Вадатддьотво ЦК влксм „молодая гвардия icon

Вадатддьотво ЦК влксм „молодая гвардия



Смотрите также:
Игорь Иванович Акимушкин...
«Совершеннолетие»...
Книга на сайте...
Геннадий зюганов москва молодая гвардия 2008...
Издательство ЦК влксм “молодая гвардия” том 3...
Говорят документы...
Встречи (рассказы: «Сотый по списку» идр.). «Молодая гвардия», 1987. Предисловие А. Кима...
Новиков Игорь Дмитриевич. Чёрные дыры и Вселенная. М.: Молодая гвардия, 1985. 190 с., ил...
Приказ «27» января 2012г №23 Опроведении районного конкурса «Лучший сайт школьного детского...
«Мы дети страшных лет России»...
© Издательство «Молодая гвардия», 1981 г...
08 Александр Романов королев москва «молодая гвардия» 1990...



страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   23
вернуться в начало
скачать
80

бытия материи, как «собственные» размеры и времен­ные интервалы движущихся тел.

Итак, вместо «единого» пространства и «единого» времени, распростертых вне и над материей, на­лицо столько объективно-реальных «пространств» и столько «времен», сколько существует движущихся материальных тел! В рамках этой новой картины из­менился немедленно и закон сложения скоростей тел. Стало невозможным складывать скорости так ^прос­то, как складывается, скажем, скорость лестницы эскалатора со скоростью пешехода, шагающего по ней. Закон сложения скоростей в новой механике ока­зался более сложным, чем в старой. Скорость света при этом заняла особое положение: постоянной ' и не суммируемой с другими скоростями величины. Она расшифровалась, кроме того, как предельн ая ско­рость в области равномерных и прямолинейных пере­мещений тел.

Весь клубок противоречий, столь безнадежно за­путавшийся к концу столетия, оказался после этого приведенным в полную ясность. Странный результат опыта Физо, например, расшифровался в совершен­ном согласии с новой формулой сложения скоростей:

если произвести расчет по этой формуле, то скорость света (в движущейся воде) относительно трубы как раз получится на 40 процентов большей, чем та же скорость по отношению к воде. Нулевой результат опыта Майкельсона точно так же получал исчерпы­вающее объяснение: отсутствие запаздывания в точ­ке встречи двух световых пучков обязано тут не чему иному, как замедлению хода часов и «сплющиванию» отрезков пути, проходимого лучом света вдоль линии движения Земли. Это «сокращение» длины пути и за­медление течения времени как раз и обеспечивают единовременный приход двух пучков света к точке фи­ниша.

Скорость же света во всех случаях остается посто­янной.

' Речь идет о скорости света в пространстве, свободном от

вещества (в «вакууме»). '

6 в. Львов 8{

Разъясняя своим читателям этот последний закон, Эйнштейн отмечал, что двигаться с быстротой света, согласно новой механике, могут только волны (и частицы) самого света. Быстрота всех прочих мате­риальных объектов может лишь неограниченно при­ближаться к этой скорости, но никогда ее не дости­гать. (Тело, движущееся со скоростью света, «сплю­щилось» бы в «блин» с нулевой толщиной — случай, немыслимый в реальности! Время для такого тела остановилось бы вовсе — положение, опять-таки гово­рящее о недостижимости быстроты света.)

Все эти обстоятельства, к слову сказать, сразу же заставляли вспомнить о воображаемом случае, над которым задумывался в юношеские годы Эйнштейн. Речь идет о фотоаппарате, мчавшемся вслед за свето­выми лучами с тою же скоростью (относительно Зем­ли), что и свет. Мысленный этот опыт приводил, по­мнится, к абсурду, и причина, как стало ясно теперь, та, что означенный опыт противоречит новой механи­ке. Движение со скоростью света невозможно. И боль­ше того: с какой бы быстротой ни мчался вдогонку за светом фотоаппарат (или человеческий глаз), свет по отношению к нему будет двигаться в с е гд а с одной и той же скоростью — 300 тысяч километ­ров в секунду. Это вытекает из правила сложения ско­ростей новой механики, или—что то же самое—из закона независимости скорости света от взаимного перемещения источника и приемника. Но здесь же вступает в свои права и принцип относительности, то есть закон независимости хода физических событий от состояния движения «площадки». В самом деле. Если бы по отношению к фотоаппарату, нагоняющему све­товые волны, быстрота света оказалась уменьшив­шейся, то это означало бы, что законы световых яв­лений выполняются по-разному на разных движущих­ся «площадках». Скорость света зависела бы тогда, скажем, от быстроты ракеты-звездолета, несущей с со­бой фотоаппарат или любой другой приемник свето< вых лучей! «Интуитивно,—вспоминал Эйнштейн,— мне казалось ясным с самого начала, что все должно совершаться по тем же законам» (то есть независимо

82

от того, движется приемник света вслед за светом или покоится на Земле). «Можно видеть, что в этом па­радоксе уже содержится зародыш будущей теории относительности...»

Действительно, это было так, и великая теория об­лекла в научную плоть и кровь то, что смутно уга­дывалось в дни юности ученого.

Оба закона природы — принцип относительности и закон постоянства скорости света — гармонично со­гласовывались друг с другом, образовав гранитный фундамент теории. Математически это нашло выра­жение также и в том, что законы электромагнитного поля (уравнения Максвелла) оказались в рамках но­вой механики, полностью сохраняющими свою форму при любом переходе от одной равномерно переме­щающейся «площадки» к другой. Строгое математи­ческое доказательство этого обстоятельства Эйнштейн считал одним из самых важных достижений своей теории...

И в самом деле, это означало, что постулат отно­сительности великого Галилея, осознанный в XVII ве­ке только для механических явлений, оказывался те­перь распространенным и на процессы электромагне­тизма (а в принципе и на все физические процессы, происходящие в природе).

Повергнув вековые кумиры абсолютного- простран­ства и абсолютного- времени, новая механика, таким образом, отнюдь не погрузила картину мира в хаос зыбкой и текуче-неопределенной «относительности». Как уже говорилось, само название «принцип отно­сительности» не вполне удачно в том смысле, что от­тесняет главную суть дела, а именно: независимость законов протекания физических событий от состояния движения «площадки». Этот последний момент со­ставлял основное стихийно-материалистическое ядро классической механики Галилея — Ньютона, и этот же аспект приобрел еще большее значение в новой меха­нике Эйнштейна. В рамках этой последней откристал­лизовались и впрямь, как будет видно, новые, еще бо­лее глубокие и объективно-всеобщие закономерности, поднимающие бесконечное познание н-а новую, более

83

высокую ступень. В этом смысле теория относительно­сти с равным правом могла быть названа «теорией абсолютности» и так именно, полушутя-полусерьезно, и называл ее иногда в беседах сам Эйнштейн.

Новая механика, ках также было ясно, не «отме­няла» старую, но включала ее в себя в качестве част­ного случая (для скоростей, значительно меньших, чем скорость света). Все инженерные и практические расчеты, делаемые на основе классической механики, получали, таким образом, свое законное место. Лишь при убыстрении тел до скоростей, приближающихся к.300 тысячам километров в секунду, — технике при­шлось рано или поздно вступить в эту диковинную область! — классически-механические расчеты долж­ны были отпасть, уступив место механике теории от­носительности, механике Альберта Эйнштейна.

«...Остается несомненным,—записал в 1908 году Ленин,—что механика' была снимком с медленных реальных движений, а новая физика есть снимок с ги­гантски быстрых реальных движений...»

Среди вскрытых этой физикой новых всеобщих за­кономерностей и связей особый интерес вызвала фор­мула зависимости между массой тела и его скоростью. По мере того как предмет начинает двигаться быст­рее, масса его растет, утверждает эта формула. Когда скорость достигает половины быстроты света, прирост еще сравнительно невелик: полпроцента от величины «массы покоя». Но дальше—больше, и предмет, мча­щийся со скоростью, исчисляемой 99V2 процента от быстроты света, имеет массу уже в сто раз боль­шую, чем в состоянии покоя! (При дальнейшем при­ближении к предельной скорости света масса, как го­ворят в математике, ассимптотически стремится к бес­конечности.)

Столь диковинное поведение массы, как оказыва­лось далее, находится в прямой связи с другою, вы­веденной из новой механики, закономерностью. Речь шла о формуле пропорциональности между массой любого тела и содержащейся в нем полной энергией. Ј=mc2

Старая механика Ньютона. (Прим. автора.).

84

Так выглядело это знаменитое и предельно простое соотношение, в котором знаком ^ Е обозначена энергия, m—масса (для состояния относительного покоя), а с2 — постоянный множитель, численно равный квад­рату скорости света. Петр Николаевич Лебедев в Мо­скве пятью годами раньше осуществил опыт, из кото­рого вытекала справедливость этой формулы для ча­стного случая массы и энергии света Эйнштейновская механика распространила ее на рее виды материи. О чем говорила эта формула?

Тот факт, что бытие материи немыслимо вне дви­жения и что всякий прирост количественной меры ма­терии должен идти вровень с приростом количествен­ной меры ее движения (и обратно),—эти положения анализировались философским методом диалектиче­ского материализма еще задолго до Эйнштейна.

Формула Е = те2 облекла эти положения в плоть и кровь.

Количественная мера материи в любой ее физиче­ской форме—масса—оказалась пропорционально связанной с количественной мерой движения—энер­гией.

Непредвиденной была тут не столько пропорцио­нальность связи, сколько гигантская величина множи­теля пропорциональности: 9-Ю20 (в системе единиц сантиметр-грамм-секунда). Это значило, что в крупице любого вещества, даже находящегося в состоянии от­носительного покоя, незримо таится «дремлющая», скрытая энергия, равная двадцати с лишним триллионам калорий на грамм вещества.

Зародыш нового века — века внутриатомной энер­гии — скрывался в этой формуле.

Специальному ее разбору была посвящена четвер­тая и последняя из статей Эйнштейна, опубликован­ных в 1905 году в берлинских «Анналах». Название этой статьи звучало так: «Зависит ли инертность тела от содержания в нем энергии?» Для ее изложения понадобилось только три страницы журнального тек­ста. В дни, когда заканчивалась работа над этой статьей, в открытке, посланной одному из друзей по «веселой академии», Конраду Габихту, он писал:

85

«...Я пришел к выводу, что масса является мери­лом всей содержащейся в телах энергии. Заметным образом убыль массы в связи с выделением энергии должна наблюдаться у радия... Утверждение это весьма занятно и подкупающе. Однако вопрос о том, не смеется ли тут надо мной и не водит ли меня за нос господь бог, остается пока открытым...»

Спустя немного времени Вальтер Кауфман в Мюн­хене известил о новом подтверждении им закона за­висимости массы от скорости на опыте с быстрыми электронами, полученными в трубочке с солью ра­дия.

Это подводило надежную базу и под формулу Е==тс2 — формулу атомной эры.

^ ГЛАВА ШЕСТАЯ ПРОФЕССОР АЛЬБЕРТ ЭЙНШТЕЙН



'елтая тетрадь «Анналов физики» со статьей «Zur Electrodynamik bewegter Korper» попала в руки Макса Планка в день, когда он хворал в своей берлинской квартире. Тетрадь принес асси­стент, прорвавшийся, невзирая на протесты домашних, к постели больного. Прочтя, Планк сказал, что болеть больше нельзя. Он сел за стол и написал письмо в Берн, где спрашивал Эйнштейна, кто он такой и ка­ков его научный статус. «Предвещаются после Вашей работы,—писал Планк,—такие научные битвы, срав­ниться с которыми смогут лишь те, что велись когда-то за коперниковское мировоззрение...» Письмо дошло не сразу: Эйнштейн был в эти дни в Сербии, куда выезжал вместе с женой и годовалым сынишкой пого­стить на родине Милевы Марич. Кроме жениных род­ственников, были у него в Сербии еще друзья: инже­нер Миливое Савич с сестрой Еленой, учительница Ружица Дражич—все однокашники и коллеги по Цюриху. С Савичами он бродил по Белграду, потом поехал в деревню на озеро близ Раковице, потом к ро­дителям жены в Нови Сад. Он прикоснулся тогда в первый раз к жизни славянского народа, он оценил сердечность и гостеприимство простых людей это­го народа. Звуки деревенских скрипок, мелодии песен показались ему прекрасными и не похожими на все, что он слышал раньше. На обратном пути

87

из Сербии письмо Планка перенесло в совсем другие края...

Эйнштейн ответил Планку, что служит чиновником в бюро патентов и вскоре должен повыситься в чине:

его будут именовать уже не «экспертом 3-го», а «экс­пертом 2-го класса»! Что касается преподавания, то он ломает сейчас голову над вопросом, какую тему взять для аттестации на звание доцента. Это дало бы ему возможность перейти в высшее учебное заведение, ес­ли представится вакансия. Работа по новой механике, пожалуй, покажется швейцарцам слишком абстракт­ной. Что же касается квантов света и броуновского движения, то атомы не в слишком большом почете в Цюрихе и Берне! Это показал опыт с его первой диссертацией на тему об определении размеров моле­кул. Диссертация, правда, была принята, но без осо­бого сочувствия...

Это письмо одновременно и умилило и разозлило Планка. Разбрызгивая чернила и бормоча под нос, он написал профессору Грунеру в Берн об «этом гени­альном юноше, я хочу сказать, об одном из величай­ших физиков нашего времени, некоем г. Альберте Эйнштейне...»

Нельзя сказать, чтобы профессор Грунер остался безразличен к рекомендации знаменитого Планка. Он попросил Эйнштейна представить какую-нибудь из своих работ в Бернский университет, где Грунер зани­мал кафедру теоретической физики. Может быть, удастся устроить что-нибудь вроде приват-доцентуры. Поколебавшись, Эйнштейн вручил свою теорию отно­сительности. Прочтя эйнштейновскую статью (чего за недосугом ему не удалось сделать раньше), Грунер сказал, что теория кажется ему несколько странной и, так сказать, проблематичной. Однако препятствий с его стороны нет. Профессор экспериментальной фи­зики Форстер, которого также попросили познако­миться с работой, вернул ее со словами: «Прочел, но ровно ничего не понял!» После краткого обсуждения факультет признал, что притязания г. Альберта Эйн­штейна на чтение лекций в университете города Бер­на не являются обоснованными...

88

Между тем экземпляры «эйнштейновских» номеров «Анналов физики» продолжали расходиться по науч­ным учреждениям Европы, и кое-где возник острый интерес к статьям Эйнштейна и понимание необычай­ности содержавшихся в них мыслей. Математик Гер-манн Минковский, читавший когда-то лекции в цю­рихском политехникуме (и не сохранивший, честно го­воря, особенно ярких воспоминаний о студенте по имени Эйнштейн), занимал с 1906 года кафедру в Геттингене. Собрав своих ассистентов, он в течение нескольких часов знакомил их с теорией относительно­сти. «Сознаюсь вам, что я не ожидал этакого от парня!»—сказал Минковский, закончив свои чтения. Потом, словно бы невзначай, заметил, что намерен уг­лубить один из аспектов теории...

Среди откликов было письмо из Америки. Писал Чарлз Протеус Штейнметц, знаменитый электротех­ник, жизнь которого была легендой, передававшейся из уст в уста. Юноша-пролетарий, боровшийся неко­гда в социалистическом подполье Германии, возглав­лял теперь лабораторный центр крупнейшего концерна «Дженерал Электрик» недалеко от Нью-Йорка. Газе­ты называли его «электрическим волшебником» и «победителем молнии»—он открыл способ защиты высоковольтных линий, а также новый метод расчета переменных полей и многое другое, без чего немысли­ма техника передачи тока. По его книгам учились ин­женеры на обоих полушариях. Он писал Эйнштейну, что все эти годы искал экспериментальных путей для спасения теории эфира, но после эйнштейновской ра­боты пришел к выводу, что должен «начать учиться заново». Теория относительности представляется ему самым революционным событием за всю тысячелет­нюю историю науки. Он выражал надежду, что ему удастся увидеть когда-нибудь Эйнштейна и поговорить с ним.

В Париже Ланжевен, в Москве Умов, в польском городе Вроцлаве (называвшемся тогда Бреслау) пе­редовая школа теоретиков, группировавшаяся вокруг немца Ладенбурга и поляка Лория, занялись усерд­ным изучением эйнштейновских световых квантов и

89

новой механики. Многочисленные ученики Планка, побуждаемые своим учителем, распространяли теорию относительности на физических факультетах Герма­нии. Сам Планк включил ее в свой курс лекций по теоретической физике. Возникло у многих желание встретиться с автором удивительных работ и обсу­дить с ним с глазу на глаз трудные вопросы. Из Вюрцбурга поехал в Берн ассистент известного оптика Вилли Вина Лауб, из Берлина отправился Макс Лауэ (прославившийся вскоре тем, что получил на рентге­новском фотоснимке узор черных пятен, отобразивший расположение атомов в кристалле свинцовой соли).

Посетителей ожидала не вполне обычная встреча. Лауб, не нашедший Эйнштейна на его квартире и долго блуждавший по Берну, настиг, наконец, свою цель в одном из домов на набережной реки Аар. Из скон доносились довольно сильные звуки оркестра. Это играл квинтет местных любителей классической музыки, где первой скрипкой был переплетных дел мастер, на виолончели играл адвокат, а Эйнштейн исполнял партию второй скрипки... В другой раз— это было в довольно холодный день—Лауб застал автора нашумевших теоретических статей у себя до­ма безуспешно разжигающим огонь в маленькой пе­чурке. Лауб сказал, что профессор Вин хотел бы полу­чить разъяснение по поводу одного не вполне ясного пункта квантовой теории излучения. Эйнштейн пре­рвал собеседника и сказал, что он должен сначала вызвать излучение из этой печи, так как сейчас должны прийти с прогулки жена и маленький сын...

Воспоминания Макса Лауэ повествуют о том, как, направившись с вокзала прямо в бернское бюро патентов, он встретил там задумчиво шагавшего по коридору юнца с взъерошенными волосами и в измя­той блузе. Лауэ спросил у него, где именно можно бы­ло бы повидать господина доктора Эйнштейна. Юнец сказал, что именно он и есть доктор Эйнштейн. Через некоторое время они расположились за столиком в маленьком ресторанчике на Кирхенфельдштрассе, и Лауэ с изумлением всматривался в сидевшее про­тив него чудо... Два блестящих черных глаза смо-

90

трели в ответ на Лауэ без всякого смущения и с неко­торым даже веселым задором. «Он выглядел почти мальчиком и смеялся таким громким смехом, какого мне не довелось никогда раньше слыхивать!»—запи­сал впоследствии Лауэ. Они шли потом по крутому берегу Аара, и Эйнштейн изложил гостю замысел но­вой работы на тему о теплоемкости тел. Замысел показался Лауэ «исключительно интересным, можно сказать, гениальным». Он вспомнил далее, что Эйн­штейн угостил его толстой сигарой «довольно подо­зрительного цвета» и еще более удручающего вкуса. Они шли через мост, и Лауэ воспользовался этим, что­бы «незаметно утопить сигару в реке». Сидя в комнате у Эйнштейна, гость узнал, между прочим, следую­щую, поразившую его подробность. Первая лекция по теории относительности была прочитана ее автором не в каком-либо ученом или учебном учреждении, а в столовой профессионального союза бернских официан­тов. Кормили там, кстати, сытно и недорого, и Эйн­штейн пользовался зачастую услугами этого заведе­ния. Слушали лекцию, как всегда, члены «веселой академии» да еще несколько сослуживцев из бюро патентов. Лектор иллюстрировал свое изложение с помощью карманной грифельной доски. Проведя ме­лом прямую линию, он начал с того, что предложил слушателям вообразить в каждой точке этой линии часы. Увлекшись, лектор не заметил, как вышел дале­ко за пределы намеченного им времени. Внезапно спохватившись, он остановился и спросил, который сейчас, собственно, час?

— Хотя я развесил в моей теории относительно­сти часы в каждой точке пространства, — сказал Эйн­штейн, обращаясь к Лауэ и поглядывая лукаво на жену,—но я все еще не в состоянии повесить часы в моем собственном кармане!

Милева Марич не улыбнулась этой шутке.

* * *

С отъездом из Берна Мориса Соловина и братьев Габихт шумные сборища «веселой академии» прекра­тились, и сама эта «академия» ушла в прошлое невоз-

91

вратно и навсегда, как дни беззаботной юности. Под­крадывалось одиночество, и навещала порой хандра, и в часы одного из таких приступов — 3 мая 1906 го­да — он написал Морису Соловину:

«...С тех пор как все вы уехали, я не поддержи­ваю больше ни с кем отношений в моей личной жизни. Даже беседы с Бессо прекратились, а о Габихте я аб­солютно ничего больше не слышал...»

И дальше:

«Мои работы весьма оценены и дают повод для даль­нейших исследований... Но я не добился в настоящее время новых крупных научных результатов — скоро, видно, наступит тот застойный и бесплодный возраст, когда сокрушаются по поводу революционного образа мыслей у молодых людей!»

«Моя жена и герр Бессо Вам дружески кланяют­ся. Filius' тоже кланяется. Он растет и стал велико­лепным и нахальным весельчаком...»

«Филиус», он же «Буби», он же Ганс-Альберт Эйн­штейн-младший, только что отпраздновал свое двух­летие, и отец проводил с ним долгие часы, возясь и складывая кубики и даже пытаясь изобразить с их помощью некоторые простейшие геометрические опе­рации... «Замечательно интересно следить за тем,как быстро развиваются умственные способности у расту­щей человеческой личинки!»

Милева Марич почти не принимала участия в этих семейных радостях. Милева, по мнению одного из близко наблюдавших за нею биографов, «считала, что она загубила свои способности к науке, превратив­шись в домашнюю хозяйку, жену полунищего мечта­теля». «Весь день, — говорила она, — я стираю и стря­паю, и так устаю к вечеру, что не могу даже прочесть научный журнал!»

Возможно, что в этих сетованиях была доля горь­кой правды, и это не могло улучшить настроения Аль­берта Эйнштейна. Во всяком случае, его опасения насчет приближения «застойного и бесплодного воз­раста» были явно преждевременными.

1 Сын (лат.).

92

Работа о теплоемкости была напечатана зимой 1907 года и открыла новый этап в развитии теории квантов.

Теплоемкостью—речь идет в данном случае об «атомной теплоемкости» — называется количество те­пловой энергии, необходимое для того, чтобы повы­сить температуру одного грамма-атома' вещества на градус Цельсия. На опыте было установлено далее, что для всех металлов -атомная теплоемкость равна приблизительно шести малым калориям, для всех газов, имеющих по одному атому в молекуле,—трем, и для «двуатомных» газов—пяти.

Эти закономерности удалось объяснить еще в рам­ках классических работ Максвелла и Больцманна по атомно-кинетической теории вещества.

Оставалось, однако, совершенно необъяснимым и загадочным одно обстоятельство — зависимость теплоемкости от температуры. Дело в том, что по­стоянная величина, «б», скажем, у металлов остается равной шести лишь в диапазоне температур, доста­точно удаленных от 'абсолютного нуля (то есть от минус 273°Ц). При охлаждении ниже—50—100° Цельсия теплоемкость начинает идти на убыль, а вблизи — 273° резко падает до нуля.

Идея о квантах,-или наименьших порциях энергии, в руках у Эйнштейна оказалась ключом, отомкнув­шим и эту не поддававшуюся никаким усилиям за­гадку.

Тот факт, что притекающая к веществу тепловая энергия распределяется равномерно по всем мельчайшим атомным «волчкам» и «маятничкам», был ясен уже давно, и именно этот факт лег в осно­ву всех предыдущих теорий теплоемкости. В метал­лах, например, движение каждого атома можно раз­ложить на три прямолинейных качания по трем «осям» в пространстве и три вращательных движе-

' Г р а м м-а том — весовое количество, исчисляемое столь­кими граммами, сколько единиц в атомном весе.

ния также по трем осям. Каждый атом металла, ста­ло быть, объединяет в себе как бы три миниатюр­ных «маятничка» и три таких же «волчка». Теоретиче­ский анализ показывает далее, что теплоемкость лю­бого вещества, измеренная в малых калориях, почти не отличается от суммы количества атомных «волч­ков» и «маятничков». Для металлов как раз выходит шесть.

Идея о квантах сразу же внесла сюда, однако, существенное дополнение: если при дележе энергии по «волчкам» и «маятничкам» выходит так, что на каждый из них приходится порция энергии мень­шая, чем один квант, тогда волчок либо маятничек не получает ничего! Поступающая энергия распре­деляется тогда не между всеми атомами, а среди части атомов. (Существенно при этом, что обмен энергией между атомами происходит тут не через испускание и поглощение света, а путем прямого межатомного взаимодействия. Новая работа Эйн­штейна подчеркнула таким образом дробный,кван­товый характер не только лучистой, но и всякой энергии, и в этом состояло ее необозримое принци­пиальное значение.)

Именно отсюда и получалась зависимость тепло­емкости от температуры. Выведенные Эйнштейном формулы позволили охватить всю сложную и запу­танную картину опытных данных по теплоемкости. Для самых низких — близких к абсолютному нулю — температур данных не хватало, и эйнштейновские формулы помогли поставить прогнозы, которые тот­час же были проверены и подтверждены в знамени­той «Лаборатории холода» в Лейдене. Следующим логическим шагом явилось приложение квантовых идей к упругим колебаниям твердых кристалличе­ских решеток, что позволило вскрыть совершенно но­вые и неожиданные связи между звуковыми и теп­ловыми явлениями. Это было сделано Эйнштейном (а также Дебаем и Борном) в 1911 году.

Еще через год кванты легли в основу новой нау­ки — фотохимии, изучающей химические явления, иду­щие под действием света. Сформулированное Эйн-

91

штейном простое правило («количество прореагиро­вавших молекул равно количеству воздействовавших световых квантов») кажется сегодня чем-то само со­бою разумеющимся, и этот закон помог распутать не­мало сложных явлений, происходящих, например, в фотографических пластинках или в зеленом листе растений. Но в те годы впечатление от закона Эйн­штейна в среде химиков могло быть сравнено с лучом света во тьме...

Задетый за живое всеми этими событиями, руко­водитель бреславльской теоретико-физической шко­лы Ганс Ладенбург (он сам давно занимался вопро­сами теплоемкости) решил самолично совершить паломничество к Эйнштейну.

Летними каникулами 1908 года он прибыл в Берн и несколько часов подряд жарко спорил с Эйнштей­ном по разным вопросам, относившимся к его по­следней работе. Тут же он вручил ему приглашение на 81-й съезд немецких натуралистов, назначенный на лето следующего года в Зальцбурге. Ладенбург состоял в организационном бюро съезда. Нанеся визит в Бернский университет, он не преминул вы­разить удивление по поводу отсутствия Альберта Эйнштейна в рядах швейцарской профессорской кор­порации. «Для меня это совершенно необъясни­мо», — заявил Ладенбург. То же самое он вежливо довел до сведения бернских федеральных властей.

Возымело это свое действие или нет, но 23 октяб­ря 1908 года бумага, запечатанная сургучной пе­чатью с изображением медведя', известила доктора Альберта Эйнштейна о том, что с текущего семестра ему предоставляется приват-доцентура, то есть пра­во чтения необязательного курса лекций в универси­тете города Берна. Никакой оплаты труда за это не полагалось, и он должен был продолжать свою служ­бу в патентном ведомстве. Лекции нового приват-доцента были посвящены в основном теории излу­чения и собственным работам лектора в этой, еще туманной области.

Герб кантона Берн>





оставить комментарий
страница5/23
Дата25.09.2011
Размер4,03 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   23
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Документы

наверх