Вадатддьотво ЦК влксм „молодая гвардия icon

Вадатддьотво ЦК влксм „молодая гвардия



Смотрите также:
Игорь Иванович Акимушкин...
«Совершеннолетие»...
Книга на сайте...
Геннадий зюганов москва молодая гвардия 2008...
Издательство ЦК влксм “молодая гвардия” том 3...
Говорят документы...
Встречи (рассказы: «Сотый по списку» идр.). «Молодая гвардия», 1987. Предисловие А. Кима...
Новиков Игорь Дмитриевич. Чёрные дыры и Вселенная. М.: Молодая гвардия, 1985. 190 с., ил...
Приказ «27» января 2012г №23 Опроведении районного конкурса «Лучший сайт школьного детского...
«Мы дети страшных лет России»...
© Издательство «Молодая гвардия», 1981 г...
08 Александр Романов королев москва «молодая гвардия» 1990...



страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   23
вернуться в начало
скачать

49

1 В 1868 году.

4 В. Львов

Планк в Берлине теоретически обнаружил новый ре­волюционный факт, гласивший, что эздергия и масса электромагнитного поля испускаются не сплошным волновым потоком, а пульсируют мельчайшими всплесками, получавшими название квантов.

Все это было «табу» для венской эмпириокритнче-ской клики!

Само упоминание о скрытой реальности атомов было запрещено для студентов и профессо­ров, удостоенных чести составлять причт при храме святого феномена. Больцманн, скитавшийся по уни­верситетам Баварии и Австрии—вотчине Маха,—был подвергнут рассчитанной травле. Как дипломатически выражается буржуазно-благонамеренный историк (Л. Фламм в «Physikalische Blatter». Сентябрь, 1956), «эти две столь различные индивидуальности — Мах и Больцманн — не могли ужиться вместе»! В венском университете, читаем у того же историка, Больдманну запрещали излагать атомную теорию вещества иначе, как в виде «условного» педагогического приема. Это было в 1905 году. Через год Больцманн покончил самоубийством. Что произошло бы с молодой атомной физикой, если бы венским феноменологам удалось до­стичь своих целей!

Ленин в Швейцарии зорко следил за ходом собы­тий.

Не довольствуясь больше бумажной трухой трак­татов, обскурантизм властно ломился в ворота физи­ки. Материалистическая физика не собиралась сда­вать своих позиций! Лучшие люди эпохи были в ее ря­дах. Взявшись за руки, о'ви сплотились тесной кучкой:

Макс Планк, тишайший и консервативнейший, с вы­пуклыми близорукими глазами и удлиненным голым черепом марсианина, — кротчайший Планк, умевший, когда надо, постоять за свою науку; молчаливый и спокойный Резерфорд, сын новозеландского фермера, одержимый мечтой об искусственном раздроблении атома; мягкий и рассеянный Пьер Кюри и его мо­лодая жена, вечно спешащая к' своей работе; москвич Петр Лебедев, неукротимо стремительный и словно излучающий энергию, но точный и размеренный в дви-

50

жениях рук за лабораторным столом; парижанин Ланжевен в пенсне на широкой черной ленте, делав­шей его похожим на провинциального учителя или адвоката, — Ланжевен, социалист и демократ, как и его друг Жан Перрен, первый мастер физического ювелирного эксперимента («первый после Лебеде­ва», — поправлял сам Перрен).

Планк, выйдя вперед, бросил на чашу весов свой авторитет главы европейской теоретической физики. «Атомы не менее и не более реальны, чем небесные тела... Когда я говорю, что атом водорода весят 1,16-10~24 грамма, то это положение содержит в себе истину такого же рода, как и то, что Луна весит 7.1025 граммов. Правда, я вижу ее (Луну), но ведь масса планеты Нептун была измерена до того, как астрономы направили на него свои телескопы...»

Мах ответил злобной репликой: «Если вера в ато­мы для вас так существенна, то я отказываюсь от фи­зического образа мыслей; я не желаю быть физиком, я не желаю оставаться в общине верующих — свобо­да мысли мне дороже!»

Климент Тимирязев в Москве отметил кратко:

«Трескучие фразы! Свобода от чего? От строго науч­но доказанного факта... И как неудачно это глумле­ние в устах у человека, выбывшего из ряда физиков, чтобы стать адептом учения его преосвященства епис­копа Клойнского!» '

Это происходило примерно в те дни, когда Альберт Эйнштейн рассеянно катал детскую колясочку по уз­ким улицам Берна.

! Имеется в виду Джордж Беркли (занимавший должность епископа англиканской церкви в графстве Клойн). Прямая связь «эмпириокритической» философии Маха и реакционного учения Беркли была вскрыта Лениным. Приведенное замечание К. А. Тимирязева (из статьи, датируемой 1909 годом) иллюстри­рует глубокую идейную близость Климента Аркадьевича к марк-систско-ленинскому философскому мировоззрению еще в доре­волюционные годы. (Прим автора.)

51

^ ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ БРОУНОВСКОЕ ДВИЖЕНИЕ

II звестие об этих делах принес ему Адлер—тот ^ самый Фриц Адлер, которого надлежало те-"/ перь именовать герроад приват-доцентом Фридрихом Адлером. Окончив учение, он тотчас же и без особых хлопот уселся в приват- доцентское крес­ло Цюрихского университета, который так негосте­приимно захлопнул двери перед Эйнштейном. Почему? Зльге языки говорили, что успехи австрийской социал-демократии на последних выборах сделали старого Виктора Адлера важной персоной для академических канцелярий Вены. Перст судьбы воплотился далее в сгорбленной, всклокоченной и совершенно глухой фи­гуре надворного советника доктора Маха, чьим усерд­нейшим учеником числился ректор в Цюрихе.

Итак, приват-доцент герр Фридрих Адлер рвался в бой, имея целью «дополнить Маркса махизмом...» 1., Разговор коснулся сначала докторской диссертации Адлера, 'посвященной теплоемкости хрома, и Эйн­штейн поинтересовался, какое именно допущение о строении вещества положено диссертантом в основу исследования? «Никакое! — самодовольно ответил

) «...Приват-доцент Цюрихского университета Фридрих Ад­лер, едва ли не единственный немецкий писатель, желающий тоже дополнить Маркса махизмом...» (В. И. Лени н. Соч., т. 14, стр. 41).

52

тот. — Мы не пользуемся гипотезами. Мы ограничи­ваемся чистым опытом!» Беседа перешла затем на атомы, и Эйнштейн заметил, что «число Авогадро» (число молекул в куске вещества, весящем столько граммов, сколько единиц в молекулярном весе) при­обретает все более реальные очертания...

Адлер скептически и брезгливо поджал губы.

— Метафизический вздор! Сказки Демокрита! После великого Маха («Der grosse Mach!» — Адлер даже благоговейно прикрыл глаза, произнося это имя), после Маха говорить о реальности, извините меня, просто глупо...

— Но теория Больцманна, из которой прямо полу­чается...

— Вульгарные метафизические бредни! Оствальд доказал, как дважды два, что можно переписать урав­нения Больцманна, устранив из них молекулярные массы и оставив только непосредственно наблюдаемые энергии.

— Пусть так. Ну, а если удастся установить реаль­ную связь между неощущаемыми молекулярными дви­жениями и наблюдаемыми феноменами?..

— Знаю. Чушь! Никакой связи! Время физики мо­делей кончилось, герр коллега, зарубите это себе на носу. Наступил век физики феноменов!

Эйнштейн внимательно посмотрел на собесед­ника.

— Возможно. Но вся штука в том, что я установил эту связь...

* * *

В течение 1902 — 1904 годов он закончил и послал в берлинские «Анналы физики» четыре статьи, посвя­щенные, как и напечатанный ранее мемуар о капил­лярности, вопросам молекулярно-кинетической теории вещества.

Эти статьи были его ответом на обскурантскую свистопляску, поднятую махизмом вокруг атома. Все это вызывало у него чувство протеста. «Предубежде­ние этих ученых (Оствальда и Маха.—В. Л.) против атомной теории можно, несомненно, отнести за счет их

53

позитивистской философской установки»,—вспоминал он в автобиографии. «Вот пример того, как философ­ские предубеждения мешают правильной интерпрета­ция фактов!» Свой долг ученого он видел в теоретиче­ском и экспериментальном обосновании реальности атомов. «Главной моей целью было найти такие фак­ты, которые возможно надежнее устанавливали бы су­ществование атомов определенной конечной вели­чины...»

И он нашел эти факты.

В первых трех исследованиях — «Анналы» напеча­тали их без промедления — развивались основные идеи и теоремы статистической механики. Из нее выво­дились положения термодинамики, то есть был проде­лан труд, уже выполненный несколько ранее Больц-манном и Гиббсом. Как не без досады должен был он вскоре признать, эти работы Больцманна и Гиббса по­просту не попали в круг его, эйнштейновского, чтения. Вот до чего довели безалаберность и манкирование лекциями в политехникуме! Но он мог по крайней ме­ре утешать себя тем, что проделал самостоятельно путь мысли, пройденный двумя гигантами физической теории. Замечательно и другое. Замечательно то, что редакция «Анналов», возглавлявшаяся тогда Паулем Друде, при близком участии Планка и других физи­ков-материалистов, без колебаний приняла решение печатать статьи, оставив в стороне вопрос о приори­тете... Причина в том, что тема статей оставалась на повестке дня физической теории. Статьи Эйнштейна били в нужную точку, они сражались на переднем крае борьбы между материализмом и идеализмом в тогдашней физике!

Четвертая работа этого цикла шла еще дальше. Она давала в руки физики новый метод под­хода к реальности атома. Она предсказывала и ана­лизировала удивительное явление, обещавшее сделать наглядно-зримым движение молекул в жидкости.

Бросим в воду мелкорастертый порошок какого-нибудь нерастворимого твердого вещества, например смолы. Попав в гущу невидимой толпы молекул жид­кости, порошинки, получая беспорядочно толчки от

54

налетающих с разных сторон молекул, должны начать 'метаться из стороны в сторону... И это даст ключ к установлению на опыте скрытых закономерностей молекулярного мира. Так, для примера, можно не видеть игроков в волейбол, скрытых, скажем, за вы­сокой стеной, но, следя за взлетающим над стеной мячом, уяснить ход происходящих внизу событий.

Воссоздать картину молекулярного хаоса, исходя из отражения его в движениях пляшущих пороши­нок, — таков был замысел, подлежавший математи­ческому решению.

Задача была решена с большим изяществом и бле­ском. Законы поведения взвешенных в жидкости пы­линок оказались и впрямь отражением законов боль­ших чисел, управляющих молекулярным хаосом самой жидкости. Исходя из видимой на глаз картины пере­мещений пылинок (в частности, из длины их среднего пробега между двумя столкновениями), можно было надеяться вычислить подлинные размеры моле­кул.

Статья за подписью «А. Эйнштейн. Берн.» была напечатана в тетрадке 17-го тома «Анналов», вышед­шей а свет в мае 1905 года. «О движении взвешенных в покоящейся жидкости частиц, требуемом молекуляр-но-кинетической теорией», — так называлась эта статья, и слово «требуемый» было тут не простой риторической фигурой. Если теория дает картину реальности, она должна, она обязана т р е б о в ать от эксперимента точного и безусловного себе подчинения. «Если, — писал Эйнштейн, — выведенные здесь тео­ретические закономерности для поведения частиц дей­ствительно будут наблюдаться... тогда станет возмож­ным точное определение истинных атомных разме­ров...» «О, если бы, — так заканчивалась статья, — каким-нибудь экспериментатором удалось вскоре подтвердить поднятые здесь важные для теории во­просы!»

Экспериментаторы нашлись, и скорее, чем мо'г ожидать Эйнштейн.

Самое занятное было то, что, приступая к анализу беспорядочной пляски взвешенных в жидкости пыли-

R5

нок, он опять-таки лишь довольно смутно припоминал, что это явление давно открыто на опыте!

Шотландский ботаник Роберт Броун три четверти века назад натолкнулся на 'него случайно, рассматри­вая под микроскопом водную вавесь какой-то цветоч­ной пыльцы. Пылинки совершали причудливый хао­тический танец. Ботаник был поражен: «жизненная сила» или иной «дух», вселившийся в материю? Он принялся лихорадочно толочь с помощью кухонной ступки все, что попадалось ему под руку. Он расто­лок даже осколок какого-то ископаемого кирпича, подаренного ему хранителем музея. Картина была прежней. Более крупные порошинки не двигались во­все. Как только их размельчали до сотых и тысячных долей 'миллиметра, они начинали метаться из сторо­ны в сторону, выписывая беспорядочные и трудноуло­вимые зигзаги. Рост температуры — это было выясне­но значительно позднее — усиливал наблюдаемый эффект, как и следовало из кинетической теории ве­щества и из формул Эйнштейна.

Роберт Броун не торопился публиковать свою ди­ковинную находку—отчет о ней пролежал без дви­жения в его архиве около сорока лет! Еще меньше он мог догадываться о правильном объяснении от­крытого им явления. Впервые это объяснение было дано (в семидесятых годах) английским физиком Рамзаем. И вот теперь известные ученые Жорж Гуи из Лиона и Ганс Зидентопф из Вены, давно занимав­шиеся броуновским движением, сообщили в Берн Эйнштейну о своих наблюдениях. Мариан Омолухоа-ский, теоретик из города Львова, прислал оттиски своих статей из краковского научного журнала.

Омолуховский, учившийся в девяностых годах в Вене, был преследуем, как и Больцманн, тамош­ними учеными чиновниками. В нем 'видели не только поляка по национальности, но и материалиста, непри­миримого сторонника атомной теории. Ему пришлось уехать в Галицию. Он начал работу над теорией броуновского движения еще за несколько лет до того, как к ней приступил Эйнштейн. Работа подвигалась медленно — на нее смотрели косо влиятельные «фено-

56

менологи» из профессорских кругов. Эйнштейн и Смолуховский не знали ничего друг о друге, но — как это часто бывает в науке—результаты, полученные ими, оказались почти тождественными. Вычисления польского физика были опубликованы на несколько месяцев позже эйнштейновских. Имена их были со­единены отныне историей, и в некрологе Смолухов-ского (умершего преждевременно в годы первой ми­ровой войны) Эйнштейн воздал дань уважения свое­му польскому собрату...

Самым впечатляющим оказалось известие из Па­рижа: Жан Перрен с помощью новой, поразившей всех своею смелостью методики произвел «экспери-ментум круцис»—решающий опыт, прямо и непосред­ственно запечатлевший не только качественную сто­рону, но и все выведенные Эйнштейном количе­ственные связи между скрытыми толчками моле­кул и видимым движением пылинок.

Из эйнштейновских вычислений вытекало, в част­ности, что закон распределения броуновских частиц по высоте не отличается от такого же закона измене­ния плотности воздуха. Разница лишь численная — высота, на которой плотность воздуха падает вдвое, составляет 5,6 километра, а для частиц гуммигута (род смолы), взвешенных в воде, эта высота равна всего лишь тридцати микронам1. Сосчитывая под ми­кроскопом число «пляшущих пылинок» на разных вы­сотах в жидкости — работа сверхювелирной тонко­сти, — Перрен и подтвердил с блестящей точностью предсказание Эйнштейна. Это позволило немедленно подсчитать размеры молекул — 6,2-10 ~8 (шестьдесят две миллиардных) сантиметра, например для воды. Количество молекул, содержащихся в восемнадцати граммах воды — 4,5-Ю23 (четыреста пятьдесят тысяч миллиардов миллиардов) штук2, получалось столь же прямым и непосредственным образом!

Сгруппировав эти подсчеты и основные выводы из

' М и к р о н==0,001 миллиметра.

2 По более точным современным данным: 6,0235 • 1023. (Прим. автора.)

57

здих под общим названием «Новое определение раз­меров молекул», Эйнштейн послал все это в качестве диссертации на степень «доктора философии» в Цю­рихский университет. Диссертация уместилась на два­дцати одной страничке и была посвящена «моему дру­гу Марселю Гроссману». Профессора Клейнер и Бурк-ха'рдт одобрили ее и представяля на факультет, где не обошлось без насмешливых замечаний по адресу «желторотых молодых людей», которые «'воображают, что им удалось наколоть на булавку атом»! Все обо­шлось, впрочем, благополучно, и Цюрихский универ­ситет мог 'поздравить себя с новым доктором фило­софии. Несмотря на громкое звучание этого ученого титула, ему не соответствовало в швейцарских усло­виях 'ничего, кроме простой формальности. Степень 'вручалась без особых хлопот лицам, имеющим дип­ломы высших учебных заведений страны. Среди поч-таво-телеграфных чиновников бернского почтамта были также и «доктора философии»...

Академические лавры, о которых шла речь, не мог­ли таким образом привлечь к себе особое внимание. Иначе было с содержанием работ, относя­щихся к броуновскому движению. О впечатлении, произведенном эйнштейновской теорией и ее экспери­ментальным подтверждением, можно судить по воспо­минаниям современников. Находившийся тогда в Ев­ропе знаменитый исследователь, заряда электрона Роберт А. Милликэн записал это впечатление в сле­дующих кратких выражениях: «То был конец атаки энергетической школы против кинетической атомной теории. Атака провалялась (had collapced)'!»

Директор бернского бюро патентов Галлер вызвал Эйнштейна и, показывая на лежащую на столе кипу журналов, сказал:

— Насколько я понимаю, вы сделали важное открытие. Доказательство реальности атомов. Всего только! Когда вы успели это, молодой человек?

Эйнштейн ответил:

58

Что вы, господин директор, это лишь развитие некоторых идей Максвелла и Больцманна... Галлера было нелегко сбить, и он продолжал:

— Вам известно, какое напряжение возникло сей­час вокруг атомной проблемы? Страсти накалены, и не хватает только, чтобы об атомах заговорили с три­бун парламентов. Что скажут господа Мах и Ост-вальд! Что же вы молчите?..

— Я не задумывался еще об этом, господин ди­ректор.

— А над чем же вы задумывались, позвольте вас спросить?,

— Я ожидаю откликов на две другие работы, кото­рые посланы мною в «Анналы физики». В первой из них — она уже напечатана — говорится о квантах света. В другой... Мне трудно будет объяснить сейчас в двух словах содержание этой второй статьи, герр директор...

2

О содержании этих двух статей знал пока лишь небольшой кружок друзей, собиравшихся в двух тес­ных комнатах на Крамгассе, 49, либо в дешевом кафе «Олимпия», а иногда на квартире инженера и сослуживца Эйнштейна, итальянца Микельанджело Бессо. Они называли себя «веселой академией» — на пять членов академии приходились, впрочем, лишь два ученых диплома! Братья Пауль и Конрад Габихт и известный уже нам Морис Соловин были еще сту­дентами. За кружкой пива они обсуждали занимав­шие их вопросы. Предметом обсуждения были новые книги, главным образом на философские темы, в том числе «Наука и гипотеза» Пуанкаре, «О сущности ве­щей в себе» Клиффорда, «О гипотезах, лежащих в ос­новании геометрии» Риманна. Они прочли, кроме то­го, «Антигону» Софокла, «Андромаху» Расина и боль­шую часть «Дон-Кихота». «Бывало так, — вспоминал Соловин, — что, прочитав страницу, или полстрани­цы, или даже одну фразу, мы останавливались и на­чинали дискуссию, продолжавшуюся подчас несколь­ко дней». Говорил Бессо, жестикулируя и возвраща-

59

я;сь к неизменному коньку — философскому кредо великого своего земляка Галилея: «Природа сначала создала вещи по своему усмотрению, а затем уже умы человеческие, способные постигать (и то с большим трудом) кое-что в ее тайнах». — «Но Max...» — пы­тался заметить кто-нибудь. Оратор отвечал на это страстной филиппикой. Нет, Мах не пользовался большим кредитом в доме Микельанджело Бессо!

Шумные дискуссии, тонувшие в удушливом сигар­ном дыме и прерывавшиеся игрой на скрипке, — играл Эйнштейн, Соловин сопровождал его на флейте — не вызывали особой радости у Милевы Марич. «Мож­но ли так безрассудно тратить время?»—спрашивала она, прибирая за гостями окурки и груды пепла — единственный, по ее мнению, вещественный след тру­дов знаменитой «академии». Эйнштейн, по-видимому, не разделял ее точки зрения, и его собеседников пора­жала та способность сосредоточения, которая уводила его в эти часы далеко за пределы обыденного. Запом­нился, например, случай, происшедший четырнадцато­го марта, в день рождения Альберта, когда решено было попотчевать именинника редким лакомством — русской икрой, отведать которую Эйнштейн давно со­бирался. Веселой гурьбой все отправились в «Олим­пию» и там в разгаре торжества преподнесли на та­релке заранее припасенный сюрприз. Эйнштейн в этот момент говорил о ньютоновском законе инерции и о возможном его физическом объяснении. Он отпра­вил себе в рот икру и продолжал комментировать за­кон инерции. Когда икра была съедена и оратор остановился, чтобы поставить невидимую точку, собе­седники спросили его, знает ли он, что он сейчас съел. «Нет, а что?» — «Это была икра!» — «Как, не­ужели это была икра?» — воскликнул Эйнштейн с грустью, и долго еще случай с икрой служил темой для веселых воспоминаний.

Бесспорно было также для членов «академии», что их рассеянный собрат способен не только к само­углублению, но — при случае — и к злой иронии и беспощадному сарказму. Морису Соловину пришлось испытать это на себе, когда, не утерпев, отправился

60

он однажды на концерт приехавшей в Берн музыкаль­ной знаменитости. Между тем на этот же самый ве­чер в квартире Соловина был назначен очередной сбор «академии». На повестке значился один из трак­татов Юма. Желая спастись от гнева своих коллег, Соловин оставил на столе в своей комнате тарелку со сваренными вкрутую яйцами и другою снедью и приколол записку, сообщавшую по-латыни: «Amicis carissimis ova dura et salutem» («Дражайшим друзь­ям — яйца вкрутую и привет!»). Вернувшись в пол­ночь домой, он увидел свою комнату перевернутой вверх дном и окутанной дымом от сожженной на полу бумаги. Приколотая к стене записка, написанная ру­кой Эйнштейна, гласила: «Amico carissimo fumum spissum et salutem» («Дражайшему другу — густой дым и привет»!).

...Летними ночами после очередного «заседания» отправлялись они пешком на гору Гуртен, что к югу от Берна, встречать солнечный восход. Вид звездного неба приводил их в радостное волнение и заставлял рассуждать на астрономические темы. Окаменевшая симфония Альп побуждала к замечаниям, касавшимся тектоники, горообразования и прочих геологических проблем. К наступлению зари они достигали вершины и с трепетом ожидали появления солнца.

Опершись на посох и переводя дыхание после кру­того подъема, вглядывался Альберт Эйнштейн в ноч­ную мглу, окутывавшую горную цепь и долину. Дале­ко внизу, сокрытый колеблющимися волнами пред­утреннего тумана, был Берн. Вдруг брызнули первые лучи, и все окрасилось нежным розоватым сиянием, и сквозь прорывы в клубящейся серой пелене вспыхну­ли крыши Берна.

Раздел за разделом, строка за строкой, вдвоем с Бессо он проверял и шлифовал черновые наброски своих рукописей. В одной из них фигурировало стран­ное словцо «кванты», введенное в физику Максом Планком. Латинское слово «квантум», правда, извест­но было каждому гимназисту и означает в переводе

61

«количество», «порция», но эта лингвистическая справка еще не разъясняла глубину переворота, вне­сенного берлинским близоруким профессором в фи­зическую картину мира. Как часто бывает в истории науки, сам Планк на первых порах угадывал значение сделанного им открытия лишь ощупью и далеко не в полной мере.

Планка интересовала обнаружившаяся в конце XIX века крупнейшая неувязка между теоретически выведенной (из уравнений Максвелла) формулой распределения энергии между различными длинами световых волн, испускаемых идеально-поглощающим («абсолютно черным») телом, и реальным распределе­нием. Неувязку оказалось возможным устранить, ес­ли принять, что энергия световых лучей излучается, \ как уже говорилось, ^ сплошнои^стЕуйи^-а_«капля за каплей», квант_за_квантоА!д_причем количество энер­гии, содержИмое в~каждой «капле», пропорционально частоте и обратно пропорционально длине световой волны. Самый богатый энергией квант поэтому, если взять видимую глазом область лучей, оказывается у наиболее коротковолновых — фиолетовых — лучей и равен примерно миллиардно-миллиардной доле ка­лории. Самый малый принадлежит длинноволно­вым — красным — лучам и еще в два раза меньше. Множитель пропорциональности между количеством энергии, сосредоточенной в кванте, и частотой излуче­ния был обозначен в планковой формуле буквенным знаком h, но никто, повторяем, и прежде всего Планк, не мог поверить тогда, что за этим значком скрывает­ся «мировая постоянная», лежащая в основе микро­мира.

Вопрос о том, что происходит с квантом световой энергии после того, как он испущен веществом, также не особенно волновал Планка. Считалось наве­ки доказанным фактом, что свет распространяется в пространстве только в виде волн, и прерывистый, «капельный», характер испускания света мог бы и не противоречить этому факту. Сам Планк, во всяком случае, не усматривал тут особенной проблемы: обра­щавшимся к нему с вопросами он шутливо отвечал

62

так: «Если пиво из бочки берут полулитровыми круж­ками, то из этого еще не следует, что пиво внутри бочки состоит из полулитровых порций и что пиво может перевозиться по железной дороге только полу­литровыми порциями!»

Свою идею о квантах Планк изложил впервые 14 декабря 1900 года на заседании физического об­щества в Берлине.

Как вспоминали потом современники, доклад не вызвал особенного энтузиазма, и слушатели расхо­дились скорее с чувством недоумения по поводу того, что им пришлось услышать.

Оставалась к тому же еще одна загадка, не полу­чившая ответа у Планка и поражавшая тех немногих физиков, которые в ту пору занимались этими мало­актуальными, как казалось, вещами....

В восьмидесятых годах Герц в Германии и Столе­тов в России заметили впервые, что под действием света металлические тела теряют отрицательный элек­трический заряд,—теряют, как было разъяснено вскоре, электроны. Явление это получило название «фотоэлек­трического эффекта».

Что свет, как и любая физическая форма материи, способен оказывать давление на вещество и «вы­давливать» из него, в частности, электроны, стало особенно ясным после того, как ученик Столетова — Лебедев в Москве- проверил на тончайшем прямом опыте факт давления света. Любители образных сравнений добавляли, что подобно тому, как морские волны, набегая на прибрежную скалу, дробят и отры­вают от нее куски камня, подобно этому и световые волны, ударяя о вещество, «выбивают» из его атомов еще более мелкие частички — электроны! Пусть так, но как понять тогда, почему скорость выбиваемых светом электронов, как окончательно убедились в 1902 году, вовсе не зависит от мощности, от яркости светового пучка, но зависит исключительно от его дли­ны волны и частоты, то есть от цвета? Быстрее всего летят электроны, вырванные под ударом фиолетовых, а медленнее всего — под действием красных лучей. По достижении определенного — для каждого веще-

63

ства твоего собственного — наименьшего порога све­товой частоты выбивание электронов прекращается вовсе. Яркость света по-прежнему не играет тут ни­какой роли. Количество вырванных электронов, правда, зависит от интенсивности освещения- оно больше при воздействии более ярким светом Но ведь главным показателем силы воздействия светового «прибоя» должно являться не количество выбитых «осколков», а как раз скорость, с которой они разбрасываются под ударом набегающей волны'

Читатель припоминает, однако, в этой связи что кванты, или порции, коротковолнового — фиолетово­го — света как раз несут с собой больше энергии чем^ кванты длинноволнового —- красного. И не по этой ли именно причине удар «фиолетовых» квантов оказывается более эффективным, более чувствитель­ным в смысле выбивания электронов из металла? Де­ло происходит, другими словами, примерно так, как при бомбардировке крепостной стены артиллерийски­ми снарядами. Размеры отдельных пробоин в стене (и скорости ее осколков) зависят не от интенсивности бомбардировки, то есть не от количества выпущенных снарядов, а только от калибра снарядов. Скорости брызнувших из металла электронов должны зависеть тогда тоже только от «калибра», от величины энер­гии ударившего кванта, что и наблюдается в действи­тельности.

Во все это можно было поверить, но для этого надо было предварительно принять, что световая энер­гия не только черпается квантами в момент испуска­ния света веществом, но и поглощается квантами, и что кванты существуют все время, пока распро^ страняется свет. Надо принять, что свет состоит не только из волн, но и из частиц — из неведомых, из не­обычайных крупинок, зернышек, — Эйнштейн назвал их «световыми квантами» (сегодня физики пользуются также термином «фотоны», от греческого «фотос» — свет). Идею зернистой природы света, скажем кстати высказывали еще две тысячи лет тому назад атомисты древности — Эпикур, Лукреций, Демо­крит. В конце XVII столетия ту же идею попытался





оставить комментарий
страница3/23
Дата25.09.2011
Размер4,03 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   23
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Документы

наверх