна. Тот ответил, что пока еще не может составить себе ясного представления, куда развиваются эти события. «Они развиваются в направлении необычайном, они затронут все стра­ны, всех людей на земле, и нас с вами!» — восклик­нул Эренфест, и Эйнштейн внимательно посмотрел на собеседника. Тот добавил, что физики из Петербурга, с которыми он сдружился несколько лет тому насад в Вене и в Геттингене, уговорили его работать в Рос­сии, и он с энтузиазмом принял тогда это предложе­ние...

— Я вижу, вы стали настоящим русским, — улы­баясь, сказал Эйнштейн.

— Да, да, — ответил Эренфест. Он стал было уже совсем русским, и даже привык к тому, что зовут его больше не Паулем, а Павлом Сигизмундовичем. И жена его, русская, носит самое русское из всех су­ществующих на свете женских имен — Татьяна! Татьяна Алексеевна Афанасьева-Эренфест, математик и физик, помогает ему в работе и не только помогает, но и является соавтором его последнего труда по ло­гическим основам статистики... Условия, в которых развивается сейчас русская физика? Тяжелые, исклю­чительно тяжелые: Московская школа во главе с за­мечательным Лебедевым разгромлена, рассеяна мра­кобесом — министром Кассо. Общественная реакция торжествует, но надолго ли? Борьба идет всюду:

в науке и в искусстве, на заводах и в деревне... В по­беде уверены все. И есть молодые силы, замечатель­ная молодежь, которой принадлежит будущее. Вот и в Политехническом институте в Петербурге подо­бралась крепкая стайка молодых, — чудесные парни, некоторых из них знают в Европе: Абрама Иоффе, например, — того,- что работал у Рентгена. Есть еще Щепляев, Тудоровский... А в Москве — знает ли об этом коллега? — профессор Александр Эйхенвальд поставил опыт с движущимися телами и электромаг­нитными полями, опыт, который работает на теорию

105

относительности, пожалуй, не в меньшей степени, чем эксперимент Май-кельсона — Морлея...

Коллега сказал, что читал работы Эйхенвальда и высоко их ценит.

— Хотелось бы узнать поподробнее о том отклике, который встретила теория относительности в Рос­сии, — добавил Эйнштейн.

— Надо отдать должное русским — они быстро почувствовали революционное значение ваших работ! И это касается не только теории относительности, но и световых квант. Абрам Федорович Иоффе, тот самый .молодой физик из петербургского политехни­кума, о котором я вам только что рассказывал, нахо­дится г;од сильным впечатлением от ваших идей о квантовой структуре света. Он написал работу на эту тему. Минувшим летом Иоффе ездил в Химзее к Планку, чтобы обсудить с ним идею статьи. Она базируется на вашей работе 1905 -года. Речь идет о 'новом выводе формулы черного излучения. Планк одобрил статью, и она напечатана в прошлом году в «Анналах»...

— Я знаю статью Иоффе. В ней есть важные сооб­ражения.

— Не меньше интерес и к вашей теории относи­тельности! Николай Алексеевич Умов, московский профессор, напечатал две работы по этому вопросу— в одной дается оригинальный вывод преобразований Лоренца. Другая — под заглавием «Условия инвари­антности уравнения волны» — стремится с самой общей точки зрения осмыслить закон постоянства ско­рости света... А совсем недавно, на втором менделе­евском съезде русских естествоиспытателей, Умов по­святил целую речь перевороту, внесенному в физиче­скую картину мира вашими работами. Кроме Умова, над проблемами теории относительности серьезно ра­ботает профессор Лебединский. Задумал написать о ней популярную книжку и знаменитый в Петербург­ском университете профессор Орест Хвольсон...

Эйнштейн спросил Эренфеста, собирается ли он обратно в Россию.

— Хотел бы остаться там, но судьба, видно, рас-

106

порядилась иначе. Университет в Петербурге присво­ил мне, правда, магистерскую степень — отличие не столь уже частое для ученого-иностранца! Но по­лучить постоянную должность в университете или в Политехническом не удалось. В течение пяти лет я жил там на неофициальном положении, вокруг ме­ня собирался кружок молодых, читал им лекции, де­лал доклады, занимался литературным трудом. Но больше, кажется, это продолжаться не может. Петер­бургские друзья пытаются сделать все, чтобы помочь нам. Но градоначальник столичного города Санкт-Петербурга придерживается иного мнения! Он прозрачно намекнул, что в его владениях господину Паулю Эренфесту будет в ближайшее время несколь­ко тесновато...

— Как! И это после того, как вы напечатали в Пе­тербурге свое «Статистическое понимание механики»? Да ведь за это одно они должны были сделать вас академиком!

— Вы забываете, что субъект, «не исповедующий никакой религии», — так написано в моих бумагах,— не может стать членом императорской академии'. Вряд ли он может быть даже простым лаборантом! Положение таково — это я могу сообщить вам пока под секретом, — что Лоренц, узнав о моих делах, пытается устроить меня в своем университете. Отсю­да еду в Лейден, и там решится все.

Они заговорили о Больцманне, и Эйнштейн рас­спрашивал своего нового друга о последних днях учи­теля. Эренфест сказал, что самоубийство не всегда говорит о слабости, но иногда свидетельствует о си­ле души и характера. «Те, кто знал Бельцманна, ни­когда не обвинят его в интеллектуальной трусости. Он дрался как лев и пал в бою», — закончил Эрен­фест.

Эйнштейн пригласил гостя позавтракать, потом подвел его к окну, откуда как на ладони была видна Прага, и долго показывал то примечательное, что ус­пел запомнить в прекрасном городе. В заключение они пошли осматривать помещения физического фа­культета, и тут Эренфест услышал еще раз ив уст

107 ;

своего гида и собственными глазами увидел то, что лежало темным пятном на совести разодранной на­ционализмом европейской науки...

Один из старейших университетов Европы, осно­ванный Карлом, королем чешским, видел в своих сте­нах Яна Гуса и Иеронима Пражского. В 1888 году Карлов университет был разделен на две части: одна называлась немецким университетом имперской про­винции Богемия, в другой — преподавание велось на чешском языке. Оба университета управлялись чинов­никами из Вены.

Первым прибыл сюда наводить порядок сам на­дворный советник господин Эрнст Мах. От чешских студентов и профессоров был отнят еще ряд лабора­торий. Мах затем отбыл обратно в Вену. Остались его креатуры — Лампа, Липпих, Краус.

Господин Антон Лампа, сын чеха по национально­сти, служившего в лакеях у богатого австрийского .вельможи, составил себе положение в академических кругах с помощью ренегатства и прислужничества пе­ред угнетателями своего народа. Лампа исправлял должность декана физического факультета и читал курс теории газов, в коем ограничивался комплекса­ми ощущений и не упоминал о такой мелочи, как дви­жение молекул. Учение об электронах он отвергал, как проникнутое «не немецким духом». Это было в 1912 году — уже после того, как Резерфорд начал обстрел ядра атома, а электронные трубки проникли в электротехнику и медицину! Антон Лампа преследовал студентов-чехов, запрещая им работать в хорошо оборудованных лабораториях немецкого университета в Праге. Как выяснилось вскоре, един­ственным профессором этого университета, не обра­щавшим внимание на запрет, был Эйнштейн. Студен­ты-чехи гурьбой ходили слушать его лекции. Они уча­ствовали в его семинарах. Им был приготовлен доб­рый прием.

Об этом узнали и донесли Антону Лампа. Ему со­общили также, что профессор Эйнштейн осуждает, не стесняясь, вслух шовинистические и расистские по­рядки, установленные в Пражском немецком универ-

108

ситете. И что означенный Эйнштейн не верит в бога, а кроме того, — о ужас! — глумится над парадной формой одежды, введенной его величеством импера­тором и королем для профессоров имперских универ­ситетов!

Парадная форма, о которой идет речь, представ­ляла собой одеяние зеленого цвета с треугольной шляпой, увенчанной петушиными перьями, и шпагой, носимой на боку. В ответ на предложение надеть эту форму по случаю дня рождения императора Эйн­штейн отвечал, что боится быть принятым на улице за бразильского адмирала и вынужден поэтому остаться дома...

Услышав переданное ему об Эйнштейне, Лампа произнес неопределенное междометие и перевел раз­говор на другую тему.

Все осталось по-старому, и некоторым начало- ка­заться, что в пребывания Эйнштейна в Праге есть какой-то скрытый, но ускользающий от их понимания смысл.

Сегодня многое прояснилось для историка «науч­ных битв», о которых прозорливо писал в письме к Эйнштейну Макс Планк.

Махизм, разбитый и морально дискредитирован­ный успехами атомной физики, искал возможности реванша и усматривал этот шанс в теории относи­тельности.

Махисты, зорко отметил Ленин, стремятся «ухва­титься за теорию Эйнштейна»...

Это был действительно макиавеллиевский замы­сел — использовать авторитет великой научной докт­рины, использовать имя ее автора, симулировав идей­ную близость с ним и с его теорией!

Можно спорить о подробностях этого поучитель­ного исторического эпизода, но ясно, во всяком слу­чае, одно: сам Мах, одряхлевший и упрямо озлоблен­ный, не собирался принимать участия в этой комедии. Без всякой дипломатии, грубо и напрямик, он отверг

109

теорию относительности, сопричислив ее к «материа­листической метафизике». Обстоятельство это, тща­тельно замалчиваемое в определенных зарубежных кругах, кажется, почти неизвестно в нашей советской литературе.

В датированном июлем 1913 года предисловии к «Принципам физической оптики»' Мах писал:

«Роль предтечи (теории относительности) я дол­жен отклонить с тою же решительностью, с какой я отверг атомистическое вероучение современной школы или церкви (sic)...»

Эту позицию Маха разделили и наиболее прямо­линейные его паладины, как, например, Фриц Адлер, тиснувший в 1920 году статейку, без дальних слов сокрушавшую эйнштейновскую теорию. Отверг тео­рию относительности, как мы увидим дальше, и Анри Пуанкаре ('несмотря на то, что принимал непосред­ственное участие в ее математической подготовке).

«Гениальная» идея освоения и приручения теории относительности явно принадлежала не Маху, а юной, но уже искушенной в житейских делах поросли махиз­ма — так называемому венскому кружку, образовав­шемуся в 1910—1913 годах вокруг живых мощей свое­го учителя.

Оформив позднее свою школку под громкой вы­веской «логического позитивизма»2, — в Америке с нею сблокировался Бриджмен, в Англии—Дингл и Рейхенбах, во Франции—Дюгем и Абель Рей,—мла-домахисты начали свою карьеру как раз с обработки эйнштейновской теории. Немало красочных подроб­ностей по этой части можно найти в сочинениях дея­телей означенного кружка: Ф. Франка, Шлика, Кар-напа, Нейрата и прочих. Особенно хлопотал Филипп Франк, мастер «левой» философской фразы и изво­ротливой иезуитской мысли. Обхаживать Эйнштейна

' Вышли уже после смерти Маха: Е. Mach. Die Prinzipien der physiKalischen OptiK, historisch und erKenntnispsychologisch entwickelt. Изд. Barth, Лейпциг, 1921.

2 Официально «логические позитивисты» ведут свою родо­словную с 1917 года—года выхода в свет книги М. Шлика «Пространство и время в современной физике».





оставить комментарий
страница6/23
Дата25.09.2011
Размер4,03 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   23
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Документы

наверх