Потаённое icon

Потаённое



страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   10
вернуться в начало
скачать
Ганс Ф.К. Гюнтер

РАСА И ЯЗЫК


... Глубокое изучение индоевропейских языков и их общего своеобразия, даже если бы не было никаких расологических, археологических и прочих открытий, одно уже дало бы возможность чётко описать духовное своеобразие соответствующей этим языкам расы. В 1-м разделе данной книги было показано, что раса и язык не всегда совпадают. Историческое развитие привело к тому, что в одном случае нордический народ утратил свой язык, а в другом нордический высший слой навязал индоевропейский язык народу другой расы. Только в самом начале распространения нордической расы раса и язык нордического народа были одного типа и происхождения. С расой, с расово обусловленным формированием речевого аппарата, связана в конечном счёте, если народ утратил свой язык, только манера говорить, расово обусловленное произношение. По тому, как народ, утративший свой язык, произносит звуки воспринятого им чужого языка, можно узнать его расовую принадлежность. Например, один и тот же язык будет звучать по-разному в устах широколицых и узколицых людей. На эти мельчайшие нюансы произношения следует обращать внимание во всех тех случаях, когда имели место расовые миграции, завоевания и т. д. Эти нюансы могут быть свидетельством расовой трансформации. Можно предположить, что племена нордической расы, пока они занимали замкнутую территорию на своей прародине и были расово чистыми, не имели диалектических различий.

Был один индоевропейский праязык. Индийские и иранские слова, обозначающие медь, совпадают с латинскими и германскими, так что можно предположить, что в медном веке между индоевропейскими племенами ещё сохранялись соседские отношения. Первое разделение праязыка на диалекты, а именно на группы «кентум» и «сатем», могло произойти в III тысячелетии до н. э. Каждый индоевропейский язык следует понимать как особый ответ нордического племени на вопросы, которые ставили перед ними та или иная завоеванная область и покорённое население.

Каждый индоевропейский язык это компромисс между духом нордического языка и языковым влиянием ненордического туземного населения...

Дух завоевания, деятельности и смелости отражается в формообразовании и структуре индоевропейских языков. Один пример: Науман назвал изобретение глагола «одним из главных духовных деяний индоевропейских народов» («Краткий исторический синтаксис немецкого языка», 1915).

Понять, каково значение изобретения глагола, лучше всего помогает сравнение финно-угорских и алтайских языков, т. е. языков соответственно восточно-балтийской и центрально-азиатской расы, с индоевропейскими языками, языками нордической расы. Окажется, что в этих языках глагола, собственно говоря, нет. Форма выражения в индоевропейских языках вербальная: «Я наказываю (ты наказываешь, он наказывает) собаку». В финно-угорских и алтайских языках та же мысль выражается номинально: «Моё (твоё, его) собаки – наказание (имеется)». Нордический человек ощущает себя действующим лицом, центрально-азиатский – определяет действие. «Мое дерева – видение» выражает менее напряженное восприятие, чем индоевропейское: «Я вижу дерево». Характерно, что даже в сфере почти бездеятельного восприятия человек, говорящий на индоевропейских языках, все же чувствует себя действующим лицом, тогда как человек, говорящий на финно-угорских и алтайских языках, даже для описания собственной деятельности находит в языке только выражения, определяющие процесс. Это принципиальное различие можно проследить вплоть до деталей.

Энергия нордической расы проявляется уже в её языках: вторжение духа в мировые явления – вот причина изобретения индоевропейского глагола. Мы говорим: «Люди приходят». В восточно-балтийских и центрально-азиатских языках это звучит как «Прихождение людей». Хотя в этих языках из корня слова и прибавляемых слогов (видение – моё, видение – твоё и т. д.) в конечном счёте образуется нечто вроде глагола, то, что мы принимаем за личные окончания (как «гоню», «гонишь», «гонит»), всего лишь притяжательные суффиксы. В тех случаях, когда в индоевропейских языках спрягается глагол, эти суффиксы используются для склонения основного слова по падежам. Они выражают то, что в индоевропейских языках выражают предлоги (в доме = дома – внутри, в моём доме – дома – моего – внутри, стол, который находится внутри моего дома = дома – моего – внутри – находящийся – стол). Поэтому эти языки называются агглютинирующими (склеивающими).

Это очень важно для расологического анализа, потому что можно себе представить, что изначальным языком восточной расы был язык агглютинирующего типа. С этим языком восточная раса и пришла в Европу. Дух агглютинирующего языка соответствует созерцательному характеру восточной расы.

Следующий вопрос: не испытали ли языки нордической расы динарские, западные или восточные влияния? Мы уже частично ответили на этот вопрос, указав, что возникновение принципиальных различий между индоевропейскими языками это вообще результат компромисса с чуждым окружением. При этом речь ещё не идёт о расовом смешении: одно лишь переживание чуждой среды уже отражается на языке.

Было бы хорошо, если бы языкознание нашло в каждом индоевропейском языке следы влияния чуждого духа уже в древние времена. Тогда, может быть, стало бы понятным, сколь значительные потери и изменения претерпел английский язык из-за ощутимой примеси западной крови в английском народе. Но при этом нельзя забывать что в английском языке сохранились германские языковые особенности, утраченные другими германскими языками.

На древнеиндийский язык уже повлияли формы алтайских языков, а новоиндийские языки по своей структуре сблизились с дравидскими.

При каждом изменении языка языкознание будущего должно учитывать и расовые влияния. Не случайно современные армянский и персидский языки, на которых сегодня говорят, главным образом, народы переднеазиатской расы, отдалились от древнеармянского и древнеперсидского в направлении сближения со структурой кавказских языков – языков переднеазиатской расы. Карстенс («Германцы», 1928) допускает влияние финского и эстонского языков на диалекты шведов, живущих на восточном побережье Балтийского моря. Расология в таких случаях должна задавать вопрос, идёт ли речь только о влиянии одного языка на другой или уже о результатах расового скрещивания, в данном случае – скрещивания с восточно-балтийской расы, которая первоначально говорила на финно-угорскихязыках.

Следовало бы также задаться вопросом, не является ли сохранение в немецком языке более богатых по сравнению с другими германскими языками форм склонения и спряжения сильной примесью консервативной фальской (кроманьонской) расы?

Ещё один факт истории языка, который также можно было бы объяснить с расовой точки зрения, – т. н. германский фонетический сдвиг (его называют также первым). В результате этого изменения звуков, которое произошло около 500г. до н. э., германские языки как особая группа чётко отделилась от других индоевропейских языков. После него каждой индоевропейской согласной р, t, k стали соответствовать германские f, ф (произносится как английское th) и h, а согласным b, d, g – р, t, k.

Вопрос о причинах этого задавался не раз и со времен Якоба Гримма на него давались противоречивые ответы, даже такие, которые объясняли его жизнью прагерманского народа в горах (Г. Мейер и Коллиц). Удовлетворительного или хотя бы общепринятого объяснения нет до сих пор. Но причиной могло быть столкновение в доисторические времена нордической и фальской (кроманьонской) рас. Именно то племя, в котором фальская примесь сильней всего, могло стать очагом названного фонетического сдвига. Такая гипотеза кажется заманчивой, однако ей противоречит тот факт, что контакт нордической и фальской рас произошёл гораздо раньше 500г. до н. э.

Мне кажется, вопрос можно поставить иначе: почему у других, не германских народов, фонетический сдвиг не произошёл? Ответ может быть таким: эти народы оторвались от своей прародины и поселились среди племён, влияние которых затормозило фонетические изменения. Главная характерная особенность первого (как и второго) фонетического сдвига – возникновение фрикативов на месте конечных согласных. Для их произношения нужны более сильные лёгкие. Поскольку второй фонетический сдвиг, который произошёл в V в н. э. и разделил немецкий язык на верхне- и нижненемецкий, отличался теми же чертами, например, начальные р, t, k превратились в pf, z, ch, выясняется, что на немецкой и вообще нордической прародине долго сохранялась тенденция к таким фонетическим сдвигам. Примечательно что при втором, т. н. верхненемецком фонетическом сдвиге, в стороне от новшеств осталась Нижняя Саксония, где сильней всего фальская примесь, тогда как в датском языке и сегодня заметна тенденция к сдвигам, как в древневерхненемецком.

Тенденция к сдвигу в том же направлении, к усилению придыхания, наблюдается и в ряде негерманских языков. В древнеиранском р, t, k превратились в f, ф, ch, такие же сдвиги произошли в ряде индийских диалектов и в цыганском языке, в кельтских языках и в армянском языке. В италийских диалектах, оскском и умбрском, в середине слова «k» и «р» перед «t» превратились в «h» и «f» (Octavius – Uhtavius, scriptae – skriftas). Уже bh, gh, dh древних индусов указывают на сильное придыхание, и весьма вероятно, что в греческом и латинском р, t и k тоже произносились с сильным придыханием. То, что во всех этих негерманских языках не проявилось тенденции к фонетическим сдвигам, можно объяснить тем, что для окружающих народов, преимущественно западной расы, придыхание было чуждым. Известно, что во французском р, t и k произносятся без придыхания: сказывается западная примесь. В латинском h рано стало немым, в кельтских языках «f» превратилось в «h»; испанский язык смешанного народа кельтиберов также превратил свое f в h, которое позже стало немым.

Все это лишь попытка толкования, предстоит выяснить ещё много деталей. Например, нужно как можно быстрей поставить вопрос, почему германские народы после первого фонетического сдвига стали делать ударение в словах на первом слоге в отличие от других индоевропейских народов, которые сохранили свободное ударение (литовцы, сербы). Однако следы ударения на первом слоге сохранились и в кельтских языках (в ирландском); похоже, было оно и в очень древнем латинском.

Второй, верхненемецкий фонетический сдвиг продолжил то, что начал первый. Он исходил от алеманского племени, когда оно ещё не жило там, где живёт теперь. Сегодня немецкие диалекты распределяются так, что можно подумать, будто из алеманской Швейцарии фонетический сдвиг пошёл на север. Влияние фальской расы в данном случае предположить нельзя, однако второй сдвиг произошёл в том же направлении, что и первый.

Нашлись учёные, которые объясняют первый и второй фонетические сдвиги заимствованием германцами языка негерманского народа. Такую гипотезу высказали Зигмунд Фейст и Браун. Согласно теории этих лингвистов, которая противоречит всем известным фактам, германцы, которые первоначально говорили на неиндоевропейском языке, заимствовали свой индоевропейский язык от народа, пришедшего с Востока, произвели потом в этом чуждом им языке сначала первый фонетический сдвиг, а позже, продолжает Фейст, в южной Германии подверглись таким языковым влияниям, что язык германских племен испытал второй фонетический сдвиг. Лингвист Бехагель считает эту теорию несостоятельной (История немецкого языка, 1916). Народ, который был достаточно мощным, чтобы навязать германцам ко времени первого фонетического сдвига свой язык, должен был оставить какие-то следы в виде погребений, изменений стиля, но таких следов нет. Фейст, говоря о верхненемецком фонетическом сдвиге, исходил из современного распределения рас в Германии согласно картам Рипли и не учёл, что в раннем средневековье население южной Германии было столь же нордическим, как сегодня на её севере. Восточная и динарская расы стали занимать эти места в позднем средневековье.

Влияние динарской расы сказывается в том, что в греческом и кельтских языках «s» в некоторых позициях либо превращается в «h», либо совсем исчезает. Названия мест с залежами соли содержат слово «халль» – вариант индоевропейского «саль». От северной Греции до южной Баварии и Швейцарии динарская раса со времён неолита влияла на языки этих мест, а под влиянием родственной ей переднеазиатской расы и в древнеперсидском s перешло в h.

Изменения в немецких диалектах в IX-XI вв. я также объясняю влиянием динарской расы. Они происходят в направлении, противоположном двум первым фонетическим сдвигам. Так фрикативы снова стали взрывными (ф*d). Эти изменения начались в Баварии, где, судя по погребениям, раньше всего появились брахикефалы. Австрия и Бавария рано подверглись сильному влиянию восточной и динарской рас.

Динарское влияние проявилось, вероятно, и в т. н. дифтонгизации, явлении, начавшемся в XIII в. в области баварско-австрийских диалектов. Кроме немецкого языка это явление затронуло также чешский. В английском дифтонгизация также шла с юга на север, но там, конечно, никакого влияния динарской расы не было.

Для произношения определенных звуков динарская форма рта и челюсти лучше приспособлена, чем нордическая.

В зону влияния восточно-балтийской расы входят Дания и юго-западная Норвегия. В IX-X вв. в датском языке k, t и p в середине слова стали звонкими g, d и b.

Но не только произношение расы или расовое смешение влияет на заимствованный язык, но и духовный склад расы. Этим объясняется быстрое обособление отдельных индоевропейских языков и их дальнейшее расхождение, а также частично – распад языка на диалекты.

Наблюдается значительное различие между богатством, выразительностью и способностью к образованию неологизмов между швабскими диалектами долины Неккара, где преобладает нордическая раса, и бедностью диалектов верхнего Шварцвальда, области восточной расы. Следует обратить внимание и на назализацию гласных в баварских, франкских и швабских диалектах: не есть ли это восточное или восточно-динарское явление? Назализация есть во французском и польском, а нордические жители северной Германии, Скандинавии и Англии неспособны произносить назализованные звуки.

Диалекты можно толковать как отклонения от исходной формы языка, вызванные расовыми смешениями. Так можно считать, что баварский диалект возник в области преобладания динарской расы, алеманский – в области с сильной примесью восточной расы, а швабский – в нордической области. Карты распространения диалектов совпадают с картами распространения различных форм домов.

Однако не только диалекты одного языка, но и отдельные языки Европы можно считать выражением расовых особенностей народов Европы. Разве не выражает гибкость испанского языка лучше всего суть западной расы? Разве не соответствует итальянский язык с его более грубой, но зато доброй силой смеси западной, динарской и восточной рас? И разве не соответствует сицилианский диалект, столь отличный от итальянского языка, опять-таки чистой западной расе?

Если проследить процесс образования романских языков из т. н. вульгарной латыни, то мы увидим, что он воспроизводит процесс образования самих индоевропейских языков в доисторическую эпоху. Языковедам всегда бросались в глаза языковые новообразования, которые в начале нашей эры отличали и германские языки, и вульгарную латынь. Языкознание не могло объяснить эти совпадения. С точки зрения расологии ясно, что в двух языках выражался дух одной расы. Так и в латинском, и в немецком языках примерно в одно и то же время вместе с глаголом стали употребляться личные местоимения. В период между 350 и 750г. в вульгарной латыни и в германских языках складывается описательная форма прошедшего времени со вспомогательным глаголом «иметь», а также описательная страдательная форма. В одном направлении развивалась и фонетика. В V и VI веках и в галльской вульгарной латыни, и в германских языках в результате редукции окончаний двусложные слова становятся односложными, а трехсложные – двусложными.

С усиленным притоком германской, преимущественно нордической крови в эпоху великого переселения народов из вульгарной латыни развиваются отдельные романские языки. Примечательно, что именно в период с VII по X век на территории нынешней Франции происходят фонетические явления, в результате которых возникают особые французский и провансальский языки (древнейший памятник французского языка датируется 842 годом). На структуру и дух романских языков наложила свой отпечаток раса, к которой принадлежали германские племена. Основу современного итальянского языка заложил Данте, человек преимущественно нордического типа.

Если бы никогда не было ни завоеваний, ни миграций, то каждая раса имела бы свой особый язык. Расслоение рас в отдельных народах приводит к тому, что первоначально ясные отношения между расой и языком затемняются, приводит к утрате порабощенными слоями своего языка. Если, например, в Восточной Азии мы имеем два вида языков, агглютинирующие алтайские и односложный китайский, мы должны сделать вывод, что ранее здесь существовали две расы. Можно представить себе, что отдельные большие языковые семьи Земли возникли в рамках групп людей, развившихся в расы в условиях изоляции в результате отбора. У них язык и раса совпадали. Широкие контакты с другими такими группами запутали впоследствии отношения между расой и языком, и сегодня нужны глубокие исследования, чтобы разобраться в этой путанице и показать, какая форма языка присуща определенной расе.

Похоже, что изначальными языками восточно-балтийской расы были финно-угорские, а динарской – кавказские языки переднеазиатской расы. Изначальные языки западной расы следует искать в более широком кругу, который охватывает индоевропейские и семито-хамитские языки. В этом кругу контактировали друг с другом: нордическая раса и индоевропейские языки; западная раса и изначальные языки народов этой расы (пиктов, иберов, лигуров); ориентальная раса и семитские языки; эфиопская раса и хамитские языки. Только в пределах круга этих четырех стройных, длинноголовых, узколицых и узконосых и мягковолосых рас возникли языки, имеющие грамматический род. Языки негритянской расы были, вероятно, односложными. Таким образом, отдельные народы западной расы дважды меняли свою языковую принадлежность, как, например, этруски, которые сначала утратили свой язык и перешли на язык, принесённый людьми переднеазиатской расы, а потом утратили и его, перейдя на индоевропейский язык италиков (римлян). Баски утратили свой изначальный язык западной расы, но до сих пор сохранили заимствованный кавказский язык переднеазиатской расы.

В заключение этого раздела я не могу не упомянуть об одной устаревшей лингвистической гипотезе, за которую языковеды до сих пор упорно держатся, а именно, гипотезе о происхождении индоевропейских языков из Азии. Эти языки якобы распространились с Памира. Эта гипотеза возникла в начале XIX века вследствие знакомства с языком древних индусов. В нем, поскольку древнейший памятник этого языка, Веды, датируются II тысячелетием до н. э., увидели индоевропейский праязык или, по крайней мере, язык, наиболее близкий к нему. Только несовершенство тогдашнего языкознания сделало возможной такую гипотезу. К этому примешивались ветхозаветные представления о происхождении всей человеческой цивилизации из Азии. Думали о Месопотамии, о других областях Азии и в конечном счете остановились на Памире.

Под влиянием этих идей лингвистов и исследователи доисторического периода, археологи и антропологи стали искать там прародину индоевропейцев, и когда Серджи доказал, что восточная раса проникла в неолите через Альпы в Италию, он заявил, что это была миграция италиков, т. е. индоевропейцев. Однако непредвзятые антропологи, по мере всё новых находок, все меньше соглашались с мнением языковедов. Брока высмеивал возникшее противоречие: «Откуда происходят европейские расы? Из Европы. Откуда происходят европейские языки? Из Азии».

В то время как обнаруживались все новые свидетельства происхождения всех цивилизаций индоевропейских народов из центральной и северо-западной Европы, языкознание оставалось при своих ложных взглядах. Но наконец и чисто лингвистическим путем было установлено, что греческий язык во многих отношениях древней древнеиндийского, а ближе всего к индоевропейскому праязыку литовский язык. Это позволило и правильней определить прародину индоевропейцев. Ею была центрально-европейская область от Балтийского до Северного морей.Задача языкознания – путем сравнения индоевропейских языков создать грамматику языка нордической расы.

Грамматики отдельных языков должны быть ее ответвлениями. При этом нужно исходить из идеи, прообраза, по которому создавались индоевропейские (нордические) языки. Если создание этих языков было ответом на судьбоносные вопросы, встававшие перед племенами нордической расы, то из общего духа всех этих ответов можно будет составить себе ясное представление о духе нордического языка. Пока языкознание слишком много внимания уделяет морфологии и фонетике, а конечная задача – понять нордическую расовую душу, которая творчески раскрывается во всех индоевропейских языках.

Ясная и четкая структура древних индоевропейских языков показывает нам, что ходячие представления, будто народы древности обязательно должны были говорить на самых примитивных языках, подражая крикам животных, весьма далеки от истины. Весьма сомнительно, действительно ли имел место «прогресс» в духовном освоении мира человеком. Раса, создавшая индоевропейские языки, должна была отличаться величием духа. То, что некоторые языковеды называют прогрессом языка, можно считать его регрессом и вырождением по мере утраты народами духовных способностей вместе с утратой нордической крови.

Пусть это мнение покажется односторонним, но изучение истории индоевропейских языков убеждает в том, что молодежь нужно знакомить не только с греческим и латинским, но и древненемецким, древнеанглийским, древнеисландским языком и притом вовсе не для накопления эрудиции, а для воспитания мужественного отношения к жизни. Если мы, немцы, осознаем роль нордической расы в создании древних языков, то занятие этими языками будет не долом ученых, а проблемой самопознания.

Необходимо, наконец, освободить подавляющее большинство нашей молодёжи от мёртвого бремени языково-исторического «образования». Закон жизни народов таков: чем больше языково-исторического «образования», тем меньше воли к творчеству; чем меньше историцизма, тем больше радости творчества и оптимизма.


^ Об авторе


Ганс Ф.К. Гюнтер (1891 - 1968). Научная беспристрастность, широта кругозора, изящество стиля и в то же время доступность формы работ снискали ему славу самого массового и популярного пропагандиста расовых идей. Его книги расходились огромными тиражами и при Веймарской Республике, и в Третьем Рейхе, и в послевоенной Федеративной Германии, а также в других странах. Несколько поколений немцев, от домашних хозяек до профессоров, постигали основы расовой теории в его изложении.

Будучи горячим и бескомпромиссным сторонником единства белого мира и одним из основоположников европейского неоязычества, Ганс Ф.К. Гюнтер на основе научных знаний предсказал крах «блицкрига» немецкой армии на Восточном фронте, чем вызвал неодобрение официальных идеологических кругов Третьего Рейха, за что был осуждён на забвение. До сих пор доктрину нордической расовой философии во всем мире связывают с именем Ганса Ф.К. Гюнтера. Его взгляды особенно актуальны для современной России.


© Авдеев В.Б., Иванов А.М., Ригер Ю., предисловие. 2002.

© «Белые альвы», 2002.


Людвиг Вольтман

^ ПОЛИТИЧЕСКАЯ АНТРОПОЛОГИЯ


Политический характер обществ


Кода человека называют политическим существом, то это должно означать, что он – не только живущее в общении, но и обладающее стремлением к господству животное. Общество нельзя рассматривать только как механическое соединение многочисленных отдельных существ – оно обладает внутренней организацией, т.е. разобщения и соединения деятельностей управляются одним или многими центрами сил и направляются к общим целям, причём в нём существуют силы, которые вследствие своего превосходства имеют централизирующее значение и выдаются над единицами или группами.

Стремление к господству есть социальное проявление физического самосохранения и размножения. Оба они согласуются первоначально, естественно и инстинктивно с жизненными интересами вида. Внутренняя организация животного стада является необходимым средством к поддержанию и усовершенствованию вида в борьбе за существование. Не иначе обстоит дело и с первыми общественными состояниями людей. Борьба с животными как естественными конкурентами человека принуждает при общих охотах к своего рода правлению руководящих лиц; эта борьба принуждает также из тактической необходимости во время предприятия, носящего одновременно военный и экономический характер, одних – приказывать, других же – повиноваться.

Ещё более, нежели внешняя борьба, способствует возникновению одной центральной власти конкуренция между человеческими группами. Лишь только более сильное размножение начинает вызывать недостаток в средствах прокормления или же естественные события приводят к эмиграции, происходит столкновение различных социальных групп, и естественным следствием этого являются вражда и борьба. Внешняя солидарность и внутреннее дифференцирование выражаются резче, и борьба требует уже более твёрдого и напряженного руководства – с одной стороны, и дисциплины и подчинения – с другой.

Где существует постоянное военное состояние, там это руководство, носившее сначала временный характер, становится постоянным, а затем уже, путем привычки и предания, оно превращается в санкционированное господство.

Если же военное состояние бывает только временным, то узы господства и подчинения ослабляются в периоды мира, и выступают экономические задачи и искусства. Напряженная организация удерживается, однако, там, где нужна все-таки организация защиты в интересах социального сохранения.

Таким образом война, включая охоту и грабеж, делается важнейшей причиной политической организации. Всякая политика бывает сначала внешней и является продуктом военной тактики.

Во время процесса политического дифференцирования из естественных сил физического самосохранения и размножения вытекают, в пределах того же социального союза, противоположности интересов различных индивидуумов и групп, которые и приводят к внутренним трениям и к политическому подчинению физически и политически более слабых слоев.

Или, как это большею частью случается, другие племена той же или чужой расы попадают в подвластное положение и включаются как служащий член в социальную общину, из чего происходят внутренние противоречия и увеличиваются расстояния, которые ещё обостряют борьбу групп. Тогда становится необходимой воинственная политика, направленная внутрь против восстаний и возмущений. Однако хорошо понятые интересы отдельных групп, как и внутренние перемещения сил и общий интерес внешней обороны, побуждают борющиеся силы к уравнивающему распределению общественных прав и обязанностей. Таким путем возникает внутренняя политика, которая имеет своей задачей – сначала только интересы господствующих лиц, но потом начинает сознательно и целесообразно заниматься интересами индивидуумов и групп, стараясь по возможности согласовать их друг с другом.

Между тем как в стаде животных, а первоначально и в человеческой орде, власть и авторитет представляли только чувственный факт, вызывающий подчинение на основании чувственных восприятий, борьба за господство в прогрессе просвещения и цивилизации принимала все более интеллектуальный характер. Г.Ратценгофер делает следующее остроумное и глубокое замечание, что политика – это лишь одна из форм развития борьбы за существование, и что борьба за существование, ставшая политикой, получила у человека интеллектуальное содержание. [263. G. Ratienhofer. Die soziologische Erkenntnis. 1898. S. 361.]

Самый первоначальный источник политической силы и деятельности надо искать, как это уже было указано, в семье, причём в основании его заложено физиологическое развитие полов и возрастов. Власть мужчины над женщиной и родителей над детьми, в особенности отца или дяди, является самой примитивною формой политического господства, которое находит своё выражение в различных степенях семейного права.

Большим политическим значением обладают в более первобытных обществах тайные союзы взрослых, способных к ношению оружия, мужчин, на что впервые указал Г.Клемм. Так, многие североамериканские индейцы предоставляют ведение своих общественных дел этим «союзам» и вождям, которые совещаются с ними и в надлежащее время объявляют племени о результатах своих совещаний. Недавно Шурц указал на мужские союзы и возрастные классы как на первые внутриполитические организации племени. Дома для мужчин служат средоточием общественной жизни. Как это доказывает Шурц, мужские союзы в особенности важны с точки зрения военной организации и возникновения предводительства. [264. H. Schurtz. Altersklassen und Munnerbunde. 1902.]

Дальнейшим источником политической силы и деятельности служит дифференцирование внутри собственного племени, естественное неравенство физических, хозяйственных и умственных способностей. Старость, обладающая опытом и упражнением, как и традиционным достоинством, сила и ловкость, ум и красноречие возвышают отдельных индивидуумов или группу индивидуумов, делая их представителями реальной общественной силы и ответственности. Где путем обыкновения и традиции общественные должности и звание становятся наследственными в семьях и родах, и последние замыкаются в особые сословия, обладающие привилегиями, там и сословные права становятся вместе с тем частью общественно-политических прав.

Важнейший и обильнейший источник политической власти составляет, однако, военное и интеллектуальное превосходство одного племени или одной расы над другими антропологическими группами. Именно такой перевес и служит исходным пунктом величайших и продуктивнейших политических организаций, которые всемирная история вызвала к жизни и сделала носительницами высокоразвитой цивилизации.

Различие между частными и публичными правами в том виде, в каком оно существует у вполне развитых цивилизованных государств, первоначально не имело места. По мере того как вследствие развития более сложных общественных организаций правящая власть переходила из рук семьи в более широкие круги человеческой орды или племени и, наконец, в руки целого народа, многие полномочия частного права становились публичным правом, которое, как возвышающееся над семьями и племенами право, достигает своего полного развития впервые только в государственно-организованном народе. История семейных и сословных прав и связанных с ними политических функций находится поэтому в обратном отношении к развитию общественных прав. Господство мужа над женой, родителей над детьми, высших сословий над большой толпой ограничивается вместе с прогрессирующей цивилизацией, в пользу тех общественных властей, которые в интересах целого принимают на себя защиту отдельных индивидуумов и отдельных групп.

Морган, Маркс, как и следующие за ними историки и социологи, предполагают существование исторического и принципиального контраста между обществом и государством. Они учат, что правовой строй государства возник только наряду с частной собственностью, оседлостью и территориальным единством народа в начале цивилизации. Только вместе с «государством» является и общественная власть, и образуется тот настоящий политический аппарат, который служит для защиты интересов господствующих классов и держит в повиновении угнетенных. Морган сводит все формы общественного управления к двум, по его взгляду, фундаментально-противоположным, основным формам. Первая, старейшая, основана на лицах и чисто личных отношениях – родовое управление; позднейшая основывается на земельной собственности – государственное управление. Первая форма произошла из отношений рождения и происхождения степеней кровного родства; последняя – из экономических причин. Только последней форме приписывает он политический характер. [265. L. H. Morgan. Die Urgesellschaft. 1891. S. 52.]

Хотя и несомненно, что родовое управление было древнейшей общественной формой старых азиатских и европейских племён, однако не следует забывать, что эта форма равным образом связана с внешними местными и экономическими отношениями, как и «государство», и что она с самого начала имеет политический характер, так как в ней соединяются господство и власть. Начала и первые ступени государства имеются уже в ордах и у племён, разделяющихся на роды, причем можно даже найти указания и на более древние животные социальные состояния. С чисто биологической точки зрения, всякая общественная организация носит в себе государственные элементы и централизованные силы.

Общественное право всякого политически-организованного общества покоится либо на обычае, либо на писаной, законно формулированной конституции. Обыкновение и зависящие от него обычай и традиция представляют древнейшее интеллектуальное средство правовых мотивов и приспособлений. Но даже там, где обычай превратился в законное право и возникла настоящая система частных и публичных правовых норм, обыкновение, обычай и общественное мнение всё же остаются самым мощным источником и контролем правовых законодательств. «Обычай, – говорит Пиндар, – есть царь всех людей».

В обычае и общественном мнении выражаются как существующие, так и новые потребности и интересы, которые волнуются в глубинах общества. Это старый опыт политической правовой истории, что «законы без обычаев бесплодны», когда они не согласуются с характером и привычками, с религиозными предрассудками и унаследованными обыкновениями народа или, по меньшей мере, не связываются с ними органически во время своего развития. «Древнейшее обыкновение, – гласит законодательство Ману (I. 108), – есть самый совершенный закон, одобренный в священном писании и в постановлениях божественных законодателей».

Даже суровейшие деспоты связаны правилами традиции, общественным мнением и их одобрением и неодобрением. В Китае хотя слово императора – закон, но сам он – раб предания. Традиция и голос народа даже в самых примитивных негрских деспотиях являются политической силой, с которой правители должны считаться. В цивилизованных государствах общественное мнение само создает в прессе и литературе, в собраниях и речах самостоятельную силу политической критики контроля и инициативы.


Политическая способность рас

Основное положение исторической антропологии заключается в том, что социальное, политическое и умственное развитие представляет следствие физиологического процесса, и что дифференцирование, приспособление и отбор человеческих индивидуумов и групп, на основании их естественных способностей, господствует над происхождением и своеобразностью политических институтов.

Политическая деятельность является следствием политически предрасположенных индивидуумов, семей и рас. Различные части человечества указывают пестрое разнообразие в роде и градациях духовной культуры и политического положения. Это различие зависит, несомненно, в известной степени от неравенства естественных условий существования и исторического и социального положения рас, т.е. от соприкосновения с другими расами и от той эпохи, когда они получают возможность вступить в общий процесс политической истории. Как бы высоко мы ни ценили эти факторы, всё же в конце концов решающим моментом является разноценная и разнородная естественная одаренность рас, семей и отдельных личностей. Способность к политическому господству и к цивилизации зависит от антропологических условий. В то время как цветные расы живут ещё большей частью в состоянии дикости и варварства, и только в самой незначительной своей части возвысились до известной степени цивилизации, северно-европейская раса, без исключения достигла не только высокой цивилизации, но и более высокой политической организации.

Теория, которую высказали Гердерг, Бурдох, Клемм, Карус, Гобино относительно неравной естественной ценности человеческих рас и умственного превосходства белой расы, составляет не одно только научное предположение – это есть факт, который беспрекословно следует из сравнительного рассмотрения политического и культурного развития нации.

Физиологическое различие рас заключается в продуктивности их нервной системы и мозга. От силы мозга зависит самопроизвольная способность к изобретениям, открытиям и предприятиям, способность воспринимать чужие идеи, ассимилировать их и перерабатывать. Сохранение приобретённого, умножение и передача его по наследству, энергичное стремление к учению и к подражанию – всё это связано с ограниченной органическим образом эластичностью мозга. Поэтому-то Ратцель, который вообще очень скептически относится к теории естественного неравенства рас и считает географические причины решающими, вынужден заявить: «Тут, если только нас не обманывают все признаки, заключается основание самых глубоких различий народов». [266. F. Ratzel. Volkerkunde. 1894. S. 20.]

Бывают в действительности специфические культурные расы, отличающиеся от других тем, что в короткое время по собственному побуждению, производят свойственную им более высокую культуру. Культурные расы отличаются от бедных культурою племён преимущественно своей изменчивостью, которая производит более дифференцированные общественные состояния и тем создает новые причины для вариации, отбора и приспособления.

Сравнительное народоведение учит, что темперамент рас представляет именно то душевное свойство, которое обладает выдающимся политическим значением, и что именно в этом отношении расы особенно заметно отклоняются друг от друга. Сильный темперамент, который соединяется с интеллектуальной одарённостью, стремление к свободе и сила изобретательности – вот что делает расу способной к выдающейся политической культуре.

Среди первобытных народов бывают от природы суровые, воинственные и властолюбивые племена, и также от природы – мирные, кроткие и покорные, которые живут часто в одинаковых географических и климатических естественных условиях, а иногда даже принадлежат к одним и тем же большим расовым семьям. Об аборах сообщают, что они, как тигры, и не могут жить вдвоем в одной хижине. Некоторые африканские народы, напротив, не только уступают всякому натиску, но даже преклоняются пред собственными притеснителями, как, например, дамары, которые предпочитают рабство и бегают за хозяином, как собаки. О других племенах сообщают: «абсолютная монархия или деспотизм вождей находятся в крови этих людей, так что, хотя у них и может доходить дело до восстания против незаконного господина, но они никогда не восстанут против своего законного властителя, хотя бы последний кровью написал историю своего правления. При таком подчинении авторитету господина неудивительно, что рядом с особой вождя не могут развиться никакие сильные индивидуальности «. [267. Petermanns. Mitteilungen. Bd. XXVII, S. 38.]

Античные историки изображают египтян как народ, не обладающий воинственными наклонностями, среди германцев, греков и италийцев некоторые племена отличались особенной воинственной деятельностью, между тем как другие, например хауки, выказывали противоположные качества. Тацит сообщает о них, что они не стремятся к расширению своих владений и живут спокойной и замкнутой жизнью, никого не подстрекают воевать, никого не притесняют и не производят хищений и грабежей (Germ. С. 35). В Северной Америке, среди индейских племен, соседи ирокезов очень боялись их вследствие их храбрости и умственного превосходства.

Как рабская покорность в негритянских деспотиях является следствием политического отбора, посредством которого все самостоятельные индивидуумы истребляются, так и воинственный характер других племен вырастает из одинакового же процесса естественного отбора. Относительно спартанцев известно, что у них на практике существовала система военного подбора, и даже к новорожденным применялся физический отбор, так что потомки трусливых, бесчестных и предательских людей безжалостно умерщвлялись. У воинственных племен негров находим такие же обычаи. Матабеле – необыкновенно воинственное племя северной части южной Африки. Они похищают мальчиков чужих племен и подвергают их военному отбору, «следуя ещё более строгому методу, чем тот, который применялся тысячелетия назад в Спарте». Мальчиков приучают делать длинные переходы, тащить тяжелые ноши, переносить голод, жажду и холод. Все слабые, больные, лишённые энергии отстают на этом пути и погибают. Посредством утомительных переходов по целым дням и больших лишений мальчики, оставшиеся в живых и сохранившие здоровье, закаляются удивительным образом. При каждой остановке, часто также – вследствие внезапных приказаний, во время перехода предпринимаются военные упражнения. «Сто раз на день слышат они, что они – не что иное, как собаки, собаки короля; если же они быстро усваивают военное искусство и подрастают так, что могут уже участвовать в войне, тогда они в битве находят возможность сделаться мужчинами, «зулу», т.е. людьми; по правилам матабеле, только те считаются мужчинами, которые в битвах умертвили множество врагов». [268. Zeitschrift fur Ethnologie. 1893. S. 185.] Хотя фульба и госса принадлежат к той же самой расе и живут близко друг от друга в Западном Судане, однако их темпераменты по природе очень различны. Первые образуют владельческое племя, отличающееся завоевательными и организационными талантами; последние же выдаются своими гражданскими добродетелями, прилежанием и повиновением. Госса обнаруживают склонность к предприятиям и торговый дух; они легковерны, всегда веселы, понятливы, очень промышленны, но не имеют никакой способности к политической организации и никогда не были способны образовать большое государство. О фульба же, напротив, сообщают: «труд и торговля – не их дело; охота, война и скотоводство, напротив, – их любимое занятие. Стремление к господству обнаруживается в их малейших поступках». [269. P. С. Meyer. Forschungsgeschichte und Staatenbildungen des Westsudan. 1897. S. 31.]

Флегматический темперамент монгольской расы склоняется к устойчивости в социальных отношениях и к инертному сохранению старинного образа жизни. Прилежный и терпеливый характер их недоверчиво относится к новшествам. Китайское государство и оставшаяся неизмененной в течение тысячелетий его форма правления, представляющая патриархальный деспотизм, служит верным изображением китайского характера, который, также в течение тысячелетий, остался верным себе в своих предрасположениях и в своей деятельности. Только там, где монголы смешались со средиземно-европейской кровью, они сделались подвижнее и обнаружили большую склонность к предприимчивости.

На основании исследований обычаев и обыкновений, памятников и художественных произведений, учреждений и истории различных наций, Клемм пришёл к заключению, что все человечество распадается на активные и пассивные расы. У первых господствуют «воля и стремление к власти, самостоятельности и свободе; у них находят элементы деятельного характера, неутомимость, стремление в даль и ширь, прогресс во всех отношениях, а также стремление к исследованию и испытанию, упорство и склонность к сомнениям». Это ясно видно из истории наций, составляющих активное человечество, каковы: персы, арабы, греки, римляне и германцы. Эти народы иммигрируют или эмигрируют, разрушают государства и основывают новые; это смелые мореплаватели; у них существует свобода управления, элементом которой является постоянный прогресс, и теократия, и тираны не имеют у них успеха, хотя эти нации и показывают склонность ко всему возвышенному и посвящают этому свои силы. Знание, исследование и сознательная вера заступают место слепой вере; наука и искусство имеют у них успех, и эти нации вызвали к жизни величайшие произведения. Дух этих наций находится в постоянном движении, то повышаясь, то понижаясь, но всегда стремится вперед. Родина их – умеренный пояс; оттуда они завоевали все прочие страны и утвердили над ними свое господство. В Ост-Индии, как и в Америке, на мысе Доброй Надежды, как и в полярном море и на экваторе – везде они имеют свои колонии: они посетили все пункты земной поверхности, до крайних точек полюсов, выдержали все климаты и отовсюду принесли домой сокровища. Пассивные человеческие расы, к которым принадлежат все прочие, кроме кавказской, довольствуются первыми результатами своих наблюдений и изобретений, охотно остаются на месте и не стремятся в даль. Они сохраняют устойчивость, не поощряя свободных форм в искусстве, в частных и общественных учреждениях. Активная раса – менее многочисленна и позже выступает на поле деятельности. Активные расы перенимают начатую пассивными народами культуру и развивают ее дальше. Они предоставляют, обыкновенно, собственно-земледельческие работы пассивным племенам, между тем как сами предпочитают умственные занятия, как воины, художники, мореплаватели, торговцы. [270. G. Klemm. Allegemeine Kulturgeschichte der Menscheit. S. 202-203.]

Гобино указал позднее, что расовый вопрос господствует над всеми прочими проблемами истории, и естественное неравенство рас, совокупность которых образует народ, объясняет всю цепь истории народов. Он различает сильные и слабые расы и пытается доказать, что все, что есть великого, благородного и плодотворного в человеческих творениях, науке, искусстве и цивилизации, все это исходит от одного пункта, развилось из одного и того же зародыша, выросло только из одной единой мысли и принадлежит одной единственной арийской семье, разветвления которой господствовали во всех цивилизованных странах земного шара.

Против этой теории антропологической основы политической культуры восстает Ратцель, защищающий воззрение, что пропасть между двумя группами человечества может быть по ширине и глубине своей совершенно независима от различия их одарённости. Это различие надо отодвинуть на второй план, а различие обстоятельств и развития – на первый. В доказательство он приводит, что есть народы, которые в течение тысячелетий остались без всяких изменений, на том же самом месте, язык которых, телесный организм, образ жизни и верования не испытали поверхностно никаких перемен. Тубу, или теда, народ троглодитов, описанные ещё Геродотом, ведут по крайней мере две тысячи лет тот же самый образ жизни: «они и в настоящее время также богаты и также бедны, также мудры и также невежественны, как были тысячелетия назад. Каждое новое поколение имеет такую же историю, как и предшествующие поколения, и эта история повторяет все прежние истории. Они не сделали, как говорится, никаких шагов вперёд. Между тем, они всегда были одарёнными, сильными, деятельными людьми, обладающими всеми добродетелями и недостатками. Они стоят перед нами как обломок прошлого времени. В этот период времени наш народ, вместе с другими родственными ему, может представить богатую историю. Мы накопили сокровища мудрости, знания, уменья и богатств. Мы вышли из сумрака лесов на историческую арену и в войне и мире сделали наше имя одним из почетнейших среди народов. Так ли сильно однако мы изменились? Больше ли мы превосходим крепостью тела и духа, добродетелями и способностями своих предков, нежели современные тубу своих? Можно сомневаться в этом. Самое большое различие заключается в том, что мы больше работали, больше приобрели, быстрее жили, но ещё больше в том, что мы сохранили приобретённое и умели им пользоваться. Наше имущество больше, богаче жизнью и моложе. [271. Fr. Ratzel. Volkerkunde. 1894. S. 3.]

Что германцы «больше работали, больше приобрели и сохранили» – это ясно для всех, и это составляет продукт их высшей естественной одаренности. Их дух изобретений и предприимчивости, равно как их военный и организаторский талант, отличающий антропологически их расу от расы тедов, служит естественным источником их более высокого политического и культурного развития. В противоположность воззрению Ратцеля, должно поэтому, при обсуждении продуктивности народов, выдвинуть на первый план различие одаренности, и только на втором плане поставить различие обстоятельств.


Процесс образования государств

Начатки государственной жизни развиваются в орде, представляющей соединение многих семей одинакового происхождения. Тут нет никакой организованной общественной власти, выступающей с санкционированными правовыми требованиями, но хотя правительства ещё не существует, тем не менее имеются налицо господство и подчинение, руководство и послушание, но настоящей власти и повиновения ею ещё не образовалось. Социальные различия совпадают с естественными различиями. Частная и общественная жизнь, инициатива, законодательство и исполнительная власть не отделены друг от друга. Резкого разделения общества, семьи и государства ещё не имеется.

Как в политических и духовных способностях, так и в экономическом обладании не существует ещё никаких больших различий. Следствием этого является большое равенство общественных прав, которые едва можно отличить от семейных и частных. В орде существует мало частной собственности, поэтому отсутствуют грабеж, кража и применение карательного права. Внутренняя защита носит существенно личный характер семейной самопомощи. Самоуправление и народный суверенитет фактически представляют начатки, но только одни начатки, государственной жизни.

Как в семье господствует отец, так и в орде подобную роль играет старейший. Клемм обращает внимание на то обстоятельство, что всему человеческому роду свойственно почтение к старшим лицам, и все нации придают ценность совету старейшин – свойство, которое и по настоящее время сохранилось как действующее начало в государстве и церкви, в сенатах и церковных собраниях.

Орды многих племен, ведущих бродячий образ жизни в лесах, как сообщают, совсем не имеют вождей. Только временно, при известных обстоятельствах, во время странствований, при обороне и добывании пищевых средств, властью облекаются старейшие или опытнейшие, но влияние их и авторитет зависят все же только от доброй воли и добровольного повиновения членов орды.

Примитивная общественная связь обусловливается естественными инстинктами почтения и боязни, привычки и традиции. «Обычай – это закон для нас всех» (Геродот). Одебер сообщает о диких племенах Мадагаскара, что унаследованные ими законы строго соблюдаются, и каждый знает их и повинуется им. Преступления среди сочленов племени – как, например, грабеж, убийство и кража совсем не случаются. Эти люди не могут даже представить себе подобное деяние. [272. Verhandlungen der Gesellschaft fur Erdkunde. Bd. X, S. 479.]

Степные ведахи, как и все прочие настоящие члены этого племени, как рассказывают братья Сарасин, не имеют ни кастового устройства индусов, ни вообще карательной системы, так как они не признают над собою главы. Старший в обществе часто обладает, по-видимому, известным авторитетом. [273. Verhandlungen der Gesellschaft filr Erdkunde. 1983. S. 131.] Старость пользуется у ацтеков большим почтением. Индеец оказывает своим родителям, так же как и всем другим старым людям, нежную привязанность и выказывает им послушание и покорную вежливость. [274. Zeitschrift fur Sozialwissenschaften. Bd. II, S. 387.]

Внешние отношения орды влияют на возникновение более прочного или более слабого внутреннего строя. Как уже было указано раньше, война придает обществу политический характер. Если орда ведет войны, то общее нападение и необходимость общей защиты являются причиной возникновения господствующего центрального руководства. Столь же необходимо в войне и подчинение, как и мужество, так только оно делает возможным целесообразное совокупное действие. Военный авторитет представляет поэтому древнейшее выражение общественно-организованной власти.

Когда многие орды одного и того же происхождения соединяются путем естественного роста в один больший союз, то возникает племя. Орда занимает тогда подчиненное положение внутри общего союза; она становится родом (Sippe), gens, или кланом. Возвышающаяся над ордой политическая организация есть так называемое родовое управление (гентилыюе управление), через которое, как это уже доказано, прошли все народы, достигшие впоследствии более высокой государственной цивилизации.

В своей наиболее отчетливой форме родовое управление существовало в Северной Америке тогда, когда оно было открыто Морганом. Превосходные исследования Моргана над живым народом особенно ярко осветили сущность рода, так что получилась возможность лучше понять подобные же условия, существовавшие у греков, римлян, германцев и у многих диких и варварских племен, чем это было возможно раньше на основании недостаточных исторических и этнологических сообщений.

Ирокезский род (gens), по Моргану, состоял из собрания кровных родственников, которые носили одно общее родовое имя. Родственные роды образовали вместе фратрию; фратрии – одно племя, члены которого говорили на одном и том же диалекте; племена же составляли племенной союз, члены которого говорили на диалектах основного языка.

Род представлял военную и хозяйственную единицу, основанную на кровном родстве. С правовой точки зрения, он был политической единицей, такой же, какой была первоначально орда. Морган считает общественными правами и обязанностями: право избрания и низложения старшин и предводителей. Обязательство не вступать в брак внутри рода, право сонаследования собственности умерших сочленов, взаимная обязанность помощи, обороны и искупления обид, право давать своим сочленам имена, усыновлять чужих, общие религиозные празднества, общее кладбище, совещательное собрание членов рода.

Путем повторного деления рода возникла фратрия, которая выполняла большею частью только религиозные и общественные функции. Фратрии образовывали племена, которые носили свое собственное имя, говорили на особом диалекте, имели высшее управление и обладали областью, которую они занимали и защищали как свою собственность. Племя имело право торжественно утверждать или низлагать своих вождей и сахемов, избранных родами. У него существовал совет вождей, а в некоторых случаях был даже общий племенной вождь.

Посредством слияния племен образовывалась нация, но общая связь тут нигде не простиралась за пределы общего основного языка. Союз ирокезов, хотя и имел генеральный совет сахемов, который для всех союзных дел облечён был высшей властью, но не имел собственно высшего исполнительного ведомства, ни официального высшего главы. Так как опыт, однако, указал на необходимость высшего военного предводителя, эта должность была создана, и притом она носила двойной характер, т.е. выбирались двое для того, чтобы один мог уравновешивать влияние другого. Но относительно полномочия власти эти военные вожди были поставлены совершенно одинаково. [275. L. H. Morgan. Die Urgesellschaft. S. 109.]

Естественный рост рода и превращение его в племя, а племени – в нацию, и строящегося на кровном родстве внутренняя организация могут быть доказаны, в одинаковых формах, у индусов, греков, римлян, германцев, галлов и славян – таким образом, у всех индогерманских народов. Аттический народ был разделен первоначально на четыре филы (племени). Каждая фила имела три братства. Каждое братство распадалось на тридцать родов. Тезей ввёл разделение народа на благородное сословие, крестьян и рабочих, и только Клисоен создал демократические общинные союзы. Тацит сообщает, что у германцев военный строй в сражении составляется по семьям и народностям, а Цезарь сообщает, что свевы распределились, сделавшись оседлыми, по родам и сродству. Русский «мир» соответствует генсу [276. Автор ошибается: «мир» есть понятие и явление социально-правовое; род, gens, – естественное. Прим. перев.], а галльский клан существовал в Шотландии вплоть до новейшего времени.

С вырастанием племени в нацию возникает и государство в более тесном смысле этого слова, и именно посредством социальных факторов, которые имеют свое начало, во-первых, в изменении экономических способов производства, а затем – в военных отношениях наций между собой. Первый фактор ведет к территориальному характеру государства, второй – к одной центральной власти и авторитету, который постепенно переносит исполнительную законодательную и юридическую функцию из области семьи, рода и племени в сферу общественной власти. С государством возникает и королевство.

Земледелие и оседлость принуждают к захвату владений и к более тесному срастанию с землей. Они создают условия для развития ремесел и промыслов, которое было невозможно при беспокойной бродячей жизни охотников и пастухов. Индивидуализирование земельной собственности, контраст, возникающий между богатым и бедным, земельным собственником и рабочим, дифференцирование промыслов в городах, разложение домашнего хозяйства путем товарного производства – все эти экономические превращения создали противоположности интересов семей и отдельных индивидуумов, которые (т.е. интересы) разорвали кровные узы и переданные строения родовой организации и повели к новым социальным группировкам.

На место организации, покоящейся на личных кровных узах, выступила форма, основывающаяся на территориальной общности. Община, городской и сельский округ, уезд, кантон, провинция образуют градации этого деления. Причины образования общин лежат преимущественно в основании посадов и городов, которые сделались центрами более высокой власти и духовного образования. Выражения «Burger» и «Polis» указывают, что из этих местных центров выросла и развилась политическая культура цивилизованных государств.

Все эти противоположности и различия обостряются внешними отношениями наций. Охотники и пастухи – природные воины, так как тут хозяйственная и военная деятельность совпадают. «Весь народ», – говорит Маколей в своем предисловии к «Макиавелли», – представляет войско; весь год проходит в походах». Физический отбор в отношении способности сопротивления, храбрости, остроты органов чувств и телесной ловкости у таких племен очень строг и воспитывает в расе отличные военные качества.

С переходом к земледелию и промыслам наступают изменения в физических и духовных свойствах. Ещё более, чем у земледельцев, убывает сила физического отбора у горожан. Селекционная ценность индивидуумов претерпевает изменения, и тогда выживают многие телесно и духовно малогодные индивидуумы, которые у охотников и пастухов неминуемо должны были бы погибнуть. «Мирные искусства» ослабляют военное чувство. Появляются наемные войска, чьи интересы и деяния никогда не могут быть равны интересам и производительности самого вооруженного народа, и не редко в истории народов угасание военных наклонностей было причиной падения и гибели государств.

Образ жизни и воинственные наклонности охотничьих и пастушеских племён делают их от природы пригодными к завоеваниям. Самые прочные государственные организации возникали повсюду там, где земледельческий и промышленный народ подчинялся одаренной охотничьей и пастушеской расам. В таких расах возникают великие завоеватели, которые – как говорит Страбон об Александре – двигаются только одним желанием «повелевать над всеми»; у них завоевание составляет высочайшую политическую добродетель, большую, нежели законодательство. Политическая история Китая, Египта, Мексики, греков, римлян и германцев, как и аристократических и деспотических государств внутренней Африки и Судана, представляет доказательство естественной и политической противоположности оседлых и бродячих племен, в чем Ратцель думает найти «закон истории», а Гумилович – «естественный закон образования государств». [277. L. Gumplowiz. Ueber das Naturgeselz der Staatenbildung, Tageblatt der 48. Versammlung deutscher Naturforscher. 1875. S. 282. – Rasse und Staat. 1875. – Der Rassenkampf. 1885.]

Завоеватели создают аристократическое военное сословие или усиливают уже существующее сословное расчленение путем расовых противоположностей, которые еще обостряют экономические расстояния и соревнования. Центральные власти удерживают первоначальный военный характер, так как внутри государства племенные и расовые противоположности продолжают действовать дальше в классовых соревнованиях. Борьба за общественные права, которую можно проследить в истории всех цивилизованных народов, имеет свои естественные причины именно в этом обстоятельстве.

Борьба внутри и борьба извне служат, таким образом, причиной возникновения государств. То один фактор перевешивает, то другой. Афинское государство вышло из классовой борьбы и окрепло вследствие внешней борьбы; спартанское государство образовалось преимущественно путем расовой борьбы. В Риме же действовали оба фактора. Испания создала свое политическое единство в борьбе с маврами, Франция – в борьбе с Англией. Германская империя [278. Средневековая Римско-Германская империя Карла Великого.] получила своё начало в племени франков, которое постепенно подчинило себе все прочие германские племена и соседние народы.

Для истории государств имеет большое значение, соединяются ли вместе для военных конфликтов и последующего затем поглощения племён и наций, которые должны слиться в одно общее государство, равноценные и однородные или неравноценные расовые элементы. Род государственного управления и внутренняя борьба зависят в большой степени от этих антропологических отношений, как уже раньше было показано относительно социальной истории сословий и каст.

Если подчинённые племена – члены одной и той же расы, то первоначальные правовые различия сглаживаются быстрее и легче, нежели при соединении разнорасовых племен. В последнем случае распределение общественных прав долго остается неравным. Такие государства в течение долгого времени бывают подвержены внутренним войнам, революциям и восстаниям. Если даже законным образом устанавливаются равные нрава и обязанности, то все же антропологические различия всегда обнаруживают своё влияние, приводя более одарённые расовые элементы к экономическому и духовному превосходству и вместе с этим – к действительным политическим привилегиям. Чем больше заключается сходства в наследственных свойствах племен, составляющих одно государство, тем цельнее язык и нравы, тем равномернее распределены права и тем сильнее национальное общее чувство, – словом, тем мощнее и демократичнее будет такой государственный организм.


(Политическая антропология. Исследования о влиянии эволюционной теории на учение о политическом развитии народов. СПб., 1905)





оставить комментарий
страница8/10
О.Гусева, Р.Перина
Дата24.09.2011
Размер2,89 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   10
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Документы

наверх