Вадатддьотво ЦК влксм „молодая гвардия icon

Вадатддьотво ЦК влксм „молодая гвардия



Смотрите также:
Игорь Иванович Акимушкин...
«Совершеннолетие»...
Книга на сайте...
Геннадий зюганов москва молодая гвардия 2008...
Издательство ЦК влксм “молодая гвардия” том 3...
Говорят документы...
Встречи (рассказы: «Сотый по списку» идр.). «Молодая гвардия», 1987. Предисловие А. Кима...
Новиков Игорь Дмитриевич. Чёрные дыры и Вселенная. М.: Молодая гвардия, 1985. 190 с., ил...
Приказ «27» января 2012г №23 Опроведении районного конкурса «Лучший сайт школьного детского...
«Мы дети страшных лет России»...
© Издательство «Молодая гвардия», 1981 г...
08 Александр Романов королев москва «молодая гвардия» 1990...



страницы:   1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   23
скачать
жизнь

ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫХ ЛЮДЕЙ

СЕРИЯ БИОГРАФИИ Основана в 1933 году М. ГОРЬКИМ:

ВЫПУСК

8

[274]

МОСДВА, 1969


ЧЕ П ;

ВЛАДИМИР ЛЬВОВ

ЖИЗНЬ АЛЬБЕРТА ЭЙНШТЕЙНА

ВаДАТДДЬОТВО ЦК ВЛКСМ „МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ"

АННОТАЦИЯ

Это книга о жизни и научных открытиях одного иэ величайших физиков нашего времени. Альберт Эйнш­тейн, мужественный ученый, смело пролагавший новые пути в науке, творец теории относительности, коренным образом изменившей научные взгляды на законы при­роды, выдающийся борец за мир, изображен автором на широком историческом фоне, в окружении близких ему людей, в борьбе с научными противниками. Рас­сказывая о сложном и противоречивом жизненном пу­ти ученого, книга в общедоступной форме знакомит читателя с существом замечательных открытий Эйн­штейна.

«Жизнь Альберта Эйнштейна» первым изданием вышла в 1958 году. В новое издание внесены некото­рые исправления и дополнения.



^ ГЛАВА ПЕРВАЯ ОТ МЮНХЕНА ДО БЕРНА

Весной зацветают луга в предгорьях Швабских Альп. Швабия — древний угол Европы, пла­вильный горн народов, разноязычных людских толп: кельты и франки, легионы Цезаря и галлы Вер-цингеторякса. Здесь говорят по-немецки с певучим эльзасским акцентом. Дунай бежит по скалистому ложу—горная, узкая быстрая речка. Но вот Ульм, и, выйдя на простор Баварской равнины, приняв в себя воды Иллера и Блау, Дунай течет уже спокойно и широко — голубой Дунай.

Весной 1879 года в Ульме родился Альберт Эйн­штейн.

Они считали себя немцами, Германн Эйнштейн и его брат Якоб, совладельцы мелкой фабрички, и жена Гермаяна— фрау Эйнштейн-Кох. Они любили эту зем­лю, они говор.или на языке ее народа. К старозавет­ным обычаям своих предков Гермавдн Эйнштейн от­носился равнодушно. Не талмуд, а «Вильгельм Телль» Шиллера был его настольной книгой. То, чем для отца был Шиллер, для матери был Бетховен. Она сидела у рояля, а пятилетний неразговорчивый Аль­берт стоял и сосредоточенно слушал.

— Пойди, Альберт, побегай в саду, — предлага­ла мать.

Нет, он не хотел бегать в саду, он слушал Бетхо­вена.

Если было поздно и его укладывали спать, он вы­скальзывал незаметно из спальни и, ступая осто'рож-

но босыми ножками, пристраивался в темноте где-нибудь на ступеньках лестницы и затаив дыхание слушал, как внизу в гостиной играет на рояле мать.

— При таком терпении из парня выйдет, пожа­луй, музыкант или часовых дел мастер!—шутил со­сед. — Альберт, кем ты будешь, когда вырастешь?

Добиться ответа было трудно. Он поздно научился говорить: составить фразу в уме да еще произнести ее вслух—это была не простая штука!

— Ничего, - Альберт, не из каждого получается профессор, не падай духом! — подбадривал дядя Якоб.

Младшая сестренка Майя — у нее-то язык был подвешен на зависть всем другим! — сочувственно поглядывала на брата.

Как-то раз—ему было тогда четыре или пять лет— отец показал ему компас. Он долго и сосредоточенно рассматривал диковинную вещь. Потом вдруг сказал:

— Я думаю, что вокруг стрелки есть что-то, что толкает стрелку.

Такой длинной фразы он не произносил, кажется, уже целый год! Это было первое соприкосновение с «большим миром, существующим вне нас и незави­симо от нас», миром, «стоящим перед нами, как огромная вечная загадка». «За вещами должно быть что-то еще, глубоко скрытое...»

Т,ак вспоминал он об этом эпизоде через много, много лет.

Девяти лет его отдали в приготовительную като­лическую школу. Шел 1889 год. Германия Бисмарка, утучненная награбленным французским золотом, под­мяв под себя завоеванные земли, уже высматривала новую добычу. Дымили заводы Круппа. Бюргеры с квадратными затылками, багровея, возглашали «хох, кайзер!» и еще раз «хох!». По улицам Мюнхена— Семья жила теперь в Мюнхене—гусиным шагом мар­шировали солдаты, и раздирающая уши, блеющая, лающая, квакающая музыка заставляла Альберта- ий.-пуганно вздрагивать и жаться к матери. Нет, это -не было похоже на Бетховена, это не было даже отда-леняо похоже!- — ...

В мюнхенской приготовительной школе учителем был обер-лейтенант резерва. Обер-лейтенант входил в класс, и дети вскакивали, словно подталкиваемые заводной пружинкой. «Хох, кайзер!»—хрипло кричал обер-лейтенант. «Хох!» и еще раз «хох!» кричали дети. А в Луитпольд-гимназиуме, куда Альберт Эйн­штейн перешел, когда ему исполнилось двенадцать лет, там уже учились маршировать гусиным шагом. Трещали, блеяли, квакали трубы и барабаны на школьном плацу, и раз-два-три, не сгибая ног в ко­ленях, вперив глаза в одну точку, раз-два-три!

Нет, он решительно не мог научиться не сгибать ног в коленях, и в ушах его стоял все тот же рвущий барабанные перепонки рев и треск. Потом были гре­ческий и латынь, и грамматика, которую зубрили, не вникая в смысл, казалась прямым продолжением гу­синого шага. Зубрежка не удавалась Альберту Эйн­штейну, и мать укоризненно смотрела на цифры, вы­веденные в балльной ведомости. Похвалиться было нечем. Ему доводилось слышать не раз, как учителя называли его за глаза «туповатым парнем», но он не обижался на них. В конце концов каждый вправе думать так, как хочет! Ответы 'невпопад на уроках кончались нередко оставлением после занятий в клас­се. Отбыв наказание, он шел домой и, припав молча щекой к руке матери, грустно слушал ее огорченные наставления. Потом играл на скрипке, сперва игру­шечной, а вскоре и настоящей, подаренной матерью в день, когда ему исполнилось семь лет. Закрыв гла­за и смешно наморщив нос, он водил смычком по струнам, подбирая по слуху или повторяя сонаты Моцарта. Хочет ли он быть артистом? Нет, он не стремится к этому, он играет для себя, только для себя. Знаете ли вы, сколько изящества, нежности, страсти в Моцарте? Если не знаете, разрешите, я сы­граю вам сонату си-бемоль мажор...

Среди слушателей самой внимательной была кро­шечная кузина Эльза — на два года моложе Альбер­та, — их отцы приходились двоюродными братьями, а матери родными сестрами. Родители Эльзы жили в Мюнхене, и девочка приходила в гости к Альберту.

Взрослые подшучивали над ними — Wahlverwand-schaft, сродство душ!

Осенью, перед концом каникул (это бьма третья осень его гимназической жизни), он получил учебник геометрии в твердом картонном переплете. Он раскрыл его с любопытством, смешанным с легким страхом. Он начал с первой страницы, с первых определений Эвклида. Он был удивлен и стал читать дальше. Он не 'мот выпустить из рук эту квиту, пока не прочитал ее до конца. Какая ясность, стройность, точность •мысли! И так ли уж далеко это от сонат Моцарта! Он разбирал, он расчленял на звенья цепь доказа­тельств. Он пробовал доказывать теоремы иначе, чем было напечатано в учебнике. Он был доволен, когда это получалось, и нос морщился у него при этом со­вершенно так же, как при работе со смычком.

Это было, читаем мы в его воспоминаниях, «еще одно чудо», но совсем другого рода, чем чудо с ком­пасом. «Удивительным, необычайным казался самый факт, что человек способен достигнуть такой степени надежности и чистоты а отвлеченном мышлении, ка­кую нам впервые показали греки в геометрии!»

Учитель геометрии не был педантом. Он поощри­тельно хлопал мальчика по плечу и ставил ему выс­шую отметку. А алгебра? Кто сказал, что это скучная наука? Вы начинаете охоту за таинственным иксом. Вот вы приблизились к нему, 'вы обложили его со всех сторон, как красного зверя. И вот он пойман, икс!

Дядя Якоб — инженер и любитель математики — приходил в восторг. «Смотрите-ка, он стал разговорчив, наш Альберт! Ну-ну, не смущайся как барышня. И по­кажи-ка, что это у тебя за книжка».

Название книжки было «Kraft und Stoff»—«Сила и материя». Книжку подарил русский студент-медик, живший неподалеку и учившийся в местном универ­ситете. Студента приглашали иногда обедать. Студент не верил в бога. Людвиг-Фридрих-Карл Бюхнер, автор «Силы и материи»,—тоже. Мир, управляемый незыб­лемой властью законов природы, вселенная, движу­щаяся в вечном механическом круговороте,—об этом

рассказывалось в знаменитой книге. В России ею увлекался Писарев. Базаров цитировал «Крафт унд Штофф», приводя в негодование Павла Петровича Кирсанова. В Луитпольд-гимназиуме Бюхнер был под запретом. И недаром. Чтение Бюянера, отмечает в ав­тобиографии Эйнштейн, «имело последствием прямо фанатическое свободомыслие. Возникло впечатление, что молодежь преднамеренно обманывается с по­мощью школьной машины, вдалбливающей религию в голову ребенка... Это было ошеломляющее впечат­ление...»

Дела Германна Эйнштейна пошатнулись, и фаб­ричка (на ней выделывались и чинились электриче­ские приборы) перестала приносить доход. На семейном совете было решено переселиться в Италию. Это был тяжелый шаг. Люди не легко расстаются с землей, где родились, где выросли. «Германия— наша родина,—сказал Германн Эйнштейн.—Пусть Альберт кончает гимназию в Мюнхене. А дальше — дальше будет видно...»

Альберт остался в Мюнхене. Он продолжал идти первым по математике, он справлялся кое-как и с дру­гими предметами. К прочитанным книгам прибави­лось теперь многотомное собрание рассказов о при­роде, принадлежавших перу популяризатора Арона Бернштейна. Там говорилось о звездах и метеорах, о землетрясениях и грозах. Альберт читал эти расска­зы с таким же интересом, как и «Германа и Доротею» Иоганна-Вольфганга Гёте. Нашелся среди педагогов добрый человек, который давал ему читать все эти книги. Но происходило тут же рядом и еще что-то, чего по рассеянности он не замечал. На уроках мате­матики — их вел теперь новый учитель, сменивший прежнего, ушедшего на пенсию,—разыгрывались пред­ставления, потешавшие всех, кроме двоих—Эйнштей­на и учителя. Эйнштейн чистосердечно и серьезно задавал учителю вопросы, на которые тот не мог дать ответа. В классе реял веселый шум. Случались стран­ности и в неурочное время. Однажды Альберт заго-

вор ил с одноклассником о своем отрицательном от­ношения к религии. Тот дико посмотрел и отошел, буркнув что-то невнятное. Другому он расскавал вы­читанный им анекдот про великого короля Фридриха (того самого, что был побит русскими при Кунерсдор-фе). Чтобы отвязаться от'некоего померанского поме­щика, который докучал ему просьбами о звании «со­ветника» — мечта каждого благонамеренного немца стать хоть каким-нибудь советником,—Фридрих ве­лел дать ему звание «скотского советника». Вытирая слезы от смеха, Альберт добродушно поглядывал на собеседника. Тот не смеялся. Он был сыном тайного советника...

Альберт понял все. Занятый своими теоремами, он не замечал происходящего. Он был слеп. Теперь он все увидел. Ощущение было такое, как в раннем детстве, когда его оставили нечаянно одного в темной комнате. Темной комнатой, вспоминал он потом, был мелкий и тщеславный мирок мюнхенских купцов и чинуш, «гонка за желудочными благами, которая прикрывалась тщательнее, чем теперь, лицемерием и красивыми словами». Участие в этой гонке «могло привести к удовлетворению желудка, но никак не к удовлетворению человека, как мыслящего и чув­ствующего существа». Решение было принято. Он не останется здесь больше ни одного дня, он поедет в Милан, к родителям. Надо было обзавестись справ­кой от врача, свидетельствовавшей, что ученик Эйн­штейн нуждается в шестимесячном отпуске. Справка не 'понадобилась. Когда он собирался уже идти к док-тару, его остановил на лестнице куратор.

— Вам просили передать, чтобы вы покинули гим­назию не откладывая. Ваше присутствие действует неблагоприятно на других учащихся.

— Но мне остался только год до выпуска...

— Решение repp директора неизменно, — ответил куратор.

з

Он смотрел на Италию, проносившуюся мимо окна вагона. Он 'видел оборванных людей, энергично же­стикулировавших и шедших куда-то с выражением

Ю

решимости. Они вели 'под уздцы маленьких лопоухих осликов, нагруженных жалким скарбом. «Куда идут эти люди?» — спросил он у попутчика. «Искать сча­стья за океаном»,—отвечали ему. «Странно,—думал он. — Они направляются за счастьем за океан, а я еду сюда. Разве нельзя сделать так, чтобы за счастьем не надо было ехать никуда, чтобы оно было с нами?»

Оборванные люди, шедшие за далеким счастьем, не казались несчастными, нет, они пели песни своего народа и подыгрывали себе, не замедляя шага, на инструментах, отдаленно напоминавших скрипку. Он ощупал футляр со своей скрипкой. Она была с ним. И «Крафт унд Штофф» Бюхнера тоже были с ним. И еще тетрадь, куда он заносил свои мысли. Его занимал в последнее время 'вопрос, на который не так-то легко было ответить: что случится, если при­емник лучей света (например, фотоаппарат или че­ловеческий глаз) будет мчаться вслед за световым лучом с быстротой, равной скорости самого света? Тогда световая волна по отношению к такому приемнику перестанет быть бегущей в пространстве волной, а словно бы застынет на месте, как засты­вают фигуры 'на экране, когда испортится киноаппа­рат.

Ничего подобного никогда не наблюдалось в при­роде и не может наблюдаться с точки зрения теорий. Это значило, что в цепь рассуждений вкралась какая-то ошибка. Но какая? Он раздумывал над этим.

Отец встретил его на вокзале. Он сказал отцу, что намерен отказаться от германского подданства я ре­шил также покинуть еврейскую религиозную общину. Он не намерен исповедовать никакой религии...

— Я не препятствую,—сказал отец.—Тебе шест­надцать лет. Теперь я скажу тебе то, что не знает еще твоя мать: я разорен. Промышленный подъем, о котором мне писали отсюда, оказался химерой. За­крываются мастерские, фабрики, лавки. Теперь это называется «спад». Изучали ли у вас в гимназии, почему происходят эти подъемы и спады? Не изуча­ли? Я не смогу поддерживать тебя долго,—продол­жал отец. — Скорее приобретай специальность. Как

II

ты догадываешься csm, астрономы и скрипачи н'е так-то уж до зарезу нужны в наше время! Инженеры с хорошим дипломом и учителя нужнее...

Осенью девяносто пятого года он подал свои бу­маги в цюрихскую «Тэхнише Хохшулэ», называвшую­ся кратко: «Политехникум».

Это был известный рассадник научных знаний в Центральной Европе. Нейтральная Швейцария при­тягивала учащихся-иностранцев. Преследуемые реак­цией революционные эмигранты, социал-демократы из Германии и Австрии — разноязычный студенческий интернационал — заполняли аудитории и коридоры. В шестидесятых годах в Цюрихском университете— по соседству с политехникумом — училось немало русских. В девяностых слушала лекции Рова Люксем­бург. Ления, посещавший ®ое библиотеки Цюриха, за­хаживал сюда не раз...

Возможно, что, переступая через этот порог, сем­надцатилетний Эйнштейн питал сначала некоторые иллюзии по поводу того, что ожидает его на камени­стом пути в науку. Иллюзии рассеялись очень скоро, и, вспоминая об этом в старости, он не нашел для себя слов они схождения:

«Я был своевольным, хотя и ничем не выделяю­щимся молодым человеком, самоучкой, набравшимся (с большими пробелами) 'некоторых специальных по­знаний... С жаждой более глубоких знаний, но с не достаточными способностями к усвоению, и к тому же обладая неважной памятью, приступал я к нелег­кому для м'аня делу учения. С чувством явной неуве­ренности в своих силах я ш&л на приемные испы­тания...»

Экзамен по математике прошел не вполне обычно. Решение геометрической задачи (Эйнштейн применил способ, программой отнюдь не предусмотренный) вы­звало смятение. Обнаружилось, что экзаменующийся знаком с основами высшего анализа, с аналитической геометрией, — знания, приобретенные самоучкой, впе-

12

ремежку с игрой на скрипке в мюнхенские гимнази­ческие годы. «В возрасте двенадцати-шестнадцати лет,—припомнил он в старости,—на мое счастье, мне попадались книги, в которых обращалось не так уж много внимания на строгость доказательств, но зато хорошо выделялась главная мысль. Это было поистине увлекательно... Были взлеты, не уступавшие по силе впечатления чуду элементарной геометрии — понятие дифференциала и интеграла, идея аналити­ческой геометрии, бесконечные ряды...»

И вот профессора, восхищенно крякая, повстава­ли со своих мест, чтобы посмотреть на диковинку, и сам директор, проходя мимо, воззрился с любопыт­ством на экзаменующегося. Тот стоял около доски, морща нос и откровенно потешаясь над экзаменато­рами. По французскому языку и ботанике, впрочем, он провалился блистательно. Теперь уже директор, пряча улыбку, смотрел на его опрокинутое лицо.

— У вас не все потеряно, молодой человек. Вы провалились на экзамене? То же самое, как известно, случилось с Джузеппе Верди, не выдержавшим испы­таний в Миланской консерватории, и с Чарлзом Дар-вином. Его отчислили за «неспособность» из универ­ситета в Эдинбурге!.. У вас нет аттестата зрелости, говорите вы. Что ж, поступайте в последний класс любой швейцарской кантональной школы, и через год мы примем вас без экзамена...

Через год, принеся аттестат школы кантона Аарау, он занял свое место за партой политехникума. Он поступил на учительский факультет, выпускавший преподавателей математики и физики. Нередко в аудиторию—это произошло уже на втором кур­се—заходил из соседнего университета растрепанный молодой человек самоуверенного вида. Он тоже изу­чал физику, и его звали Адлер — Фриц Адлер из Вены (в газетах повторялось имя его отца, председателя социал-демократической фракции австрийского рейхс­рата). Неподалеку от Альберта сидела Милева Ма-рич, сербка, на четыре года старше его по возрасту, некрасивая девушка с абсолютно серьезным выраже­нием лица.

13

Жизнь шла двумя потоками.

В одном русле были занятия по официальной про­грамме, участие в обязательных лабораториях, пере­ход с курса на курс, наконец диплом, о котором так беспокоился Германн Эйнштейн-старший. Все шло своим чередом. Он станет гражданином Швейцарской республики. Он выполнит для этого все формально­сти, в том числе и такую нелегкую, как взнос тысячи франков в казначейство страны.

Он поделился своими планами с Милевой Марич. Девушка с абсолютно серьезным выражением лица одобрила этот проект.

Летом 1900 года, в последний год века, привлекая по-прежнему любопытство профессоров своими мате­матическими познаниями, оя получил, наконец, долго­жданный диплом. Через год он поздравил себя с швей­царским гражданством. Чтобы скопить тысячу фран­ков, понадобилось откладывать каждый месяц боль­шую часть из ста франков, что посылались ему родными из Италии. Он овел свои жизненные потреб­ности до скромнейшего уровня — отказывал себе в пище и одежде, — но главные невзгоды, как скоро стало ясно, были впереди. О помощи родных больше не могло быть и речи, да он и не допустил бы этой помощи. Надо было становиться на собственные но­ги. Диплом и документы гражданина города Цюриха давали право, во всяком случае, на должность гим­назического учителя. Он мог рассчитывать, нако­нец, на оставление при политехникуме для подготов­ки к профессуре.

Ему не удалось ни то, ни другое.

Ни один из ученых мужей, наперебой хваливших его способности, не взял его к себе в ассистенты. По­чему? Биографы продолжают спорить, блуждая во­круг этого вопроса. Среди причин упоминается его иностранное, в частности еврейское, происхождение, говорится об «оригинальности манер», вплоть до не­которой художественной, так сказать, небрежности •в костюме. Намекается на «'независимость и резкость

суждений», мешавшую ему выслушивать произноси­мые при нем банальности без того, чтобы не расхо­хотаться искренне, невзирая на титул и чин собесед­ника. Сам Эйнштейн, вспоминая молодость, подчер­кивал эту последнюю причину: «Я был третируем моими профессорами, которые не любили меня из-за моей независимости и закрыли мне путь в науку...»

Остается фактом, что Альберт Эйнштейн, несмотря на вое свои усилия, не мог найти себе постоянную работу в течение почти двух лет с момента окончания политехникума. Двери школ, в которые он стучался, оставались запертыми. В одних местах ему говорили, что нет вакансий. В других — что предпочтение дает­ся лицам 3'р'ело'го возраста и опыта. Временно, на несколько 'месяцев, ему удалось устроиться — он за­нял должность отбывавшего военный сбор препода­вателя—в техникуме городка Винтертура. Чиновник, занесший имя Эйнштейна в списки жителей города, поморщился, когда в графе «религиозная принадлеж­ность» 'пришлось вписать: «никакой религии». Он не­долго обременял, впрочем, Вннтертур своим присут­ствием. Работа кончилась. Потом опять наступила неизвестность. «Год был труден, — вспоминал Эйн­штейн.—Нужда была так остра, что я не мог раз­мышлять ни над одной абстрактной проблемой в те­чение целого года». Он голодал. Именно в это время он получил болезнь печени, от которой не мог изба­виться всю жизнь. Он не терял, впрочем, присутствия духа и юмора и в письме из Милана, куда выезжал в тщетных поисках работы, написал—в апреле 1901 года—своему однокашнику в Цюрих:

«Господь бог сотворил осла и дал ему толстую шкуру. Это выгодно отличает положение осла от моего собственного... В области науки после долгого пере­рыва у меня бродят в голове две превосходные идеи... Если бы ты знал, какое волнующее чувство возникает от сознания скрытого единства сложных групп явле­ний, представляющихся прямому чувственному на­блюдению как нечто совершенно разрозненное!..»

И в другом письме:

«Я открыл формулу житейской мудрости. Она вы-

15

ражается уравнением Х == А + В -)- С, где Х == успех в жизни, А=труд, В==отдых и С==держать язык за зубами!»

Он подписал это письмо: «Твой старый друг и неудачник Альберт Эйнштейн». Объявление в газетах приглашало репетитора в частный пансион в Шаф-гаузене. Он бросился туда. Питомцев пансиона, сы­новей богатых родителей, обучал целый штат нанятых учителей. Эйнштейн был принят, и на его долю до­сталась математика. Вспомнив дни детства, он при­нялся добросовестно передавать своим ученикам азы веселой науки. Он старался и впрямь сделать ее ве­селой, он излагал ее основы, как занимательный и вдохновенный подвиг человеческого ума. Проходив­шие мимо математического класса с недоумением прислушивались к доносившимся оттуда взрывам ра­достного мальчишеского смеха: икс был пойман, и можно было переходить к следующему уравнению!

Педагоги были шокированы. К тому же герр Аль­берт Эйнштейн упорно не надевал обязательного во­ротничка, а если надевал, то без отогнутых вправо и влево треугольных кончиков. Без объяснения причин ему был выдан расчет. Это случилось зимой 1901 го­да. Линия его жизни явно колебалась неустойчи­выми и малообнадеживающими зигзагами.

Но, скрытый пока от всех, прокладывал себе до­рогу другой, сильный и глубокий поток.

Студенческие'годы были не только годами лекций, экзаменов, зачетов. Прочитанные когда-то в юности бюхнеровские «Крафт унд Штофф» не были забыты. Эта книга была первой ступенькой, встав на которую можно было сделать следующий шаг.

Картина мира, намеченная рукой популяризатора и философа-механиста, выглядела, что и говорить, до смешного примитивно и явно не отвечала новым фак­там науки.

Но было в ней, в этой картине, и нечто такое, чего нельзя было позабыть,—порыв бесстрашной мысли

16

сквозь оболочку явлений, попытка постичь разумом глубинную сущность мира, стремление, может быть, к недостижимой, последней реальности.

Не приспело л'и время сделать в этом направлении новый шаг?

И он составил себе еще на первом курсе список книг и расписание домашнего чтения на месяц, на семестр и на год вперед. В списке философов значи­лись в исторической последовательности Платон и Аристотель, Бэкон, Юм, Декарт, Спиноза. Кант стоял последним в этом перечне. Затем пришел черед вели­ких физиков, классиков теоретического естествозна­ния: Ньютон, Лаплас, Максвелл, Кирхгофф, Герц... Чтение длилось долго и упорно. Скоро он научился — это он вспоминает в своих биографических замет­ках—«выискивать в прочитанном то, что может по­вести в глубину, и отбрасывать все остальное: то, что перегружает ум и отвлекает от существенного». Существенное—это природа, ее законы, ее осязае­мая, зримая, живая действительность. Бесплодно то умозрение, которое отрывается от связи с этой действительностью. Нет, он не намерен погрузиться в чистое умозрение. Нет и нет. Время, остававшееся от чтения, и даже большую часть времени, он прово­дил в лабораториях; он жадно следил за всем тем удивительным, что происходило в поле зрения спек­троскопов, в разрядных трубках с выкачанным воз­духом, в приборах и колбах химического кабинета. Все это лишь отчасти имело отношение к официаль­ной учебной программе, а порой не относилось к ней вовсе. Разумеется также, что это не способствовало академическим успехам. «Я вскоре обнаружил, что должен удовольствоваться ролью посредственного студента. Чтобы стать хорошим студентом, надо бы­ло обладать способностью к концентрации всех сил на выполнении учебных заданий и любовью к поряд­ку, который необходим для тщательного записывания лекций и их последующей проработки. Эти черты характера, как я с прискорбием убедился, были мне внутренне не присущи! И так получилось, что я при­мирился постепенно с угрызениями совести и устроил-


2 В. Львов


17





B^teOTMs Щ J7

С т а ^ •• • • •„'. я :.' • о р а л р н в

ся с учением, как это подсказывали м»е мои интел­лектуальные интересы...» Лекции он не очень-то жаловал своими посещениями, и хвалиться здесь бы­ло нечем, так как среди профессоров, кроме педантов и чиновников от науки, было несколько действительно замечательных личностей. Например, математик Гер-манн Минковокий. О, если бы можно было предвидеть, какую роль будет суждено сыграть трудам этого че­ловека в его, эйнштейновской, дальнейшей научной жизни! Но он не подозревал тогда об этом и н'е по­сещал лекций Минковского, о чем горько сожалел впоследствии. Что же касается обязательных учеб­ных курсов и экзаменов, то, как это порой случается, «был друг, аккуратно посещавший все лекции и доб­росовестно обрабатывавший их содержание...» Этим другом была н'е Милева Мар-ич. Милева, с которой он пытался делиться прочитан­ным, нахмуренно слушала его пространные объясне­ния. «Вам не следует уделять столько временя этим вещам, Альберт. Вам нужен диплом. Вы не успеете сдать профессору Гурвицу функции комплексного пе­ременного...»

Функции комплексного переменного! Нет, она мо­жет быть спокойна, он успеет сдать эти функции. Но знает ли Милева, к какому новому и бесповоротному выводу пришел он теперь. Он скажет ей об этой, о са­мом сокровенном, что решило его жизнь. Он обладает способностями к математике, этого нельзя отрицать. Но он не посвятит свою жизнь математике! Он не бу­дет изучать математику ради нее самой, он лишь использует ее как инструмент для другой, великой цели. Цель — познание реальности, поанание субстан­ции такой, какова она есть. Этим занимается теоре­тическая физика. Если б Спиноза был жив сегодня, он занимался бы теоретической физикой. Читала ли Милева Марич Спинозу? Не читала? Ну так пусть она знает, что это величайший из всех философов! Известно ли ей, что «Этика», и «Богословоко-полити-ческий трактат», и «Трактат об уме» построены по образцам геометрии: теоремы, леммы, королларии... Но Спиноза не был геометром, нет! Геометрический

18

метод был для него лишь орудием познания. Мате­матическая связь и порядок идей были для него от­ражением связи и порядка вещей. Он, Альберт Эйн­штейн, пойдет по стопам Спинозы, да, он приложит геометрию, приложит математический анализ для по­стижения физического мира. Как он относится к Кан­ту? Там много замечательного, но априорное мышле­ние, но «вещь в себе» — это не то! Он робеет, ваш Кант, он н'е хочет понять, что нет предела для могу­щества разума, что разум имеет дело не с самим собой, а с реальностью, да, да, с реальностью, кото­рая познается до самых последних глубин...

Так или примерно так говорил Альберт Эйнштейн Милеве Марич. Это было в третье или в четвертое полугодие их пребывания в политехникуме. Милева Марич не интересовалась философскими вопросами. Она поняла из этого разговора только одно: он хочет посвятить себя теоретической физике. Он не соби­рается избрать своей профессией ни учительское кресло, ни даже математические формулы. Его пред­метом, видите ль, является субстанция (он начи­тался, к сожалению, Спинозы), и он намерен зани­маться этим к ущербу для своих житейских дел.

Что дела эти идут все хуже и хуже, Милева виде­ла с сокрушением и с некоторым отчасти даже тай­ным удовлетворением. Он не послушался ее советов. Сколько еще 'времени будет он без работы? Не далее как вчера он сказал ей, что если положение не изме­нится, ему не останется ничего другого, как ходить по дворам со скрипкой, чтобы заработать несколько сантимов на жизнь. На всех городских заборах красуется объявление, в котором говорится, что «Альберт Эйнштейн, окончивший политехникум, дает уроки физики всем желающим по 3 франка за час». На объявление откликнулся только один «желаю­щий», некто Морис Соловин, румын по националь­ности, молодой человек, приехавший в Швейцарию изучать науки и искусства. И что же! Вместо того чтобы заниматься физикой, учитель и ученик прово­дят бесконечные часы—о трех франках больше нет и речи—в спорах на фил'ософ'ские и теоретические

19

темы. Заглянув однажды в мансарду, где обитал Альберт, Милева едва не задохнулась и отпрянула в страхе—.все было полно дымом, настолько густым, что в первое мгновение ей показалось, что в комнате пожар. Эйнштейн и Соловин сидели друг против друга — хозяин на полу, на продранной диванной по­душке, гость на колченогом стуле. Они обменивались табачными залпами из трубок и обсуждали содержа­ние «Грамматики науки» Пирсона. Желая задобрить Милеву, Альберт показал полученный из Берлина типографский оттиск, на котором значилась его, эйн­штейновская, подпись. Час от часу не легче! Он на­печатал в научном журнале какую-то статейку. Когда уопел он это сделать? Статья вышла в свет в самые трудные для него месяцы безработицы и нужды— летом 1901 года. Статью опубликовали берлинские «Анналы физики», и название ее — «Следствия теории капиллярности» — говорило о чем-то весьма далеком от деловых житейских надобностей... Мало того, в ней трактовалось об атомах и о силах притяже­ния между атомами в жидкостях как о чем-то суще­ствующем и реальном. Пустая фантазия, конечно, как полагала Милева Марич и как считал также пре­успевающий г-н Адлер-младший (к мнению последне­го Мнлава особенно прислушивалась).

Еще прискорбнее было то, что ее непрактичный товарищ, вместо то'го чтобы заняться делом, продол­жал размышлять над какими-то сочинениями подоб­ного же рода. Он говорил, что закончит их обязатель­но, лишь бы ему дали место с маленьким, но постоян­ным жалованьем.

В один из весенних вечеров 1902 года он пришел к н'ей и сказал, что получил, наконец, такое место.

Приятель директора федерального ведомства па­тентов (Patentamt) в Берне, ссылаясь на своего сына, математика Марселя Гроссмана, рассказал директо­ру, что питомец цюрихского политехникума, некто Альберт Эйнштейн, материально нуждается и ищет

20

службу. Сын—это был как раз тот прилежный друг, тетрадками которого Альберт пользовался при сдаче экзаменов, — подтвердил эти сведения.

— Он был моим товарищем по выпуску. Бурш] отличается некоторыми странностями, играет, в част­ности, по ночам на скрипке, что вряд ли способно улучшить жизнь соседей по кварталу... Математиче­ские способности его поразительны. Тем более стран­но, что он не намерен тратить время на математику, как сообщила мне его 'невеста...

— У него есть невеста?

— Да, хорватка, или сербка, или что-то в этом роде...

— Чем же он собирается заняться?

— Физикой.

— Он сообразителен?

— Я бы сказал, что он из того теста, из которого делаются гении.

— Зови его ко мне.

С конца июня 1902 года Альберт Эйнштейн был зачислен на должность референта бюро — он имено­вался также «экспертом 3-го класса» — с годовым жа­лованьем в 3 500 франков. Вскоре после этого он от­праздновал свой брак с Милевой Марич. Работа референта состояла во внимательном изучении заявок на изобретения и в составлении краткого резюме с'за­ключением об их пригодности.

Он поселился со своей женой в мансардном эта же на одной из узких уличек Берна — Крамгаосе, 49,— з доме бакалейщика, который называл его «repp про­фессор».

— Не называйте меня профессором,—сказал ему Эйнштейн. — Я отнюдь не профессор. К тому же я слишком беден, чтобы походить на профессора...

— О-о! — ответил бакалейщик.—Для профессора у вас как раз не хватает двух пуговиц в нижней ча­сти жилета!..

1 Шутливое прозвище студентов.

21

Марсель Гроссман встретил его на улице в яйваре 1905 года. Гроссман увидел его издали и наблюдал за ним несколько минут. Альберт Эйнштейн катил детскую колясочку, в которой опало дитя. Внезапно он останавливался в самом неподходящем, с точки зрения уличного движения, месте и, достав листок бумаги и карандаш, торчавшие из кармана пиджака, торопливо делал пометки. Шествие возобновлялось, чтобы прерваться на hobo'm месте...

— Альберт Эйнштейн-младший?—сказал Гросс­ман, показывая на ребенка.

— Ганс-Альберт Эйнштейн. Восемь месяцев и три дня.

— Я читал ряд твоих статей в «Анналах», напеча­танных сравнительно давно. С тех пор не было ни­чего?

— Пока ничего.

— Почему? Тебе мешают твои служебные заня­тия?

— Нисколько. Это даже интересно, это помогает тренировать ум. Там бывают занятные идеи. Но чаще всего, к сожалению, перпетуум-мобиле...

— Ты пополняешь свои знания по математике?

— О, нет! Природа, кажется, устроена гораздо проще, чем мы с тобой думаем, Гроссман. Для нее достаточно с лихвой той математики, которой нас учи­ли в политехникуме...

И внезапно:

— Что ты думаешь об эфире?

— К сожалению, ничего.

— Составил ли ты мнение по поводу опыта Май-кельсона?

— Увы, нет.

— Я думаю об этом неотступно вот уже четыре года.

«Он поклонился,—вспоминал Гроссман,—и про­должал свой путь, даже не протянув мне руки...»

^ ГЛАВА ВТОРАЯ

ЗАГАДКА ЭФИРА



н думал неотступно об эфире и о многих дру-у^ гих важных для него вещах. г^ Шел 1905, знаменательный в истории фи­зики год. Столетие, оставшееся позади, было столети­ем механики, эрой металла, машин и механической картины мира.

Классическая механика — великолепное творение Галилея, Ньютона, Лагранжа — шла от успеха к успе­ху. Ее расчетами пользовались инженеры и строи­тели, физики и астрономы. Ей повиновалось движе­ние пылинок и звезд. Кто мог бы усомниться в ее неограниченной и абсолютной власти?

Это сомнение закралось еще на заре механиче­ского века.

Картина мира классической механики образует­ся, как известно, из двух основных слагаемых: «пус­того» (от материи) пространства и перемещающихся в нем прерывных материальных тел.

Математические расчеты, производимые в рамках этой картины, могли быть вполне практически удоб­ными, но с теоретико-познавательной точки зрения в картине обнаруживались немедленно зияющие про­белы.

Перенесемся на минуту к тем спорам, которые вел в начале XVII века Галилео Галилей.

Ученые мужи, представители средкевековой схола-

23

стики, оспаривавшие систему мира Коперника, ссы­лались на то, что если б Земля двигалась, это не­медленно сказалось бы на полете птиц, течении обла­ков, на поведении всех тел, связанных с земной по­верхностью. Такого влияния нет, и это-де опровер­гает учение Коперника. Галилей отвечал, что в трюме равномерно и прямолинейно плывущего корабля ба­бочка летает совершенно так же, как и на суше. Пассажиры, играющие в мяч на палубе, не замечают, чтобы мяч вел себя иначе, чем это происходит на бе­регу. Так же точно обстоит дело и при движении Земли. Правда, путь ее вокруг Солнца (и собственной оси) пролегает по кривой, но если брать небольшой отрезок времени, то практически поступательное дви­жение Земли не будет заметно отличаться от равно­мерного и прямолинейного. И так вот получается, что хотя почва под нашими ногами несется в десятки раз быстрее артиллерийского снаряда, люди не ощущают этого перемещения!

Это было важное открытие — факт независимо­сти законов природы, законов механики от состояния движения ' той «площадки», на которой разыгрывают­ся механические события.. И в полном соответствии с этим фактом уравнения механики Галилея — Нью­тона действительно не меняют своей формы оттого, что к скорости изучаемых тел добавляется постоянная скорость «площадки». О какой скорости идет тут речь? Разумеется, о скорости перемещения «площад­ки» относительно какого-то другого материаль­ного объекта. Земля перемещается относительно Солнца, Солнце вместе с Землей и другими планета­ми несется — об этом догадывался уже Галилей — относительно звезд Млечного Пути (Галактики). Вся Галактическая звездная система, включая Солнце, как мы знаем теперь, мчится относительно других звездных роев, и те, вместе взятые, перемещаются по отношению к соседним скоплениям. Так без конца... Движение же, взятое «само по себе» (то есть безотно-

' Речь идет по-прежнему о равномерном и прямолинейном перемещении.

24

сительно к материи), скорость «сама по себе» есть бессмыслица, как бессмысленны и абсолютная непо­движность, абсолютный покой. Реально присутствуют лишь относительный покой и относительное движение. Именно об этом говорили факты механики. И это же самое подсказывает тот философский метод, что является высшим обобщением всех фактов реального мира, — метод всеобщего изменения и развития, метод материалистической диалектики природы. «Все изме­няется, все движется», — утверждает этот метод. Это должно касаться и простейшей формы движения — равномерного поступательного перемещения.

Подчеркнув правильно относительность движения и покоя, классическая механика вскрыла вместе с тем и нечто большее.

Относительность перемещения тел влечет за собой, очевидно, и равноценность (в механическом смысле) всех равномерно и прямолинейно перемещающихся «площадок» в природе. Это значило, что нельзя при­писать любой из «площадок» какую-то особенную, ей одной принадлежащую, «абсолютную» скорость. На­против, всем площадкам в равной мере соответ­ствует бесконечный набор скоростей' (в зависимости от того, к какому из бесконечного числа внешних объ­ектов соотносится перемещение). Нельзя, в частности, выделить из многообразия материальных тел некий «привилегированный» объект, приписав ему состоя­ние абсолютного покоя...

Как раз этим и объяснялась—в рамках класси­ческой механики—независимость законов природы от состояния движения материи. Законы природы возникали перед взором исследователя как нечто устойчивое и твердое в пестром хаосе относительных скоростей, как нечто господствующее над этим хао­сом, цементирующее его в объективно-реальном един­стве.

Относительность движения тел не исключает в итоге, а, наоборот, предполагает абсолютный,

' Классическая механика не устанавливала верхнего преде-. ла — «потолка» — для скоростей, возможных в природе, '-•''

25

безотносительный характер законов механического движения.

Это и понятно.

Сущность диалектического метода познания при­роды состоит в раскрытии абсолютного содержания внутри любого относительного явления. Диалектика не противопоставляет относительное и абсолютное, не отрывает их друг от друга. Наоборот, она рас­сматривает всякое относительное как момент, как грань абсолютного.

Возьмем простейший пример — два человека идут навстречу друг другу на улице. Перемещение каждо­го из пешеходов есть факт относительный. Можно считать, что один пешеход покоится, а второй дви­жется по отношению к первому или наоборот. Это зависит от «точки зрения». Но тот факт, что оба пе­шехода сближаются между собой (то есть, что расстояние между ними с течением времени умень­шается), этот факт уже не зависит от точки зрения. Этот факт остается в силе при любых обстоятельст­вах.

В относительном заключено абсолютное.

Достаточно ясное и четкое понимание этих веду­щих идей — впоследствии они получили назва­ние «принципа относительности классической механики»' — восходит еще к трудам великого Галилея.

Напрашивалась мысль о том, что этот принцип, помимо частного своего применения к области меха­ники, выражает и более общее положение, верное для всех явлений природы.

Но вот, приблизившись в этом пункте к стихийно

' Название это, как не раз уже отмечалось историками науки, не вполне удачно именно потому, что подчеркивает лишь одну сторону дела — относительность движения и покоя в при­роде. Не менее, если не более важна тут и другая, отмеченная выше сторона: независимость законов природы от состояния от­носительного перемещения. Принцип относительности, таким образом, нерасторжимо включает в себя элемент абсолют­ности в отражении человеком объективно-реального мате­риального мира. _ .

26

диалектическому подходу к реальному миру, механи­ка Ньютона попадала немедленно в противоречие са­ма с собой.

Ибо если ограничиваться изображением мира из «пустоты» и перемещающихся в ней тел, тогда пустое пространство тотчас может быть возведено в ранг привилегированной механической «площадки». Не­важно при этом, что пространство, о котором идет речь, лишено, так сказать, материального каркаса (некоторые старались представить его себе, как бес­конечную «комнату без стен, потолка и пола»!). Му­дрено также вообразить это пространство движущимся. Но достаточно того, что его можно было пытаться изобразить «абсолютно покоящимся» и относить к не­му движения реальных тел. Все тела оказывались тогда наделенными абсолютными скоростями переме­щения «относительно пустого пространства». На долю означенного «пространства» выпадала, кроме того, нелегкая нагрузка—как-то оправдать и объяснить факт движения тел по инерции, то общеизвестное правило (так называемый «первый закон Ньютона»), с изложения которого обычно начинают изучение ме­ханики. Всякое материальное тело, гласит этот закон, будучи предоставлено самому себе, сохраняет неопре­деленно долгое время состояние покоя или равномер­но-прямолинейного движения. Но почему? Что имен­но заставляет предметы двигаться по инерции? Вра­зумительного ответа на этот вопрос не было, и может быть именно поэтому картина мира древних вооб­ще не знала ничего о «движении по инерции». Физика Аристотеля и его последователей, вопреки опытным фактам, отрицала такое движение. Сам Ньютон в конце концов отнес первоисточник инер-циальных движений за счет все того же многотерпе­ливого «абсолютного пространства». Что получалось отсюда? Прежде всего вторжение в науку элементов, враждебных науке, элементов религии и мистики. Это положение вещей выпукло изложено реакционным, но хорошо знающим факты английским историком науки Бэртом (в книге «Метафизические корни новей­шей физики»). ....

S7

«Ньютон, — пишет Бэрт, — понимал, что идея о движении планет относительно абсолютного прост­ранства не имеет физического смысла, и дополнил поэтому свое физическое учение некоторыми теологи­ческими положениями... Бог (согласно Ньютону) есть первоисточник движения. Истинное или абсолютное движение происходит в конечном итоге за счет затра­ты божественной энергии. Движение поэтому следует считать абсолютным в той мере, в какой оно проис­ходит за счет бога...»

Как видим, физика уходит здесь и впрямь в глу­бокую трясину метафизики!

И одновременно с контрабандным проникновением в физику абсолютных движений и скоростей оказы­вается полностью невозможным удержать и тот прин­цип независимости законов механики от состояния движения («принцип относительности»), который, как мы видели, был выдвинут самой классической меха­никой и опирался на гранитный фундамент фактов...

Этот провал был не единственным.

Картина мира, составленного из «пустоты» и ма­териальных тел, влекла за собой еще нечто, столь же неправомерное и уродливое — идею взаимодействия тел на расстоянии, через пустоту.

Солнце, для примера, «притягивает» к себе Зем­лю, хотя оба небесных объекта разделены промежут­ком в 150 миллионов километров. Но как может тело действовать там, где оно не находится? В машинах или в станках, правда, зубчатые колеса и валы за­цепляются, трутся друг о друга — пустот в машинах нет. Но если учесть, что и колеса, и валы, и вся ма­шина в целом состоят из частиц — из мельчайших атомов, разделенных хоть малыми, но «пустыми» про­межутками, — если вспомнить это, окажется, что мы остаемся на прежнем месте...

Чтобы исправить это положение — на словах по крайней мере—ньютоновская физика ввела понятие «силы». Роль передатчика действия между Землей и

28

Солнцем была возложена на «силу тяготения», по­средником межатомных влияний сделалась «сила мо-• пекулярного сцепления», и так далее. Неполноцен­ность такой словесной подстановки хорошо понимал и сам Ньютон. С предельной ясностью охарактеризо­вал это положение вещей Энгельс: «Мы ищем... при­бежище в слове «сила» не потому, что мы вполне познали закон, но именно потому, что мы его не поз­нали... Прибегая к понятию силы, мы этим выража­ем не наше знание, а недостаточность нашего знания о природе закона и о способе его действия...» И даль­ше: «Ни один порядочный физик не станет называть электричество, магнетизм, теплоту просто силами... Сказать: теплота обладает силой расширять тела— это простая тавтология,.. избавляющая от необходи­мости всякого дальнейшего изучения явлений тепло­ты... И уж лучше сказать, что магнит (как выра­жается Фалес) имеет душу, чем говорить, что он име­ет силу притягивать...»'

Все это, отмечал Энгельс, не исключает, конечно, возможности пользоваться в физике величинами «си­лы» как удобным математическим приемом вычисле­ния, как средством расчетного аппарата науки.

Размышляя над слабыми сторонами учения о «си­ле» и о «действии на расстоянии», Рене Декарт в се­редине XVII века предложил возобновить древнюю идею о непрерывной материальной среде, запол­няющей всю вселенную. Вихри и воронки, невидимо клубящиеся в такой среде—эфире, могли бы, думал Декарт, передавать «действие» от одного тела к дру­гому.

Этой идее, при всей ее гениальной смелости, не хватало убедительной связи с опытом. К тому же— и это главное — вихри и воронки в эфире возможны лишь при условии, что сам эфир устроен наподобие жидкости или газа — из частиц, разделенных пусто­тами. Изгнанное через дверь «действие на расстоя­нии» все равно возвращалось через окно!





оставить комментарий
страница1/23
Дата25.09.2011
Размер4,03 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы:   1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   23
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Документы

наверх