Д. Н. Замятин icon

Д. Н. Замятин


Смотрите также:
Д. Н. Замятин Полис, 2001, 6, 8...
Евгений Замятин и «Серапионовы братья»: из истории литературной учёбы 1920-х гг...
Юрий анненков. Евгений замятин из книги воспоминаний "дневник моих встреч. Цикл трагедий"...
Библиотека Экологического музея Гимназии №1 предлагает для чтения...
Фамилия, имя, отчество Замятин Сергей Владимирович...
Учебное пособие Рекомендовано Учебно-методическим объединением по образованию в области водного...
Статья имеет обзорный характер. Результаты излагаются в хронологическом порядке...
Т. В. Иванова (Петрозаводск)...
Отчет о работе Мариинско-Посадской центральной районной библиотеки за 1 квартал 2009 года...
Замятин
Ii. Сопоставление детской и «взрослой» прозы великих западноевропейских и американских...
Д. Н. Замятин политико-географические образы российского пространства...



Д.Н. ЗАМЯТИН

ОБРАЗЫ ПУТЕШЕСТВИЙ КАК СОЦИАЛЬНОЕ ОСВОЕНИЕ ПРОСТРАНСТВА



ЗАМЯТИН Дмитрий Николаевич – докторант Института географии РАН


Современная социология, помимо "социологии путешествий" [1], отводит много места пространственному аспекту своих построений. Мобильность, топология, "габитус", пространственно-временной континуум, коммуникации и другие категории этого смыслового ряда постоянно фигурируют в теоретических концепциях социологов и в практике прикладных исследований, как и в антропологии, культурологии, кросс-культурных исследованиях и т.д. Многие аспекты, однако, современного социального знания об освоении – физическом и умственном - человеком пространства (в прошлом, и, что важнее, настоящем и будущем) несут в себе географическую специфику, которая и стала предметом моей статьи.

Географическое пространство – это результат процесса осмысления (по своей сути социального) земного пространства, выделения и формирования наиболее важных образов, стереотипов восприятия пространства. Путешествия расширяют сознание, обостряют чувства. Энергетика эмоций в ходе путешествия заводит моторы возможного восприятия. В ходе путешествия человек видит и чувствует по-другому, "расширяя" пространство. Это емкие, зыбкие и изменяющиеся образы [2], что видно на примере образов пространства в средневековой Европе [3.] Средневековые авторы, "завязанные" на христианские, библейские представления, исходили из космографии христианства с ее пристрастием к умозрительным концепциям и положениям. Фактография античных историко-географических сочинений "подгонялась" под логику этих представлений. Образы пространства включали античные подробности о людях с песьими головами, о невыносимой жаре на экваторе; неизвестные народы окраин Европы получали названия древних племен, обитавших там. Боэций, Исидор Севильский, Альфред Великий, Фома Аквинский заботятся о том, чтобы встроить античный "географический салат" в картину мира христианина. Эта картина европоцентрична, она явно ýже ойкумены античности. Чем дальше от освоенных в средние века земель, тем больше представления европейца тех времен напоминают античные образы в христианской "упаковке" - аналог книги А.И. Плигузова, разобравшего представления русских о Сибири конца XV в. [4].

Представления в средние века не просто география, а мировоззрение, структура пространства – идеология, образ времени и мироустройства. Эта структура была локусной, точечной. Путешественники как бы проглатывали расстояния, описывая лишь остановки [3, с.12,14]. Ориентация в пространстве затруднена и часто (пример - древняя Исландия) опирается не на стороны света, а на административное деление страны, откуда движется путешественник [3, с. 196-197]. Топонимы подвижны и неустойчивы. Карта пространства позволяет различить лишь контуры малоизвестных и незнакомых ландшафтов.

В целом, процесс формирования социального пространства основан на создании пространственности [5] и опространствлении [6]. Создание пространственности связано с изменением принципов характера человеческого восприятия. Каналы восприятия нацеливаются на фиксацию объемов, расстояний и дистанций до объектов и событий; отношение к ним формируется дистанцией наблюдения. Изменение дистанции меняет характеристику события и даже событие. Событийность понимается как развитие пространства, как пространственность сама по себе. Пространство со-чувствует бытию, бытие чувствует себя в пространстве и пространством [7].

Опространствление – выработка позиции, позиционирование по отношению к пространству. Земное пространство становится феноменом. Результат опространствления – феноменология пространства. Опространствление вырабатывает приемы наблюдения, позиции взгляда, способы оконтуривания объекта, превращающие пространство в феномен. События, жизнь понимаются как выстраивание пространственных контекстов, рождение и взаимодействие уникальных пространств. Таких пространств много. Они развиваются, взаимодействуют. Это продукты разных опространствлений, разных уровней понимания пространственности.

Две типологии пространств важны в контексте образно-географического исследования социального значения путешествий. Первая – по характеру динамики пространств. В рамках этой типологии выделю два типа. Первый – пространства динамичные, экстенсивные, расширяющиеся. Для них характерны открытость, агрессивность, экспансивность, постоянно меняющиеся границы. Такие пространства – череда, смена образов. Яркий пример – американский фронтир [8]. Эти пространства случайны, в них можно двигаться в любом направлении. Они изотропны и готовы к любому событию. Второй тип - нединамичные, статичные, равновесные пространства, пространства освоенные, со стабильными образами, содержание их колеблется вокруг точки образного равновесия. В таких пространствах можно двигаться только по определенным направлениям, а любое событие поддается быстрому опространствлению.

Вторая типология пространств основана на различении внешних и внутренних факторов развития пространств. Иначе – это типология по механизму развития пространств. Это механизм позиций наблюдателя, характеризующего пространство – внешней или внутренней [9]. Здесь два типа. Первый тип – пространство, формирующееся внешними факторами. Наблюдатель, создающий восприятием такое пространство, находится снаружи. Внешнее пространство формируется в ходе путешествия, когда наблюдатель меняет позицию, все время внешнюю. По этому типу выстраиваются масштабные и глобальные образы стран [10, с.107-115], континентов. В рамках второго типа наблюдатель занимает внутреннюю позицию, вживаясь в пространство. События привязаны к определенному месту. Их, как правило, не много. Формируются внутренние пространства, - источники локальных образов.

Путешествие отличается интенсивностью движения. Пространство вокруг путешественника фрагментируется им и расщепляется, становясь «паззловым» (англ. puzzle - загадка). «Паззлы» пространства образуют вязкую среду, сквозь которую держится путь. Уплотняемое путешественником пространство сопротивляется. Путешественник видит объемы, «кубы» пространства, раздвигая их своими образными усилиями. Путешествие организует образы пространства. Путешественник движется и в реальном и в образном пространствах. Чем интенсивнее движение, тем взаимосвязаннее эти пространства. Вершина путешествия – тождество реального и образного пространства, рождение образа путешествия. Концепт путешествия – классически географический (и уникальный) образ. В отличие от других образов в нем есть механизмы осмысления пространства, есть свой «двигатель».

Путешествие (как социальная практика) само по себе географический метаобраз. Принципиально важный для понимания особенностей и закономерностей моделирования образов вообще [11], он предполагает исследование образно-географической специфики путешествий как таковых – иногда независимо от первоначальной установки и цели путешествия (туризм, экскурсия, научная экспедиция, торговая поездка и т.д.). В этой связи выделю три аспекта связки «путешествие (концепт путешествия) – образ пространства»: 1) специфика образов путешествий, 2) структуры образов путешествий и 3) трансграничные образы, а также рассмотрю образы путешествий в русской литературе, во многом сформировавшейся как литература путешествий.


^ Специфика образов путешествий

Путешествие способствует созданию целенаправленных географических образов, в структуре которых доля физико- и экономико-географической информации, статистических сведений и т.д. меньше культурных, эмоциональных, психологических элементов и связей, что ведет к «выпуклости», рельефности, усложненной морфологии образа местности, страны, региона, через которые лежит путь. Такая структура образа означает, что большинство путевых записок, описаний, дневников социально значимы не с точки зрения достоверности сообщаемых сведений и фактов (часто низкой), а с точки зрения силы продуцируемого по ходу путешествия образа [12]. Эти образы, обладая большой мощностью и скоростью развития, структурированы, стратифицированы. В них видны, как геологические породы, слои впечатлений и переживаний. Образы путешествий компактны, просты и надежны, тесно связаны со стереотипами – упрощенными представлениями, выверенными временем. Россия – медведи, клюква, снег, сорок сороков. Франция – Париж, мода, Д’ Артаньян, вино. Эти образы связаны с реальностью и реагируют на изменения вовне. Но как связаны образы путешествий с образами территорий, через и/или посредством которых рождается путешествие?

Образ территории – сумма представлений о пространстве со специфическими закономерностями развития. На развитие этого образа влияют факторы внутренние: природа территории, история освоения, социальная структура, отрасли хозяйства, расселение, и внешние: географическое положение, роль в истории страны, история восприятия территории и т.д. Деление факторов относительно: один фактор может рассматриваться как внутренний и как внешний (история освоения).

Рассмотрю особенности формирования образа территории в более широком, чем образы путешествий, социальном и культурном контексте миграций, один из видов которых - путешествие. Миграции - важный путь формирования образа территории. При миграции, как правило, представления о пространстве переносятся на территорию, на которой происходит столкновение и взаимодействие автохтонных и «пришлых» пространственных представлений. В итоге формируется образ территории, включающий эндогенные и экзогенные элементы. Можно говорить о множестве образов территории, в зависимости от того, кто (социальная группа, корпорация, художник, писатель, СМИ) создает и/или является проводником образа территории.

Характер, тип миграции определяет конфигурацию, свойства и структуру образа территории. Миграция писателя, художника на дачу, в деревню может формировать пасторальные образы. При этом сам образ, в зависимости от силы художественного воздействия, может трансформироваться в образ высокого таксономического уровня. Картины Левитана, написанные в Плесе, могут стать образом Средней России, как и Мещора Паустовского. Экономическая миграция на территорию с целью постоянного проживания ведет, как правило, к «размыванию» традиционного, часто архаичного автохтонного образа (культ местного писателя или художника, ученого; сеть краеведческих музеев, призывы к сохранению традиций и исторического прошлого в СМИ) и «космополитизации» образа. Это может быть связано с культурным «снижением» образа (Петербург - «криминальная столица»), с числом его элементов. Образы территории множатся, делаются специфическими, отражая представления о пространстве разных (этнически, социально, культурно, политически «окрашенных») сегментов общества. Свести воедино образы в общий объективный образ территории в данном случае невозможно.

Путешествие играет важную роль в формировании образа территории. Путевые записки, как правило, источник образа территории. Установка путешественника на движение, на восприятие пространства в динамике, необходимость дистанцирования от меняющихся объектов восприятия формируют динамический образ территории со значительным визуальным компонентом. В путевом образе территории велика роль «реактивных» элементов, когда тот или иной ландшафт вызывает у путешественника реакцию, связанную с его базовыми социокультурными представлениями. Классический пример – записки маркиза де Кюстина о России. Путевой образ территории может быть насыщен социокультурными реалиями эпохи; в то же время он может включать память об образах территорий, где родился, жил путешественник, зачастую далеких от района путешествия. По сути дела, это образ-матрешка, аккумулирующий компоненты ряда образов. Образы территории «подвижны». Образ может расширяться, включая реалии соседних территорий и формируя новый, более яркий и мощный образ. Образы территории могут перемещаться со своими носителями, трансформируясь в ходе миграции и влияя на ее траекторию. Украинцы, селясь в конце XIX—начале XX вв. на Дальнем Востоке, стремились осваивать территории, близкие ландшафтно территориям их выселения. Переносились стереотипы пространственного поведения, менявшиеся по мере освоения новой территории.

Итак, специфика образов путешествий – взаимодействие с образами территорий на маршруте путешествия. Рассмотрим структуры этих образов.

^

Структуры образов путешествий


Путешествие чаще всего являет масштабный и структурированный образ. Продуманное, целенаправленно осуществленное путешествие - разветвленная сумма родственных образов. В географических образах путешествий происходят смещения образных слоев, вытеснение старых и появление новых. Часть старых слоев "срезается" новыми, слои выстраиваются лесенкой, повторяя образное восхождение путешественника. Формируется калейдоскоп, целые «карточные колоды» образов. Ни одна карта-отдельный образ не является единственным истинным образом путешествия. Первоначальные морфология и структура образа по ходу путешествия трансформируются. Такой процесс похож на «бриколаж» мифа по К. Леви-Стросу: ни одна версия мифа не является истинной, лишь вместе они образуют полное образное поле мифа [13].

Образы путешествий, отвергая «отработанные» слои, делаются бесконечными, отражаются друг в друге, налагаются друг на друга. Эти образы напоминают бесконечный ряд нацеленных друг на друга зеркал. Пространство в итоге уходит полностью в географию, усваивается ею в виде образов, «рассасывается» без остатка. Такие структуры образов путешествий заставляют подробнее рассмотреть проблему соотнесения процедур наблюдения, онтологического статуса путешественника и путешествий как таковых.

^ Процедуры наблюдения и путешествия: социальные аспекты. Путешествие как акт репрезентации и интерпретации должно рассматриваться в культурно-географическом контексте и прямо зависит от структуры процедур наблюдения. Здесь обращу внимание на упомянутое выше исследование М.Б. Ямпольского «Наблюдатель. Очерки человеческого видения» (М., 2000) – фундаментальное исследование на стыке социо-культурной географии и геокультурологии. Анализируя эволюцию структур человеческого видения, автор затронул ключевые концептуально точки этих областей знания. Исходная энергетика исследования – попытка увидеть геокультурные пространства как автономные потоки образов, связанных с позицией наблюдателя.

Классическое зрение древности бесконечно фиксирует последовательные позиции наблюдения, добиваясь тщательной проработки деталей. Но методологическая надежность этих позиций снижается с возникновением образов, репрезентации и интерпретации которых опирались на возможности быстрого расширения пространства видения. Попытки живописцев XVIII—XIX вв. сохранить в произведениях классические и новые принципы вúдения столкнулись с невозможностью фиксации позиции наблюдателя. Наблюдатель постепенно расставался со своей субъектностью [9, с. 267]; его тело становилось частью репрезентируемых и интерпретируемых образов [9, с. 284]. В сущности, трансформация в том, что наблюдатель перестал себя центрировать. Центр мира (позиция наблюдения) «на глазах» превращался в пустоту [9, с. 230]. Что требовалось для бесконечного расширения глаза человека? Формируемые в процессе видения культурные ландшафты: вулканы, облака, водопады [9, с.101, 67, 188] стали восприниматься как мощные, плотные и интенсивные (самодостаточные) геокультурные образы. Они могли мигрировать, путешествовать в собственных пространствах. Наблюдение водопадов в XIX в. часто воспроизводило сакральную географию Египта. Описание вулканов сопровождалось экспансией световых зрелищ, разрушавших перегородки между внутренними и внешними пространствами и т.п.

Ямпольский показал опыты художников, писателей, философов, критиков, режиссеров, архитекторов в борьбе «за пустоту», их побеги в растворяющее их пространство. Максимальная прозрачность пространства, отождествление пространства с тотальным наблюдением и исчезновение позиции наблюдателя становились каноном нового зрения [9, с. 113]. Среди «героев» такого наблюдения – Ж.-Ж. Руссо и Л. Пиранделло, Р. Руссель и В. Шеербарт, В. Хлебников и Ж. Эпштейн, А. Жарри и А. Бергсон. Происходит распад идеи внутреннего пространства (проекты стеклянного города Шеербарта и Хлебникова [9, с. 152]), образы мира становятся внешними, создавая расширяющуюся сферу [9, с. 242].

Насколько этот геокультурный переход изменил идеологию путешествий, традиционного средства накопления культурных впечатлений и интерпретации образов? Передвижения с высокой скоростью в XIX—XX вв. [9, С. 244] привели к тому, что путешественник (в терминах баллистики) преобразился в физическое тело, окутанное облаком растворяющих его образов. Онтологичность его статуса стала окончательной и бесповоротной, состояния путешествующего воспринимаются теперь как конкретные и бесспорные образно-географические стратегии. Всякий раз, выезжая из определенного места, путешественник движется к нему же (вспомним Венечку Ерофеева), посредством интерпретируемых образов пробиваясь к несуществующему центру, отторгшему периферию.

Что происходит со временем наблюдения? Первоначально художники-пейзажисты пытались вписывать временные трансформации в структуры холста. В его пространстве состояния неба, игр света перетекали одно в другое [9, с. 102]. В художественных, философских, архитектурных опытах время «сцепляется» с пространством. Это значит: культура создает себе время посредством пространства. Всякая устойчивая культура есть геокультура. Географические образы нависают над культурной, исторической эпохой, в то же время обволакивая само время. То есть, в известном смысле время - геокультурный образ, итог наблюдения земного пространства.

^ Образы страны и образы путешествия в структуре образов путешествия могут играть существенную, но часто не доминирующую роль. Здесь возможны следующие варианты. 1) Литературное путешествие (напр., «Сентиментальное путешествие по Франции и Италии» Л. Стерна, «Записки русского путешественника» Н. Карамзина и вся традиция путевых записок эпохи сентиментализма [14]). Первоначальная психологическая и социокультурная установка бывает столь сильна, что замещает реальное путешествие цепочкой геокультурных образов, характеризующих местность через состояние героя/автора произведения. Сюда же отнесу пограничный жанр – дневниковые записи, в которых город, страна в ходе путешествия служат «театральной сценой» переживаний и интеллектуальных метаний автора. Пример - «Московский дневник» Вальтера Беньямина. 2) Образ путешествия моделируется сначала на метауровне. Местность или страна выступают здесь как экспериментальное образно-географическое поле. В ходе путешествия (вымышленного, реального) нарабатываются образно-географические признаки («аксессуары»), а итоговый образ путешествия впитывает в себя родовые образно-географические признаки осмысленной территории. Так, пространство романа А. Платонова «Чевенгур» есть образно-географическое поле, служащее метаобразу культовых путешествий героев романа.

В ряде случаев надо говорить о геобиографии личности, складывающейся из анализа наследия, путевых записей и писем. Таков пример русского поэта и литературного критика XIX в. Аполлона Григорьева. Его "Письма" поражают взлетами и падениями – художественными и бытовыми (пьянство и беспутство – неискоренимые черты его характера). Мощь образов писем Григорьева – в географии его судьбы, в геобиографии поэта. Он сознает себя сыном Поволжья, сравнивает себя с Фетом, порождением орловской Украйны, мечтает о книге «Глушь», куда войдут заграничные странствия, первое странствие по России, "жажда старых городов", Волга, Петербург, "любовь-ненависть к Москве", - "вся моя нравственная жизнь" [15, с. 271]. Ключ к жизни и письмам Григорьева – путешествия, в которых он осознавал географические образы, они управляли им. Дорога владела им: «Знаешь, когда я всего лучше себя чувствовал? В дороге. Право, если бы я был богат, я бы постоянно странствовал. В дороге… ты в руках Божиих, а не в руках человеческих» [15, с. 263]. Вынужденность его путешествий превращала их в бегство от себя, восторги и образы новых мест сменялись проклятиями в адрес страны, города, народа. Москва, Петербург, итальянская «вспышка», «набег» на Оренбург – важные вехи-образы поэта. Метания между двумя столицами сменились Италией, Италией вынужденной, но от этого не менее прекрасной. Славянофил по натуре и долгу службы, Григорьев не преминул преобразить итальянские впечатления в масштабный образ Запада: «…на Западе, что ни человек, то и специалист – от того-то здесь люди и представляются мне все маленькими, маленькими муравьями, ползающими с мелочной работою по великим, громадным памятникам прошедшей жизни. От этого-то зрелища я и хандрю ядовито – ибо обаяние камней одно не питает душу» [15, с.168]. Италия для него – море, великие картины и памятники культуры и истории, она вся – великое европейское прошлое. Флоренция, Венеция, Рим – декорации очередной любовной драмы поэта. Посреди флорентийского карнавала этот изгой, изгнанник, чужак мог стать хладнокровным и самоуверенным экзистенциалистом А. Камю. Культурно-исторический background – вот что ищет он в создаваемых образах. Он разбил свою жизнь на отрезки географии, где города и страны – знаки состояний его души [напр.,15, с. 210]. Оренбург - его надежда на спасение, на отделение судьбы от географии, жизни – от географических образов, владевших ей. Однако: "Кругом – глушь и степь, да близость Азии" [15, с. 250]. Оренбург стал крахом надежд. Последовали возвращение в столицы, имитация активности, агония.

Устойчивые, яркие геокультурные образы часто – продукт случайных текстов, заметок, картин. Незаметные создателю, они могут существовать, не влияя на геокультурную панораму. Оживление внимания к ним (издание, выставка) может стать началом образных геокультурного «взрыва», «ядерной реакции», меняющих структуру интерпретаций картины мира.


^ Трансграничные образ

Образы путешествий создают самостоятельный класс образов - «трансграничные образы». Это образы, которые заранее моделируются на метауровне их восприятия и осмысления. Путешествие мыслится как «безразмерный» единственный способ адекватного представления географических знаний и информации. Образ русской Италии связан с моделированием условного метапутешествия, состоящего из текстов и текстовых фрагментов литературного, эпистолярного, мемуарного, живописного, графического характера, связанных воедино на уровне анаморфированного геокультурного (образно-геокультурного) пространства «Россия – Италия» [16]. Технологии моделирования трансграничных образов, по-видимому, являются вариантом образно-географического моделирования. Но перевод образа путешествия на метауровень позволяет учесть естественную динамику самих образов. В этой связи классический тип путешествия - образовательное заграничное путешествие, формирование образа России в «европейском путешествии» американца в 1850—1880-х гг. [17].

В XIX в. образованный американец считал долгом совершить "путешествие в Европу". Россия была необязательным номером программы, лишь ее элементом, иногда предметом главного интереса. С 1850-х годов Россия заняла внимание любознательных американцев. Сюда едут дипломаты, журналисты, писатели, ученые. Образ России обретает в глазах американцев "плоть и кровь", перестает быть стереотипом в духе "белого медведя под клюквой" [17, с. 118-140]. Формирование образов страны связано с тем, что они вынуждены "смотреться" сквозь и/или в другой образ. Страна должна видеть другую страну, формировать ее образ, чтобы осознать, увидеть собственный. Демократизм, фамильярность и деловитость американцев получили в России достойные полюса в виде косности, нерасторопности и чопорности разных слоев общества. Американец Нокс отмечал: "Путешествующий по России слышит 'Si chass' по несколько раз за день... Дословный перевод 'Si chass' — 'этот час', и, возможно, именно этим объясняется тот факт, что на выполнение самого простого требования нередко уходит действительно час" [17, с. 241]. Плохое знание России могло обрести в этих путешествиях дополнительные аргументы. Тогда образ России сочетал мелкие факты, питавшие давние стереотипы морозной зимы, водки и бани [18, с. 203-282].

Может показаться странным, что американский образ России 1850—1880 гг., при всех лубочных недостатках, был живым и простым, даже надежным. Он эксплуатировал прочные макро-образы (прежде всего Запад/Восток, причем последний явно преобладал), помогавшие восприятию России. Москва, "чисто русский город", олицетворяя Россию и Восток, заслоняла европейский и западный Петербург [18, с. 251-261]. Московская, русская экзотика надстраивалась над готовой образно-географической базой, ложилась "кирпичиками" в слегка измененные образы далекой, снежной страны. Дружественные отношения России и Америки в тот период могли облагородить крепко сколоченный образ России, но не действовали на него кардинально.

Данный пример показывает сложность и неоднозначность геокультурной динамики, репрезентируемой и интерпретируемой в заграничном образовательном путешествии. Оно, как элемент образа жизни, способствовало созданию образов страны, часто закрепляя стереотипы. Идеальное путешествие оперирует "обкатанными" образами, остальное — стиль путешественника. Образ страны может "формоваться" из стереотипов и парагеографических элементов (чаепитие, трактир, крепостные), но его единство и действенность могут иметь иностранное происхождение.
^

Образы путешествий в русской литературе


Через путешествия география видит, описывает себя. Путешествия это письмо в движении, порождающее образы стран, городов, местностей, проникающие в литературу, изменяя ее. Литература в свою очередь создает жанры и каноны, - рамки осознания образов путешествий.

Роль путешествий в русской литературе переоценить невозможно [19]. Посредством литературных произведений (и текстов, ставших таковыми) Россия осознавала и осмысляла огромные, слабо освоенные пространства. Русская литература развивалась, трясясь в карете, в тарантасе, на телеге по пыльным проселкам и трактам. Отсюда важность для ее понимания путевых заметок, писем, очерков, дневников. Путешествия трансформировали классические формы романа, повести и рассказа: сюжеты часто «нанизываются» на целиком (частично) вымышленные путешествия. Блестящую коллекцию подобной русской классики образуют «Мертвые души» Гоголя с эпигонским «Тарантасом» В. Соллогуба, «Чевенгур» Платонова, «Лолита» Набокова, «Москва—Петушки» Венедикта Ерофеева. Путешествия рождали произведения, превосходящие по мощи путевые дневники и письма. «Письма русского путешественника» Карамзина еще принадлежат эпохе сентиментализма и многим обязаны Стерну (как и последующие подражания). Радищев с «Путешествием из Петербурга в Москву», Гончаров с «Фрегатом "Палладой"» и Чехов с «Островом Сахалин» превратили путешествие в особый жанр и способ самопознания литераторов. Маршрут Радищева стал сакральным.

Есть два по значению для русской литературы типа путешествий: 1) сюжетный тип, меняющий структуру литературных форм, 2) жанровый (установочный) тип, меняющий мировоззренческую структуру литературы. Чистоту типологии нарушают труды путешественников и географов (чаще всего в Центральную Азию, Сибирь и на Дальний Восток): Пржевальский, Грумм-Гржимайло, Потанин, Певцов, Козлов и др. Влияние их описаний скорее стилевое. Набоков в романе «Дар» не скрывал его, и роман живет чувством пути, присущим великим русским путешественникам.

Как проникали образы путешествий в толщу русской литературы, меняя ее образ? Предварительно отмечу, что это проникновение вело, как правило, к росту мощи литературных произведений. Выделяются три основные эпохи: до начала XIX в. (условно - допушкинская), с начала XIX в. до 1910-х годов, с 1910-х годов по настоящее время. В допушкинскую эпоху путешествие – это сухая опись путевых столбов, яств на столах и экзотики ближних и дальних стран [20]. Афанасий Никитин – редкое исключение. Путешествие проходит с полузакрытыми глазами; само письмо еще не умеет хорошо двигаться.

Золотой век путешествий в русской литературе делится на две части. 1800-1830 годы характерны ростом путевых описаний, выполняемых журналистскими и литературными средствами. Это эпоха экспансии. Прежде косноязычная, русская литература обрела язык, голос, цвет. Одновременно с расширением территории империи появляются произведения литературы, осваивающие новые районы и страны. Задал тон Пушкин «Путешествием в Арзрум». Завоевание Кавказа породило жанр повестей и рассказов, особенно кавказские повести Бестужева-Марлинского. Заграничные походы русской армии 1813—1815 гг. оживили интерес дворянской элиты к политике и культуре стран Европы. Она становится предметом литературных описаний [21]. Позднее пишутся романы Гоголя, Тургенева, Достоевского, Гончарова (попутно они описывали образы стран пребывания). Возник жанр описаний путешествий в Св. Землю (Палестина), не ставших событиями литературы [22].

Вторая часть золотой поры путешествий - 1840—1910-е годы. В 1840-х годах русская литература начинает осваивать все богатство путешествий. Основой стал жанр "физиологических" очерков нравов, быта городов и местностей России (здесь успел отметиться Лермонтов очерком «Кавказец»). Появились профессионалы очеркисты и писатели, отдавшие себя путешествиям, их "физиологии", запахам пространства и т.п. Одним из пионеров этого жанра был поэт, переводчик и публицист Александр Ротчев [23]. Классика жанра - произведения В. Боткина («Письма из Испании»), С. Максимова, Влад. Немировича-Данченко, Е. Маркова. Наибольших успехов достиг к началу XX в. Василий Розанов, чьи очерки о Волге («Русский Нил»), о путешествиях в Италию, Германию, на Кавказ до сих пор читаются на одном дыхании [24]. Не уступал ему его ученик по Елецкой гимназии М. Пришвин с очерками о русском Севере. Жанр дожил до XX в., утратив, правда, былые позиции. В советское время романтику жанра сумел сохранить К.Г. Паустовский.

Золотая пора путешествий в русской литературе это и авантюры, экзотика, романтика. Ряд описаний рождался в результате головокружительных путешествий, иногда непреднамеренных. Таковы описания Александра Ротчева. В допушкинскую эпоху отличился купец Ефремов, попавший в плен в киргиз-кайсацких степях [25]. «Арабескный», авантюрный стиль письма хранили Осип Сенковский в 1840-х годах, а к концу эпохи – Н. Гумилев, путешествовавший в Африке и написавший ряд поэтико-географических циклов. Вынужденные путешествия (ссылка), стали источником описаний заснеженных пространств Северной Азии. Начатые Радищевым, декабристами поездки в Сибирь стали культовыми для писателей и очеркистов.

Примерно с 1910-х годов наступает новая эпоха взаимоотношений русской литературы и путешествий. Теперь путешествие означает внутренний поиск, эксперимент с литературным письмом, иногда с собственной жизнью. Образы путешествий переходят внутрь литературы: А. Белый, В. Хлебников, О. Мандельштам, А. Платонов и Б. Пастернак подчиняют литературный ритм ритму путешествий. Белый и Мандельштам счастливо совпали в описаниях Армении. В заметках «Читая Палласа» Мандельштам уловил структуры, основы путевого письма. Хлебников буквально поставил свою жизнь на географическую карту – случай геолитературы. Ранние проза и поэзия Пастернака дышат образами пути. В романе «Доктор Живаго» поэт связал судьбы героев с путешествием на Урал. Традицию во второй половине XX в. продолжил Иосиф Бродский. Ряд его стихотворений и эссе - это перетекающие образы Петербурга, Венеции, Крыма, Англии, Америки.

Как русская литература воспринимала географические образы путешествий? В золотую пору путешествий она любила их «по-детски»: яркость пейзажей, ландшафтов, зарисовки бытовых сценок и нравов – это, скорее, натуралистическая живопись, этнографическое кино. Оживляли картину сравнения политики и культуры России с другими странами – особенно, если путешественник был западником или славянофилом (описание Лондона А.С. Хомяковым). Зарождается интерес писателя к путешествию как возможности осмыслить свою жизнь и собственную страну. Если писатель эмигрировал, превращение интереса становилось просто необходимым. «Замогильные записки» Печерина, мемуары и письма Герцена подтверждают, что их путешествия по России отражены в путешествиях по Европе.

К концу XIX в. «детская любовь» русской литературы к путешествиям проходит. Образы путешествий уходят в детство и юность мемуаров, романов, рассказов русских писателей. Сохраняя часть экзотики, странствия детства и юности как сквозь увеличительное стекло оценивают жизненный путь героя. Отсюда разноцветье, «субъективность», жестокость postfactum путевых описаний. Срабатывает эффект «фотовспышки». Географические образы олицетворяют повороты судьбы в ранних рассказах Горького, мемуарах Короленко, «Жизни Арсеньева» Бунина, «Повести о жизни» Паустовского.

Впустив в себя образы путешествий, русская литература не могла не измениться. После Хлебникова, Мандельштама, Платонова географические образы стали естественным литературным средством выражения отношения к миру. Путешествие стало удобным литературным приемом и мощной литературной метафорой. Книги П. Вайля и А. Гениса, В. Аксенова, А. Битова и В. Пелевина подтверждают это. Реальные местности и страны могут перемешиваться с выдуманными, пространство и путь часто являются самостоятельными героями, определяют сюжеты. Путешествие само по себе, как образ-архетип, вошло внутри литературы, став основой почти всех литературных жанров.
^

Путешествия: реальность и образ. Вместо заключения


Когда статья была закончена, в библиотеки Росси поступил июньский номер журнала "Международная социология" (International sociology) за 2001 г., целиком специально посвященный туризму – под редакцией профессора университета Беркли, Калифорния США Нельсона Греберна. Приводимая в статьях библиография по "социологии путешествий" впечатляет разнообразием интересов и объемом. И это соответствует радикальным переменам в этой сфере социальных практик: скорости перемещения, масса мигрантов, "сжатие пространства" и др. Не говорю о кино-, теле-путешествиях, виртуальных миграциях во всемирной сети. Перспективы здесь в рассматриваемом аспекте пока лишь угадываются. Соответственно и мощь воздействия путешествий на общество будет расти. Взаимодействие наук об обществе в этой сфере растет соответственно.

Социальные практики путешествий могут радикально менять картины мирового развития. Устойчивые пред-образы (до путешествия) региона/страны недостаточны для информации, воспринимаемой и получаемой во время путешествия. Множество фрагментарных новых образов формируют новые образно-географические поля. Стереотипы страны, народа, его обычаев и традиций, политического и экономического развития рушатся. Возникает «анфилада» комнат, сквозная перспектива, невозможная до путешествия. Контрастность картины резко увеличивается. Путешествие – ряд образно-географических «точечных вспышек», приводящих к развалу попыток продуцировать единые картины мира. Рефлексия путешественника обретает плоть и кровь. Образы путешествий включаются в процедуры топообразности и геотопики, прорисовки новых карт социальных географических образов.


^ СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ


1. Бауман З. От паломника к туристу // Социол. журнал. 1995. № 4; Сандомирская И.И. Новая жизнь на марше. Сталинский туризм как «практика пути» // Общественные науки и современность. 1996. № 4. С. 163-172; Белкин М. Зачем и за чем? Путешественник и турист в исторической перспективе // Интеллектуальный форум. 2000. № 1; Wallace E. The Great Reconnaissance: Soldiers, Artists and Scientists on the Frontier, 1848-1861. Boston, 1955; Massingham H. & P. The Englishmen Abroad. L., 1962; Trease R.G. The Grand Tour. L, 1967; Rowling M. Everyday Life of Medieval Traveller. L., 1971; Clifford J. Routes, Travel and Translation in the Late Twentieth Century. Cambridge, Mass., 1997; Bauman Z. Postmodernity and Its Discontens. Cambridge, 1997; Sandomirskaya I. “Proletarian Tourism”: Incorporated History and Incorporated Rhetoric // Soviet Civilization between Past and Present / Ed. by M. Bryld and E. Kulavig. Odense, 1998.

2. См.: Замятин Д.Н. Феноменология географических образов // Новое литературное обозрение. 2000. № 6 (46). С. 255-275.

3. Мельникова Е.А. Образ мира. Географические представления в средневековой Европе. М., 1998.

4. Плигузов А.И. Текст-кентавр о сибирских самоедах. М.; Ньютонвиль, 1993.

5. См.: Флоренский П.А. Анализ пространственности (и времени) в художественно-изобразительных произведениях // Он же. Статьи и исследования по истории и философии искусства и археологии. М., 2000. С. 81-259; он же. Значение пространственности // Там же. С. 272-274; он же. Абсолютность пространственности // Там же. С. 274-296; он же. Обратная перспектива // Он же. Иконостас: Избранные труды по искусству. Спб, 1993. С. 175-183.

6. Нанси Ж.-Л. Corpus. М., 1999.

7. Хайдеггер М. Бытие и время. М., 1997. С. 102-114; он же. Пролегомены к истории понятия времени. Томск, 1998. С. 234-248; он же. Искусство и пространство // Он же. Время и бытие. М., 1993. С. 312-316; Мерло-Понти М. Феноменология восприятия. СПб, 1999. С. 312-384 и др.

8. См.: Бурстин Д. Американцы: Национальный опыт. М., 1993; Петровская Е.В. Часть света. М., 1995; Turner F.J. The Significance of the Frontier in American History // Proceedings of the State Historical Society of Wisconsin. 1894. № 41. P. 79—112; Idem. The Frontier in American History. N.Y., 1920; Webb W.R. The Great Frontier. Austin, 1964; Taylor G.R. (ed.). The Turner Thesis: Concerning the Role of the Frontier in American History. NY, 1966; и др.

9. Ямпольский М.Б. Наблюдатель. Очерки истории вúдения. М., 2000; Он же. О близком (Очерки немиметического зрения). М., 2001.

10. Замятин Д.Н. Образ страны: структура и динамика // Общественные науки и современность. 2000. № 1.

11. Замятин Д.Н. Моделирование географических образов: Пространство гуманитарной географии. Смоленск. 1999.

12. См.: Строев А. Россия глазами французов // Логос. 1999.№ 8 (18). С. 19.

13. Леви-Строс К. Структурная антропология. М., 1985.

14. Маслов В.И. Интерес к Стерну в русской литературе конца XVIII и начала XIX вв. // Историко-литературный сборник, посвященный В.И. Срезневскому. Л., 1924; Роболи Т. Литература «путешествий» // Русская проза. Л., 1926; Лотман Ю.М., Успенский Б.А. «Письма русского путешественника» Карамзина и их место в развитии русской культуры // Карамзин Н.М. Письма русского путешественника. Л., 1987. С. 561-563, 573-574, 577.

15. Григорьев А. Письма. М., 1999.

16. См. напр.: Кара-Мурза А.А. Знаменитые русские о Риме. М., 2001; он же. Знаменитые русские о Флоренции. М., 2001.

17. Павловская А.В. Россия и Америка. Проблемы общения культур. М., 1998.

18. См. напр.: Путевые записки итальянских путешественников XIV века // Восток – Запад. Исследования. Переводы. Публикации. М., 1982. С. 9-113 (столкновение и взаимодействие образов христианского Запада и исламского Востока в ходе паломничества в Святую Землю).

19. См., напр.: Трубецкой Н.С. История. Культура. Язык. М., 1995. С. 579-597; Малето Е.И. Зарубежный Восток в восприятии русских путешественников XII—XV вв. (по материалам хождений) // Россия и внешний мир: диалог культур. М., 1997; он же. Хожения русских путешественников XII - XV вв. М., 2000; Мирский Д.С. История русской литературы. С древнейших времен до 1925 года. L., 1992.

20. См., напр.,: Путешествия русских послов XVI—XVII вв. Статейные списки. М.; Л., 1954; Путешествие стольника П.А. Толстого по Европе 1697—1699. М., 1992; Россия и Запад: горизонты взаимопознания. Литературные источники первой четверти XVIII века. Выпуск I. М., 2000; также: Травников С.Н. Путевые записки петровского времени (Проблемы историзма). М., 1987.

22. См.: Эйдельман Н.Я. Быть может за хребтом Кавказа: (Русская литература и общественная мысль первой половины XIX в. Кавказский контекст). М., 1990; Сопленков С.В. Дорога в Арзрум: российская общественная мысль о Востоке (первая половина XIX века). М., 2000.

23. Сирия, Ливан и Палестина в описаниях российских путешественников, консульских и военных обзорах первой половины XIX века. М., 1991.

24. Ротчев А.Г. Воспоминания русского путешественника. М., 1991.

25. Розанов В.В. Сочинения: Иная земля, иное небо… Полное собрание путевых очерков, 1899-1913 гг. М., 1994.

26. См.: Ефремов Ф.С. Девятилетнее странствование. М., 1952.







Скачать 247.36 Kb.
оставить комментарий
Дата25.09.2011
Размер247.36 Kb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Документы

Рейтинг@Mail.ru
наверх