Библиотека всемирной литературы. Серия первая. Том 21. Ирано-таджикская поэзия icon

Библиотека всемирной литературы. Серия первая. Том 21. Ирано-таджикская поэзия


Смотрите также:
Библиотека всемирной литературы. Серия первая. Том 23. Поэзия трубадуров. Поэзия миннезингеров...
Библиотека всемирной литературы. Серия первая. Том 41. Европейская поэзия XVII века...
Библиотека всемирной литературы. Серия первая. Том 32. Европейские поэты Возрождения...
Библиотека всемирной литературы. Серия вторая. Том 85. Европейская поэзия XI х века...
Серия книг «Библиотека всемирной литературы»...
Библиотека всемирной литературы. Серия первая. Том Античная лирика...
Библиотека всемирной литературы. Серия первая. Том 10. Песнь о Роланде. Коронование Людовика...
Морис Метерлинк. Чудо святого Антония...
Родник жемчужин: Персидско таджикская классическая поэзия...
Родник жемчужин: Персидско таджикская классическая поэзия...
Эпосы, легенды и сказания...
Эпосы, легенды и сказания...



Загрузка...
страницы:   1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   19
скачать


Библиотека всемирной литературы. Серия первая.

Том 21. Ирано-таджикская поэзия





Вступительная статья, составление и примечания И. Брагинского


ПОЭЗИЯ МИРОВОГО ЗВУЧАНИЯ


Едва ли в кругу современных образованных читателей найдутся та­кие, которым не были бы знакомы имена Фирдоуси, Саади и Хафиза. Их поэзией не переставали восхищаться великие писатели мира. Н. Г. Чер­нышевский, выявляя причину бессмертия «Шах-наме», писал, что «главная сила и Мильтона, и Шекспира, и Боккаччо, и Данте, и Фирдоуси, и всех других первостепенных поэтов» состоит в том, что истоком их поэзии явля­ется народное творчество. В знаменитой строке «как Сади некогда сказал» за­печатлел свое отношение к восточной мудрости далекого, по близкого ему по мироощущению предшественника, А. С. Пушкин. Гёте принадлежат зна­менательные слова о Хафизе, ставшие широко известными в России благода­ря переводу А. Фета:


Девой слово назовем,

Новобрачным — дух:

С этим браком тот знаком,

Кто Гафизу друг.


В настоящем томе представлены лучшие образцы поэзии на языке фарси классического периода (Х - XV вв.), завоевавшей мировое признание благодаря названным именам, а также — творчеству их предшественников, современников и последователей*.

Существуют две легенды о происхождении этой поэзии.

По одной из них венценосный баловень судьбы шах Бахрам Гур Сасанид (V в.), объясняясь в любви со своей «отрадой сердца» — Диларам, заговорил стихами.

Иначе повествует о создании первого рубаи (четверостишия) другая легенда.

Юноша бродил по узким улочкам и переулкам Самарканда. Внезапно он услышал странную песенку, которую пел мальчик, игравший с товари­щами в орехи:


Катясь, катясь, докатится до лунки он.


Восхищенный детским стишком, юноша и но заметил, как он, беззвучно шевеля губами, сам стал складывать мелодичные рубаи о красо­тах Самарканда и о прелести родного дома в горах Зарафшана. Этим юно­шей был Рудаки, основоположник классической поэзии на языке фарси.

Каждое из этих сказаний представляет собою, как и всякая легенда, но образному выражению Баратынского, «обломок старой правды».

Предание о дворцовом происхождении поэзии отражает реально-исто­рический факт расцвета раннесредневековой поэзии (не на фарси, а на среднеиранских языках) под покровительством могущественной династии Сасанидов (III—VII вв.), имевшей своих придворных певцов-музыкантов (самый известный — Барбад, имя которого стало нарицательным).

Не менее реальные факты выражает и вторая легенда, о народном происхождении классической поэзии. В арабоязычных исторических хрони­ках зафиксирован в сообщении о 789 годе следующий любопытный факт: жители Балха изобразили бегство надменного арабского военачальника от восставших горцев Хатлана (ныне Кулябская область Таджикской ССР) в насмешливой песне. Это — первое известное нам фольклорное стихотво­рение на фарси. И в легенде, и в точно датированном факте содержится глубокий исторический смысл о самой сути становления классической поэзии.

Иранские народности Средней Азии и Ирана обладали к VII веку богатым литературным наследием на древних и среднеиранских языках, истоки которого восходят к первому тысячелетию до н. э., к священной книге зороастрийской (древнеиранской) религии «Авеста».

Вторжение войск Арабского халифата в VII веке в Ираи, а позже и в Среднюю Азию, нанесло сокрушительный удар по древней иранской куль­туре. Огнем и мечом были насаждены новая религия завоевателей - ислам и арабский язык. Местная аристократия приспособилась к завоевателям, теряя не только былую честь и сословную спесь, по и родную речь.

Для иранской словесности наступили «века молчания», названные так последующими историками. Литература словно перестала существовать: многие из старинных сочинений сжигались завоевателями, как богопро­тивные, а новые—пе сочинялись. И все же иранская литература не ис­чезла полностью, oua пребывала лишь в иноязычном состоянии. Так дли­лось до IX века. Культура иранских народов оказалась выше культуры завоевателей. Образованные слои иранцев, «адибы» — писатели, сумели освоить новую для них, арабскую традицию, воспринять наиболее ценные элементы арабской поэтической, доисламской и исламской, культуры. Вме­сте с тем эти писатели сумели уберечь и сохранить многие самобытные черты древней иранской традиции. В основном это была романтизация старины, питавшая чувство культурного превосходства над завоевателями. Творчество таких писателей связано с идеологией иранского движения «шуубии» (примерно «инородчество»), главным в котором было требование признания арабами равенства и даже превосходства мусульман-«инородцев» (то есть не арабов, а иранцев), воспитание чувства собственного до­стоинства и стремление к государственной независимости от Халифата. Неоценимы заслуги шуубиитов в последующем возникновении поэзии на фарси, прежде всего из-за осуществленных ими переводов на арабский язык. Вклад писателей-иранцев, писавших по-арабски, был столь значи­телен и существен, что обусловил новый этап развития в арабской поэзии, который был непосредственно связан с расцветом феодализма в Арабском халифате, ростом городов, расширением заморской торговли и междуна­родных сношений, а также — что особенно важно — усилением роли иран­ского этнического элемента в самой правящей династии (Аббасидов) и в государственном аппарате (главные вазиры — иранцы Бармекиды).

Таким образом, иранская поэзия, первоначально выступившая в ара- боязычпом облачении, не только подняла на новую высоту арабскую лите­ратуру, неотъемлемой частью которой она и является, но подготовила пред­посылки для последующего возникновения литературы уже на родном языке — фарси.

Еще более решающей предпосылкой для развития литературы оказа­лись социально-экономические сдвиги и мощные народные движения в Ира­не и Средней Азии. На гребне антихалифатского движения «белорубашечников» в Средней Азнн пришли к власти иранские династии, сначала Тахиридов и Саффаридов, а затем знаменитой династии Саманидов. Последняя вела свой род от Сасанидов и свое воздействие на аристократические слои и народные массы основывала на воскрешении древних, иранских тра­диций.

Дворец Саманидов лишь культивировал родной язык — фарси и содей­ствовал его развитию. Аристократия во главе с монархом оценили роль поэзии, пользовавшейся огромной популярностью в народе, как средство укрепления своего могущества и влияния. Все это объективно открывало широкий доступ демократическим идеям и мотивам в раннюю классиче­скую литературу, несмотря на ее в основном дворцовое бытование.

Народные истоки дают себя знать и в наиболее ранних дошедших до нас фрагментах (например, в отмеченной выше песне жителей Балха), и в творчестве первых поэтов IX века.

Вместе с тем в ранних образцах панегирической поэзии явственно вы­ступает и ее феодально-аристократическая направленность. Столкновение, а порой и противоречивое переплетение двух тенденций (иногда даже в творчестве одного и того же поэта) характерны для развития классической поэзии на фарси в течение всего периода X— XV веков.

При этом важно отметить, что, особенно в начальной стадии выраже­ния этих противоборствующих тенденций, поэзия, равно дворцовая и вне- дворцовая, сосредоточила свое внимание (в отличие от древнеиранской поэ­зии) не на восхвалении божеств, а на изображении человека - либо как преуспевающего монарха и его окружения (главным образом в панегири­ческой поэзии), либо как обычного человека, сохранившего свои личные качества (преимущественно в лирической поэзии).

То, что в IX веке лишь намечалось, нашло блестящее развитие в твор­честве «Адама поэтов», признанного основоположником классической поэзии Рудаки. Под его влиянием творила плеяда поэтов, сосредоточенных в двух крупнейших литературных центрах — среднеазиатском (Бухара и Самар­канд) и Хорасанском (Балх и Мерв), писавших на фарси, а частично и по-арабски.

Судьба Рудаки как бы символизирует путь возникновения и станов­ления поэзии на фарси, борьбу в ней двух тенденций: народной и аристо­кратической.

Рудаки родился, провел детство и юность в безвестном маленьком се­лении Рудяк (ныне Панджруд Пенджикентского района Таджикской ССР), расположенном па склонах скалистого Зарафшанского хребта. Здесь учил­ся он у народа песням и музыке, любовался своеобразной прелестью родной природы, постигал мудрость и душевную красоту приветливых тружени­ков-горцев. Прежде чем прославиться при дворе Саманидов, поэт был уже известен в своей округе как народный певец и непревзойденный музыкант.

Своеобразно выразил Рудаки любовь к родному краю, к своему селе­нию. Знаменитый придворный поэт, чье имя гремело во всех концах огром­ного государства Саманидов, он не избрал в качестве своего поэтического псевдонима какой-либо выспренний эпитет, не выбрал большой город, в котором рос, как это делали многие поэты средневековья, а назвался по родному селу — Рудаки. Но Рудаки как большой поэт не мог не понимать, что устная песня, творцом и исполнителем которой он первоначально вы­ступал, жила лишь в небольшой округе. Чтобы голос поэта зазвучал во всю мощь и дошел до потомков, он должен был быть закреплен письмом. Но письменная поэзия в условиях того времени могла развиваться только при дворе. И Рудаки появляется во дворце Саманидов, где его окружают почетом и богатством. Однако здесь его лиру заставляют звучать для царя-деспота и его сановного окружения. Так возникает конфликт поэта и пра­вителя, трагедия, которую пережили все великие поэты восточного средне­вековья. Особая трагичность этого конфликта состояла в его неразреши­мости. Для Рудаки он закончился изгнанием из двора.

В стихах Рудаки мы встречаем воспоминания о его пышной жизни при дворе и горькие сетования на то, что в старости для него наступило время «посоха и сумы». Наряду с восхвалениями венценосцев-покровителей, в его творениях слышны и жалобы, звучит разочарование, постигшее поэта в его попытках «смягчить сердца, что тверже наковальни». Средневековые лето­писцы сохранили известия о том, что Рудаки подвергся опале, был изгнан из дворца и ослеплен (по этой версии он не был слепым от рождения). Причина его изгнания неизвестна. Можно лишь предполагать, что немалую роль сыграло его сочувственное отношение к одному из народных мятежей в Бухаре, связанному с еретическим, так называемым карматским движе­нием, участники которого проповедовали имущественное равенство. Опаль­ный, но по-прежнему любимый своими земляками — простыми крестьянами, великий поэт умер в родном селении. Здесь, уже в советскую эпоху, обна­ружена его могила и воздвигнут мавзолей.

До нас дошли только отдельные фрагменты, обрывки и разрозненные двустишия Рудаки, но и они убедительно говорят о его поэтическом гении. Из-за разрозненности и краткости фрагментов мы не видим ни стройности композиции, ни занимательности сюжета — всего того, что может про­явиться лишь в законченном произведении. Однако подобно тому как но обломкам скульптуры мы угадываем гений Фидия, так и творческую инди­видуальность действительно великого поэта мы можем представить себе иногда лишь по одной строке. Мы узнаем Рудаки по глубокой человечно­сти, по неповторимой эмоциональной выразительности, по чудесному гра­нению слова и неожиданному повороту образа и настроения. Взять хотя бы такое двустишие:


Поцелуй любви желанный — он с водой соленой схож:

Тем сильнее жаждешь влаги, чем неистовее пьешь.


Или такая «маленькая драма», уместившаяся в четырех строках:


Пришла... «Кто?» — «Милая».— «Когда?» — «Предутренней зарей».

Спасалась от врага... «Кто враг?» —« Ее отец родной».

И трижды я поцеловал... «Кого?» — «Уста ее».

«Уста?» — «Нет».— «Что ж?» — «Рубин».— «Какой?» —

«Багрово-огневой».


В богатом по содержанию творчестве этого «многоголосого соловья» (как он сам себя называл), писавшего в различных жанрах, особенно при­мечательны философская глубина мысли и непосредственность восприятия природы. Столь же дороги нам в поэзии Рудаки элементы народных, нере­звых представлений его времени: философское вольнодумство, культ разума, сочувствие труженикам, гуманность.

В творчестве Рудаки мы находим выражение протеста против социаль­ного неравенства, отражение известного народного мотива «одни и другие», который повторяется не только у его ближайших преемников, но и позже у многих выдающихся поэтов (Носир Хисроу, Саади и др.).

Наиболее значительным в поэзии Рудаки было своеобразное открытие природы и человека. Для творчества всей плеяды поэтов, окружавших Ру­даки, характерно почти полное отсутствие религиозных мотивов, мистиче­ских образов и горячее пристрастие к доисламским мотивам и сюжетам, в частности к героям богатырского эпоса (отсюда и многочисленные попытки составить «Шах-наме»). От дошедших до нас отрывков произведений этих поэтов веет свежестью образов, естественной простотой и остроумием; их произведения не скованы еще условностью формы и выспренностью, столь характерными для поэзии поздних веков.

Гуманистическое содержание поэзии в наибольшей мере выражало мироощущение возникшего в процветающих феодальных городах нового общественного слоя, образованных людей, живших умственным трудом, средневековой интеллигенции.

К концу X века в результате крайнего обострения внутренних проти­воречий (народные движения против местной феодальной знати и выступ­ления феодалов-аристократов против центральной власти) начался закат, а затем и распад Саманидского государства. Сложившаяся обстановка не благоприятствовала развитию литературы. И тем не менее конец X — начало XII века — наиболее блестящий период в развитии классической поэзии. Творческие силы, вырвавшиеся наружу после двухвекового «молчания», были столь могучи и плодотворны, что оказывали живительное воздействие на поэзию еще, по крайней мере, на протяжении полутора-двух последую­щих веков.

Но идейному богатству, по отражению правды жизни, по близости к народным поэтическим истокам этот период не имеет себе равных в средне­вековой истории иранской культуры. Для этого периода характерно ста­новление основных жанровых форм классической поэзии. Здесь и героиче­ский эпос, включающий драматический и лирический элементы, и замеча­тельные философские рубаи Ибн Сины и Омара Хайяма, и возвышенные оды и нежные газели поэтов «газнийской» школы (после падения Самани­дов столица новой династии, созданной узурпатором Султаном Махмудом, перешла в Газну, город на территории нынешнего Афганистана) — Унсури, Фаррухи, Манучехри, и тенционы Асади, и поэмы Гургани, и философские и дидактические стихи «еретика» Носира Хисроу. Тогда же складывается и раннесуфийская поэзия.

Виднейшим представителем этого периода является гениальный Фир­доуси, выразивший в своей «Шах-наме»* знамение эпохи — воскрешение античности, родной старины. Для Фирдоуси, в отличие от Рудаки, специ­фично внимание не к человеку вообще, а к необычной, героической л и ч н о с т и.

Воспитанный на древних сказаниях иранских народов, знаток и страст­ный поклонник родной культуры, Фирдоуси не мог не заметить, что госу­дарство Саманидов клонится к упадку, но мог не переживать это глубоко и мучительно. Он искал причины надвигающегося краха, и ему казалось, что оп отыскал и разгадал их. Подкрепление своих мыслей поэт находил в многочисленных старинных письменных и устных преданиях о сказочных и действительно живших иранских царях. Мораль всех этих преданий одна: если властелин был справедливым — все было хорошо, если нет — страну постигали бедствия. Особенно убедительными казались поэту народные пре­дания о сказочном иранском богатыре Рустаме, который в течение несколь­ких веков, как неприступная крепость, стоял на страже родины, объединяя вокруг себя всех богатырей, готовых на смерть ради спасения родной земли от постоянных набегов туранцев (во времена Фирдоуси под ними понима­лись предки тюркских кочевников, угрожавших Саманидскому государству).

Так была задумана Фирдоуси его эпопея об иранских царях и бога­тырях, которая, казалось ему, поможет феодалам и царю попять горькую истину.

При всем различии великих поэтов того времени им свойственны не­которые общие черты: любовь к родине и к родному языку, острая поста­новка этических вопросов, идея справедливого властителя, сочувствие тру­дящимся людям, вольнодумство и культ разума.

Глубокие философские раздумья, признание принципа детерминизма во вселенной, жизнерадостное свободомыслие, дух рационализма характер­ны для всемирно признанного поэта Омара Хайяма.

Он был и крупным ученым: астрономом, математиком, соавтором са­мого точного календаря, открывателем бинома, который спустя много веков был вновь открыт Ньютоном. Хайям писал математические и философские трактаты, по мировую известность завоевал именно своими стихотворными миниатюрами — лирическими четверостишиями.

Вольнолюбивая мысль в иранской литературе средних веков находила себе гораздо лучшее убежище в поэзии, чем в прозе. В стихотворении легче было скрыться за поэтической вольностью, полунамеком, иногда нарочито сложными и туманными образами. Кроме того, стихи, особенно короткие, легко запоминавшиеся рубан, были прекрасным средством распространения вольнодумной мысли, тем более что автор их часто оставался неизвестен. Стих выпущен на волю, подхвачен, переходит из уст в уста, остановить его невозможно, а автора не найти. Правда, это привело к тому, что спустя много столетий порой нет возможности точно сказать, какие именно чет­веростишия принадлежат тому или иному автору, в частности самому Хайяму, а какие созданы в подражание ему.

По поэзия от этого вряд ли пострадала. Так ли уж важно в конечном счете, кем написано то или иное четверостишие — самим Хайямом или его талантливыми последователями? Факт остается фактом: в условиях мрач­ною средневековья складывались замечательные четверостишия, свидетельствующие о неукротимости свободной критической человеческой мысли. Многие из них мы не можем с уверенностью назвать стихами Хайяма, но мы относим их к «хайямовским» потому, что они близки ему по духу и но стилю. Это не умаляет ни прелести самих стихов, ни заслуг Хайяма, пусть не всегда их автора, но всегда их вдохновителя.

Творчество Носира Хисроу связано с бурным народным антифеодаль­ным движением X века, проявившимся в карматстве (иначе — раннем исмаилизме). В своих философских трудах и во многих одических произведениях Носир Хисроу оставался в плену мистических воззрений и средневековых предрассудков. Но сквозь религиозные тенета прорывается его страстный дух мужественного богоборца-рационалиста, неутомимого искателя правды н справедливости, мечтавшего об облегчении тяжелой доли труженика.

XII век можно охарактеризовать как «век крайностей»: с одной сто­роны, придворная поэзия безудержного панегиризма, с другой — мистиче­ская, суфийская поэзия созерцания и отчаяния.

Возникновение суфизма относится к IX веку. В этом в известной мере нашло отражение недовольство и разочарование неимущих слоев населе­ния (в основном городских ремесленников) жизненным укладом, сложив­шимся при исламе, от которого они безнадежно ожидали облегчения своей участи. В суфизме отразилось, однако, пассивное разочарование, приводив­шее, как правило, к аскетизму и поискам некоей абстрактной правды. В его идеолосии пет прямого отрицания ислама; суфизм лишь вольно истолковы­вает догмы мусульманской религии, сочетая их с осколками древних, в том числе зороастрийских верований. Для обоснования и разъяснения веры суфизм использовал особую эротическую символику и натуралистические образы плотской любви. Эти образы и символы выражали учение о том, что человек, взыскующий истины — божества, должен пройти ряд ступеней ис­кания, ряд этапов познания, с тем чтобы на высшей стадии полностью слиться с божеством. Проповедниками суфизма были различные братства дервишей.

С течением времени суфизм становился удобным орудием господст­вующей верхушки в ее стремлении одурманить массы с помощью религии. Во всем разнообразии его направлений и толков суфизм все больше при­ручался и из еретического становился официальным.

Но ограничиться в характеристике суфизма лишь его официальным направлением было бы неверно. С первых веков развития этого учения в нем выделяется философско-еретическая струя. В условиях мусульманского фанатизма и мракобесия, когда духовенство по существу запрещало людям мыслить, суфизм был единственно возможной формой философствования. Различные философы-суфии, используя абстрактность догм, могли, как вы­ражались они сами, «давать простор птице своей мысли». В их произведе­ния включались элементы греческой классической философии, а порою и отзвуки древних материалистических учений. Идея пантеизма приводила некоторых суфиев к преддверию материалистического мироощущения, они проповедовали идею благости труда, высокой роли труженика и т. д. В этом течении суфизма сквозь мистическую оболочку явно проступает оппо­зиционность к господствующему феодальному строю, освященному исламом и официальным суфизмом. Вот почему зто течение может быть названо оппозиционным суфизмом.

Поэзию ХII века можно также назвать «поэзией дворца и дервишской лачуги». Едва ли ие самым ярким представителем «века крайностей» яв­ляется поэт Анвари. Первоначально он прославился как непревзойденный мастер касыды (оды), а завершил он свой поэтический путь резким пам­флетом против придворной касыды. Господствовавшая в тот век «поэзия дворца» уже оторвалась от народных корней и вырождалась в безде­лушку. Второе направление — «поэзия лачуги» — и есть по существу ранне- суфийская поэзия (Санаи, Аттар).

Эта поэзия отражала иногда страдания простых людей, но ее мисти­ческая сущность уводила человека от реального мира, звала к пассивному созерцанию,— в этом состоит ее слабость. Однако в «поэзии лачуги», не в пример дворцовой поэзии, можно обнаружить подлинно народные сю­жеты и образы.

Вне этих двух направлений стоит творчество гениального азербайджан­ского поэта Низами, синтезировавшее достижения поэзии, выражавшее луч­шие, передовые чаяния народа и оказавшее огромное влияние на многие поколения поэтов Ближнего и Среднего Востока*.

Завершающим периодом классической поэзии были XIII—XV века.

В XIII веке на Среднюю Азию и Иран обрушилось великое бедст­вие — нашествие орд Чингисхана. Творческая деятельность в старых лите­ратурных центрах ослабла. Многие одаренные поэты, творившие на фарси, были вынуждены жить вдали от родины, но оставались верны родному языку: Джалалиддин Руми —- в Малой Азии; Амир Хусроу — в Северной Ин­дии, Намол Худжанди — в Южном Азербайджане.

Хотя деспотическое господство Чингизидов нанесло неисчислимый ущерб культуре, однако поэзия не только не остановилась в своем развитии, но под вдохновляющим воздействием народного сопротивления пере­жила даже новый подъем и своеобразное воскрешение предшествующих те­чений. Ярких представителей имела панегирическая поэзия. Касыды писались в рафинированном стиле, зарождалась нарочито усложненная, ире- цпозная поэзия, укоренялся прием «творческого подражания» («назира» — обзор», «джаваб» — «ответ» и др.), который становился нормой. Но это еще не означало эпигонства, каким «творческое подражание» стало позже. Решающим было выражение и углубление одних и тех же компонентов (жанра, сюжета, метра, рифмы), и тем самым выявление индивидуальной поэтической изобретательности.

Так, Амир Хусроу Дехлеви и Хаджу Кирмани воскресили дидактический и романтический эпос по образцу «пятерицы» Низами и расширили тематический диапазон газели, передав ей в некоторых случаях и функции панегирика.

Поэзии, особенно начиная с XIII века, свойствен суфийский характер, проявлявшийся, однако, в прямо противоположных формах: либо ортодок­сальной благочестивостн с большой долей ханжества и лицемерия, либо оппозиционной мистики, которая, наряду с рационалистическим мироощу­щением, явилась выражением гуманистической идеи, направленной против исламской ортодоксальности и канонизированного правоверия.

Именно мистика и рационализм придавали философскую глубину поэ­зии XIII—XIV веков, двум ее направлениям: философско-дидактическому, апеллировавшему преимущественно к рассудку, и философско-лирическому, обратившемуся к чувству. Первое направление преобладало у Саади, вто­рое — у Джалалиддина Руми, однако в их разножанровом творчестве ужи­вались и переплетались оба эти направления.





оставить комментарий
страница1/19
Дата24.09.2011
Размер8,32 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы:   1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   19
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

наверх