Разобраться и решить для себя, кто и что является своим, а кто и что чужим icon

Разобраться и решить для себя, кто и что является своим, а кто и что чужим


Смотрите также:
И счастлив лишь тот, кто сам считает себя счастливым...
Д. В. Верин-Галицкий, Хабаровск...
О методе художественно-педагогической драматургии преподавания мхк...
Молодежные субкультуры России и Китая: аспекты взаимодействия и взаимовлияния...
-
Кто украл мой сыр? Часть 1...
Каждый человек обязан дать ответ, прежде всего, самому себе: что происходит, кто виноват...
Существенным определением вочеловечившегося или, что-то же, человеческого бога, то есть Христа...
Классный час на тему: "Новое время новые профессии"...
Истории из жизни медвежат-путешественников...
«Смартфоны на российском рынке»...
Аннотация Период «застоя»...



Загрузка...
страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   29
вернуться в начало
скачать

Полупустыни, бывшие неплохими пастбищами, в первые 5-7 лет после начала ирригации дававшие высокие урожаи, превращены сейчас в солончаковые, ни на что не годные болота, где нельзя ни пахать, ни пасти. Они не скоро станут (если вообще станут) хотя бы безопасными для окружающих регионов, ибо с их поверхности ядовитая соль уносится ветром, достигая даже Китая. Население этих мест болеет и фактически вымирает (доля здоровых среди новорождённых не превышает 10%).

Не лучшие тенденции имело и развитие хозяйства древнего Египта. Такова цена развития поливного земледелия – системы хозяйства, впервые сложившейся в результате кризиса, реализуемой бездушными рабами под предводительством жадных убийц, насильников над людьми и природой. Такое хозяйство не имеет перспектив, примером чего являются практически все последующие (вплоть до наших дней) попытки масштабной ирригации, предпринимаемые обычно либо алчными хищниками, либо бездарными прожектёрами, не понимающими законов природы.


6. Земледелие и цивилизация. Мифы о присваивающем и производящем хозяйстве


Читатель, учившийся в средней школе и хорошо выучивший представленную в учебниках схему, изумится, почему автор ничего до сих пор не сказал об освоении металлов и их роли в становлении и ирригационного земледелия, и первых государств. Наверное, столь же изумится и внимательный читатель, уже заметивший «слабость» автора к вопросам научно-технического развития. Рассеем же эти сомнения читателей.

Хотя серьёзные специалисты по древним цивилизациям крайне осторожны в выводах, хрестоматийная версия процессов их становления выглядит на редкость целостно и однозначно. Согласно этой версии человек сначала освоил металлы. Первым из них была медь. Металлические орудия и использование тягловой силы приручённых до этого животных давали возможность нескольким работникам кормить одного лишнего. Это и побудило группы людей заставить работать на себя некие эксплуатируемые массы. А для оформления этого процесса эксплуатации и было создано государство.

Начнём с освоения меди. В бассейне Нила имеются месторождения самородной меди. Именно она была первым в истории человечества освоенным для целей производства металлом. Однако доказано, что сначала медь фигурировала как украшение.

Это утверждение находит все больше доказательств. В качестве примера можно привести древнейшие цивилизации Центральной Америки – майя и ацтеков. В этих цивилизациях интенсивно использовались драгоценные металлы для изготовления украшений. Однако практики массового применения металлов в хозяйстве не было. Между тем, эти цивилизации обладали сложнейшими системами государственного устройства и были типичными древнеземледельческими цивилизациями, по многим важнейшим свойствам напоминавшими древний Египет и Месопотамию.


Однако ещё более впечатляющие результаты дают недавние раскопки древних центров медной промышленности на Урале. В результате этих раскопок собран богатейший материал, поддающейся корректной статистической обработке. Согласно статистике свыше 90

%

добытой меди тратилось на производство предметов культа, украшений и оружие. И только 10

%

тратилось на производственные и хозяйственные нужды.


Весьма характерно, что даже на оружие тратилось меди меньше, чем на производство предметов культа и украшений.

Как видим, подобное распределение добытой меди в древности было повсеместным и определялось не местной спецификой, а некими общими свойствами массовой психологии человека.

Так же было и в Древнем Египте.

Мы не будем вдаваться в детали, как и когда могла быть освоена медь в более практичных целях. Скажем лишь, что она никак не могла вначале использоваться в орудиях земледелия. Совершенно очевидно, что медь, с гораздо большей эффективностью для целей выживания отдельных групп, могла быть использована в оружии или орудиях охоты (что для тех времён одно и то же). Но, как мы видим на примере Урала, даже на оружие она отпускалась весьма скупо.

Далее, первые изделия из меди не могут давать решающего преимущества в войне на выживание. Действительно, много ли преимуществ у копья с медным наконечником перед копьём из твёрдого дерева с обожжённым концом? Подобных сопоставлений мы можем представить очень много. Любой читатель может и сам придумать соответствующие «тестовые ситуации». При этом надо только помнить, что имеется в виду мягкая самородная медь, которой, кроме того, не так уж и много.

Другим аспектом данной проблемы является сам по себе факт освоения меди. Здесь ничего экстраординарного нет. Люди, освоившие производство довольно сложных каменных орудий, умеющие работать с камнем, очевидно, не пройдут мимо возможностей, которые даёт такой камень, как самородная медь. Ну, а поняв особенности этого камня, люди, уже владеющие огнём и освоившие гончарное производство, используют эти возможности полностью.

Из вышеперечисленного следует вывод: люди бассейна Нила совершенно естественным образом могли освоить использование самородной меди. Однако на первоначальных этапах эта медь использовалась для производства оружия и украшений, но никак не для «мотыг и лопат». При этом, как в оружии, так и в мотыгах и лопатах использование меди само по себе не даёт решающих преимуществ, которые могли привести к возникновению принципиально нового типа хозяйства, каковым является поливное земледелие и соответствующего ему типа общественного устройства.

Из этого следует, что отнюдь не научно-техническая «революция меди» наподобие «революции огня» сформировала новый образ жизни человечества (вернее, уже его части).

Однако, может быть, есть ещё какие-то чисто технические аспекты перехода к земледелию, которые существенно изменили информационный и технический уровень тогдашнего человека? Напрашивается очевидный ответ, что это – культивирование растений как таковое. Однако мы не можем согласиться со столь, на первый взгляд, очевидным суждением. И вот почему. Человек, произойдя от преимущественно растительноядных приматов, никогда не был стопроцентным хищником. Особенное значение растительная пища приобрела с началом её термической обработки (жарка и варка), а затем при перемещении человека из тропиков на север. И хотя растения не были и не могли быть основными источниками питания человека, но они составляли существенный источник витаминов, и, на более поздних стадиях, лекарств. Источником растительной пищи было собирательство.

Вместе с тем нельзя отрицать и весьма высокую вероятность появления в окрестностях «базовых стоянок» охотников и скотоводов некоего подобия огородов. Вполне возможно, что эти «огороды» поначалу обслуживали в основном «интересы медицины». Как известно, в ранних обществах шаманство и врачевание осуществляется совместно. Поэтому растениеводство первоначально могло иметь и сакральный смысл, о чём все больше свидетельствует современная наука.

Следовательно, поливное земледелие по своей «научно-технической» сути является не революцией, а только значительным расширением и некоторой модификацией уже существовавшей практики. Дотошный читатель тут же возразит, что эта практика, тем более осуществляемая в условиях полива, потребовала новых инженерных решений, и поливное земледелие именно в этом качестве выступило катализатором прогресса. Но читатель, находящийся в плену стереотипов, опять будет не прав.

Сама по себе организация поливов обеспечивалась (и продолжает в большинстве случаев обеспечиваться и поныне!) на редкость примитивным набором мероприятий, извините за упрощение, канавами и дамбами. Древний человек, на финальных этапах загонной охоты делал колоссальные (длиной до нескольких километров) загоны из камня и земли. Их остатки сохранились поныне. Некоторые исследователи именно с такого рода сооружениями отождествляют знаменитые очень древние земляные валы в Воронежской и Орловской областях (хотя есть и иное объяснение появления данных валов). Делались также огромные многометровые ямы-ловушки для крупных животных типа мамонтов.

Поэтому к моменту описываемого нами «Первого сахарского кризиса» человек вполне освоил практику земляных работ и при этом не только умел рыть большие ямы и насыпать протяжённые земляные загородки, но и активно использовал частоколы, плетни и т. п. средства. Так что в условиях влажной мягкой почвы поймы Нила применение всех этих навыков не являлось технической революцией.

Однако есть ещё одно соображение, на первый взгляд не согласующееся с нашей концепцией. Марксистская традиция (да и не только она) чётко делит типы хозяйства на присваивающие и производящие. Ярчайшим представителем последнего, по мнению подобных исследователей, является земледелие. Как мы показали в нашей работе, первым примером типа хозяйства, где земледелие было основой, стало поливное земледелие.

Посмотрим внимательно, в чём суть производящего характера земледелия. Да, собиратели и охотники берут из окружающей среды готовые продукты, которые не были ими выращены. Земледелец выращивает свой урожай. Однако разве земледелец, выращивая урожай, не истощает почву? Собиратель берет из природы растение и превращает его в пишу. Земледелец берет из природы почвенные ресурсы (расходует гумус почв, зачастую хищнически) и в результате тоже получает пищу.

Аналогично охотник промышляет дикое животное, а скотовод выращивает свой скот. Однако скотовод использует пастбище, трава на котором выросла сама.

Так чем же отличается производящее хозяйство от присваивающего? Более бережным расходованием природных ресурсов? Однозначно нет. Мы показали выше совершенно губительные для природы последствия поливного земледелия и некоторых типов скотоводства. Примерами истощения земледельческими цивилизациями (не только древними) природных ресурсов наполнена вся история человечества. Земледелие может быть неистощительным? Да. Но и охота тоже может быть неистощительной. И примеры подобной системы охотничьего хозяйства есть.

Может быть, поливное земледелие потребовало лучшего оснащения орудиями, чем охота и скотоводство? Тоже нет. И мы об этом говорили выше. Однако ещё раз подчеркнём, что долгое время основным орудием древнего земледельца была мотыга и лопата, предметы не более сложные, чем копье и нож. И материалы на копье и мотыгу шли одинаковые. Сначала просто дерево. В итоге – дерево и металлический наконечник (только разной формы).

Таким образом, особенных отличий мы пока назвать не можем. И уж во всяком случае не в присвоении тут дело. Любое производство есть присвоение. Присвоение земли или леса, присвоение руды или нефти, присвоение и дальнейшее использование человеком того, что создано не им, а природой. Без этого присвоения нет производства. Вопрос лишь в длине технологических цепочек от исходного природного ресурса до конечного продукта. Поэтому не в самом факте присвоения разница.

Итак, с точки зрения новизны в использовании тех или иных природных ресурсов или с точки зрения усложнения орудийного парка, короче, с точки зрения научно-технического прогресса первоначальное поливное земледелие не было ни революцией, ни результатом революции.


7. Двуногий скот. Истинная сущность земледельческой революции


Между тем переход к земледелию, действительно, был революцией. Именно осознание революционности этого перехода и довлеет над всеми исследователями, не давая им возможности отстранение взглянуть на вещи и сформулировать истинный смысл этой революционности.


Рассмотрим энергетику жизнеобеспечения с точки зрения энергозатрат (трудозатрат) самого человека. Известны следующие факты изучения современных примитивных племён охотников и собирателей. Для поддержания своей жизни им необходимо не так уж много трудиться. В некоторых условиях мужчинам достаточно в среднем не более четырёх часов в день проводить на охоте, чтобы прокормить семью. Таким образом, значение отношения объёма продукции к трудозатратам в этом типе хозяйств гораздо большее, чем в земледелии.

Аналогично обстоят дела и в скотоводстве. Даже примитивный скотовод, имея в достатке пастбищные угодья и источники воды, может, помимо своей семьи, прокормить десять человек. И это в то время, как десять примитивных земледельцев могут прокормить только одного человека помимо своих семей. Таким образом, относительная доля «прибавочного продукта», выражаясь марксистскими терминами, может быть (и бывает, когда этот продукт отчуждается) гораздо выше у охотника и скотовода-кочевника. Следовательно, пресловутое соотношение продукции к трудозатратам у кочевника-скотовода гораздо выше, чем у земледельца.

Однако и охотнику, и скотоводу-кочевнику нужны большие территориальные ресурсы. Там, где разместится один кочевник, может разместиться десять земледельцев. Поэтому примитивный земледелец отличается от своего предшественника скотовода-охотника (совмещающего эти два занятия) не тем, что мог производить больше прибавочного продукта, а тем, что тратил больше своего труда, но занимал меньшую территорию. Затратами своей энергии, своего труда он как бы компенсировал недостаток территории.

В этой связи интересно напомнить, что во всех земледельческих регионах мира исторически сложилась так называемая «крестьянская этика». Общемировой чертой земледельческой крестьянской этики является известная концепция «ограниченного блага». Согласно этой концепции избыточный труд не может принести дополнительного блага. Любое дополнительное благо имеет источником отнятие этого блага у другого.

Эти положения очень ярко характеризуют осознание соответствующими сообществами факта резкого ограничения природных ресурсов и необходимость преодоления этого ограничения истощительным трудом. Возможности иных способов преодоления ресурсных ограничений «крестьянская этика» не признает. Именно поэтому дополнительное благо может быть только отнято, а не заработано – дополнительный труд при недостатке ресурсов не рентабелен (в широком смысле этого слова). Совершенно очевидно, что идеология и этика любой научно-технической революции объясняет как раз возможность преодоления ресурсных ограничений на путях технического прогресса. Но это ещё раз показывает, что становление земледелия не было технической революцией.

Ни одно животное (человек в том числе) не станет сам увеличивать сверх определённого лимита собственные энергозатраты (трудозатраты) на жизнеобеспечение. Это заложено в природе. Экономия собственных ресурсов и прежде всего их – одно из важнейших правил поведения, обеспечивающих выживание. Это не пресловутая «лень» – это природная сущность всего живого. Человек по своей природе в этом отношении отнюдь не выделяется из животного мира. Исключением является лишь творчество, которое, как мы показали в предыдущей части «Экология антропогенеза», является механизмом преодоления изначальной для человека двойственности восприятия мира. Творчество, таким образом, есть некое подобие психотерапии, снятия существенного психического дискомфорта. Для человека это тоже элемент жизнеобеспечения, но жизнеобеспечения не физиологического, а психологического. Элемент этот сугубо специфический, выделенный из общего порядка процесса жизнеобеспечения. Более того, с точки зрения жизнеобеспечения творчество, даже такой его вид, как «исполнительское», всегда избыточно.

Поэтому резкое увеличение трудоёмкости жизнеобеспечения, не соответствующее биологической природе человека, могло произойти только в условиях стресса, аномального состояния психики и под давлением внешних обстоятельств.

Переход к более трудоёмкому процессу производства материальных благ – процесс вынужденный, обусловленный ограниченностью территории. При этом экономное размещение по территории не есть бережное отношение к природе. Имеющуюся территорию первые земледельцы истощали ничуть не меньше, чем их предшественники – охотники и скотоводы.

Таким образом, революционность перехода к земледелию заключается в резком усилении трудоёмкости производства при экономии только одного вида ресурса – территории как таковой. Это проясняет и характер революционности перехода к земледелию. Новым источником энергии, причём источником хорошо контролируемым и управляемым, стал сам человек. Однако этот источник рассматривался пользователями, организаторами этого процесса, как внешний. Используемый человек, представитель побеждённых, но не уничтоженных группировок, субъективно воспринимался как объект другого вида – «говорящий скот».

Это не издержки антиэксплуататорской пропаганды, это психологическая реальность. Такой тип использования «разумной энергии» мог состояться, когда эксплуатируемый не был членом своей группы, а значит, по понятиям древних людей, не был и человеком.

Именно для обеспечения такого «ресурсопользования» (а также благодаря ему) и возникла древнейшая государственность, характерные черты которой мы рассмотрим несколько ниже.


8. Государственность и цивилизация. Заинтересован ли император в процветании империи?


Рассматривая государство как особый механизм общественного управления, мы должны определить, какие специфические задачи могли быть решены с помощью этого и только этого механизма. Для этого нам надо сравнить его с ранее бытовавшими механизмами, в существовании которых не следует сомневаться. Действительно, иерархические структуры в группах существуют уже у многих млекопитающих. Но многогранная деятельность человека, протекавшая в очень разных природно-климатических условиях, была уже с момента его похода за «огненным валом» намного разнообразнее и сложнее, чем у любого из животных. Ни загонная охота, ни скотоводство, ни последняя битва с неандертальцами не могли протекать, не опираясь на достаточно развитые структуры группового управления. Однако сколь бы развиты и иерархичны они не были, это были структуры самоуправления, где человек своей группы никогда не был объектом, но был субъектом. Цели этих управленческих структур были очевидны, а беспрекословность выполнения приказов базировалась на их очевидной функциональной целесообразности, а главное – на том самоотверженном, поистине человеческом единстве всех членов группы, где все были в какой-то степени родными. Такие структуры управления, помимо всего прочего, были сильны органичным сочетанием иерархичности, базирующейся на профессионализме, талантах и творческой инициативе, опирающейся на полное доверие в сочетании с контролем «душой и сердцем».

Это было коллективное управление. Однако эта коллективность не является аналогом в достаточной степени окарикатуренных парламентских процедур. Коллективность управления в данном случае определялась (и определяется до сих пор в хорошо «сыгранных» командах) делегированием принятия конкретного решения наиболее компетентному в данной проблемной области человеку. Аналоги такой схемы управления сохранились до наших дней. Например, непосредственно в момент охоты на кита команды на китобое отдаёт не капитан, а гарпунёр. Подчеркнём, что такая система отнюдь не отрицает наличие лидера. Просто лидер в этой системе – это элемент, которому несколько более чаще делегируется принятие решений.

У нас нет сейчас возможности описывать все тонкости подобной структуры. Заметим лишь, что именно по такой схеме работает человеческий мозг. В данном случае различные структуры мозга не «командуют» одна другой, но передают управления друг другу. При этом для каждой важнейшей функции имеются дублирующие структуры. «Усталые» участки, чаще обычного принимающие ошибочные решения, временно исключаются из «оперативной» работы. Однако оценка адекватности тех или иных действий ведётся мозгом в целом.

Автор отдаёт себе отчёт в крайней популяризации, даже примитивизации изложения вышеприведённого примера и просит извинения у читателя-специалиста. По-другому трудно объяснить сложнейшую схему в одном абзаце. Здесь важно другое. А именно – однозначно установленное наукой отсутствие строгой иерархичности в работе мозга. Между тем на ранних этапах изучения физиологии мозга сторонники иерархического подхода серьёзно искали группу клеток, которая руководила бы всей его деятельностью. Однако в мозгу это не так. В мозгу над принятием решения работают все его структуры.

Заметим, что то же происходит в сыгранной команде, в дружной артели, в хорошей семье и в древнейших человеческих сообществах (просьба не пугать с сообществами дикарей-деградантов, чудом сохранившихся до наших дней). Близкая система управления наблюдается и в волчьих стаях. Однако не всех, а долгое время складывающихся и использующих одну территорию. Бродячие, преследуемые, стрессированные, истребляемые и вымирающие стаи такой структурой не обладают. Повторим, такая система управления наилучшая. Однако она не всегда возможна.

Действительно, для такой системы управления требуется отлично налаженная система информационных коммуникаций, обеспечивающих возможность быстрого обмена сигналами. Кроме того, очень важна однозначная интерпретация информации, т. е. взаимопонимание. Утрата этих качеств неизбежно ведёт к нарастанию иерархичности в системе управления.

Однако можно ли было ожидать взаимопонимания и налаженных связей в быстро образовавшемся огромном сообществе? Разумеется, нет. Существовавшие до этого системы связи базировались на устной речи и были рассчитаны на непосредственный контакт. Этот контакт был утерян при быстром разрастании сообщества. А взаимопонимание было невозможно в сообществе, состоящем в основном из недружественно настроенных друг к другу членов. Таким образом, неизбежным стало возникновение строжайшей иерархии с фараоном (императором, царём и т. п.) во главе.

Иными словами, образование государства сопровождалось потерей качества управления, а характер управления стал строго иерархичным.

Теперь рассмотрим цели управления в догосударственных сообществах и в государстве. Они, на первый взгляд, вообще идентичны. Это защита своей территории, населения, организация и координация хозяйственной деятельности, обеспечение совместного проживания. Разве эти цели не достигались успешно в течение тысяч лет догосударственного существования человека?

Эти цели обеспечиваются и государственным управлением, только гораздо менее эффективно, если сравнить относительные объёмы затрат ресурсов на их осуществление. Однако у государства возникают новые цели. Эти цели обусловлены задачами управления хозяйством, основной эксплуатационный ресурс которого люди. Кроме того, все вышеперечисленные базовые цели жизнеобеспечения сообщества, начиная с защиты территории и т. п., осуществляются в режиме ослабленных коммуникаций и отсутствия взаимопонимания. Значит, государство, чтобы существовать, должно найти механизмы подобного управления.

Таким образом, было всего две уникальные задачи, которые впервые поставило и решило государство. Это управление хозяйством, основным ресурсом которого были люди, и организация управления аномально большими, по старым меркам, массами людей в условиях слабых информационных коммуникаций. Государство решило эти две задачи. В этом его роль в развитии цивилизации. При всём нашем эмоциональном отношении к исходному варианту реализации государства как управленческой структуры, мы должны признать, что обе эти задачи, особенно вторая из них, имеют большое значение для развития цивилизации. Человечество получило инструмент, позволяющий ему концентрироваться на решении важнейших и труднейших для себя задач. Проблемы применения этого инструмента – вопрос отдельный. Хирургический скальпель тоже лроизошел от ножа (хотя и скальпель могут использовать не только хирурги).

Есть и третья специфическая задача государства. Все вышеперечисленные традиционные и новые задачи оно решало в экстремальных ситуациях. Правда, эти ситуации были спровоцированы теми же процессами, которые и привели к образованию государства. Интересно отметить, что по мере исчезновения упомянутых задач – недостатка ресурсов, компенсируемого эксплуатацией человека, плохих информационных коммуникаций и экстремальности – государство как система управления теряет свою конкурентоспособность по отношению к другим возможным системам управления. Мы пока знаем их как догосударственные. Однако возможно (и даже очень возможно), что существуют и постгосударственные системы управления, строение которых нам пока неизвестно.

Ещё один важнейший момент, который мы не раз будем упоминать в дальнейшем. Поскольку в государстве как структуре заинтересованы в первую очередь его творцы и хозяева, они очень часто (осознанно или подсознательно) не дают решаться тем проблемам, которые ведут к понижению конкурентоспособности этой структуры. Хрестоматийным являются многочисленные попытки правителей ввергнуть свои страны в войну ради войны, а не ради победы. Таким образом, нерациональная до безумия политика многих империй объясняется очень просто – императорам нужна экстремальность, мирное развитие для них губительно.

Подчеркнём, что цели защиты территории, населения, хозяйства могут при этом вообще игнорироваться.

В этой связи интересно привести пример древнего Китая, который также являет собой один из вариантов древнейшей государственности и раннеземледельческой цивилизации. Там одной из основных целей войны было не только уничтожение противника, но и максимальные потери своих солдат. Таким образом осуществлялся «сброс поголовья» излишнего населения.

Вообще тема государства и войны, государства и обороны неисчерпаема. Некоторые исследователи склонны даже рассматривать государство прежде всего как структуру, созданную для отражения внешней угрозы. Сторонникам такого взгляда мы предлагаем задуматься над следующим моментом. Первые государства окончательно оформились, только когда внешняя угроза для них перестала существовать. Их окружала рукотворная пустыня с очень редким населением, находящимся на грани вымирания. И людские ресурсы, и организационные возможности первых древнеземледельческих государств были неизмеримо выше, чем их соседей. К этому фактору вскоре присоединилось и превосходство в вооружении (на более поздних этапах, правда, утерянное). Поэтому внешней угрозы для первых государств практически не было, их войска были «внутренними». Поэтому силовой, террористический характер сложившихся структур древнеземледельческих государств-империй не определялся внешней угрозой в момент их оформления.

Интересно отметить, что государства такого типа вообще не блистали победами. В последующие периоды малочисленные кочевники, во многом сохранившие старые догосударственные структуры управления, наносили сокрушительные поражения колоссальным империям, население и армия которых превышали численность населения и армии нападающих в сто и более раз. История Египта, Китая, средневековых государств долины Аму-Дарьи полна такими примерами.


9. Родимые пятна государственности. Неужели это всё свято?!


Итак, мы рассмотрели, в каких экологических, ресурсных, информационных, хозяйственных, психологических и социальных условиях сформировались первые государства.

Напомним вкратце эти условия. Состояние длительного, в течение нескольких поколений стресса, вызванного ресурсно-экологическим кризисом, неосторожно спровоцированным самим человеком. Этот стресс снизил у человека интенсивность сугубо человеческих чувств внутригруппового альтруизма и всколыхнул ещё дочеловеческие каннибальские инстинкты. Сложившийся в этих условиях тип жизнеобеспечения (хозяйства) был основан на использовании физической энергии большей части вновь образовавшегося сообщества в интересах победившего меньшинства. С точки зрения ресурсопользования это была истощительная стратегия, а говоря проще, стратегия растянутого во времени убийства побеждённых непосильным трудом, не позволявшим выжить, но дававшим шанс на выживание. Шанс небольшой, однако несколько больший, чем шанс выжить «без всего» в совершенно голой пустыне Сахаре либо в поединке с лучше вооружённым и заведомо более сильным победителем.

Отсутствие сопротивления победителям со стороны сконцентрированных в значительно большие массы побеждённых обуславливалось на первых порах не столько балансом сил, сколько взаимной враждебностью друг к другу самих побеждённых – недавних врагов. Правители-победители были в этом отношении в значительно лучшем положении. Они были представителями немногих (а может быть, вообще одной) групп. Однако и они перенесли не без последствий всплеск людоедских инстинктов и снижение внутригруппового альтруизма, что продолжалось в течение нескольких поколений. Кроме того, среди победителей также были представители былых соперников (однако это были наиболее «давние» враги, успевшие перед окончательной победой в течение продолжительного времени побывать соратниками). Таким образом, теплота и беззаветность отношений к «своим» была утеряна и правящей верхушкой. Мало того, она не могла закрепляться вновь, через чисто биологические механизмы, что произошло бы в относительно малой группе, где все вскоре опять стали бы кровными родственниками. Этому мешала, прежде всего, практика «широкого пользования» победителями женщин-рабынь из побеждённых.

В подобной ситуации и возникла необходимость в неких структурах, которые бы обеспечили:

1) непрекращающуюся разобщённость эксплуатируемых масс; 2) подавление любой попытки части этих масс изменить порядок вещей; 3) максимально возможную монолитность правящей группировки при отсутствии твёрдых психологических и биологических предпосылок к её единству.

Жизненная необходимость привела к возникновению данных структур, и именно они впоследствии были названы государственными институтами. Это прежде всего аппарат силового подавления, аппарат, по самой своей сути представляющий собой недавнюю армию, действия которой направлены вовнутрь. Следует подчеркнуть, что это были войска, которые по окончании формирования древних государств в условиях отсутствия внешнего противника в одночасье стали «внутренними». Однако внутри они действовали по старым схемам войны на уничтожение (других они пока не знали). Тем более, что их задачей было не только и не столько подавление, сколько устрашение возможных смутьянов. Это устрашение и было частью мер по решению первой задачи.

Помимо институтов подавления и устрашения были созданы и институты, попросту говоря, оболванивания. Целей у них было немного: а) наряду с устрашением способствовать разобщению низов и б) способствовать сплочению верхов. Как и институты подавления и устрашения, институты оболванивания также были лишены умеренности, ибо создавались в одной морально-психологической обстановке. Эти институты насаждали «мифы и предрассудки», не дающие привести в порядок психику низов и провоцирующие проявления большой трусости и мелкой агрессивности к ближнему. В то же время они создавали красивые легенды для верхов, стремясь скрепить их на базе «общих идеалов», заменивших естественное, родовое и племенное «чувство своих».

Что же является основной чертой государства как института управления? Эта черта следующая: государство как институт управления, возникший в особо экстремальных условиях, был изначально ориентирован на обеспечение истощительной эксплуатации человеческих ресурсов в интересах явного меньшинства населения. Отсутствие у человека «экологического инстинкта» и специфика экстремальной ситуации образования государства обуславливали не просто нерациональную или истощительную, но на первых порах попросту истребительную стратегию эксплуатации данного ресурса.

Эта базовая черта государства определяет и другие его важнейшие свойства. Коль скоро ресурс эксплуатируется в чьих-то интересах, то у него есть владелец. Правящая верхушка государства и есть его коллективный владелец. Коль скоро условия образования государства экстремальны, то и конструировали его люди со смещённым в экстремальных условиях сознанием. Поэтому институты государства не рассчитаны на естественные для нормального человека чувства и успевшие стать сугубо человеческими инстинкты. Именно из-за этого чисто государственная идеология производит впечатления лицемерия, неестественности.

Однако изначально государство было не только неестественной (с точки зрения соответствия природе человека), но и по большей части нефункциональной структурой. Решая вопросы обороны, управления территорией и её ресурсами (в том числе трудовыми), технологического развития и т. п., оно делает это хуже, чем аналогичные негосударственные структуры (о чём мы говорили в предыдущем разделе на примере решения государством задач обороны). Причина этого в том, что, несмотря на жёсткость методов и идеальную по тем временам управляемость, оно не ставило целью защитить свой основной ресурс – подданных. Не ставило оно поначалу и задачу рационализации управления этим ресурсом, ибо рассматривало последний как избыточный.

Вот поэтому подобная изначально нефункциональная, людоедская и неестественная конструкция (не в эмоциональном, а в прямом смысле этих определений) объявлялась и продолжает объявляться некоторыми заинтересованными идеологами и политиками как конечная цель их усилий, ибо анализ функциональности государственных институтов сразу привёл бы к «антигосударственническим» выводам. Для этого созданы целые группы приёмов, ставящие целью придание данной конструкции образа некой изначальности и святости.

Симптоматично, что «обожествляются» обычно самые несимпатичные институты государства, функциональная неполноценность которых показывалась многими и вот теперь математически строго доказана нами. К этим институтам относятся в первую очередь деспотические, монархические (или вождистские) иерархично построенные системы управления; массовые армии-полчища, состоящие из солдат-рабов; лживые системы оболванивания, названные идеологиями. Однако именно они и составляют суть государства в его чистом, первозданном виде.

Рассказав о рождении этого объекта обожествления, мы спрашиваем читателя: «Неужели это всё действительно свято?!»


10. Государство и аристократия. Экология аристократии


Именно на этом месте иной читатель попытается прервать меня. «Да, свято», – скажет он. – «Свято не для раба, но для господина, не для Спартака, но для Красса». И тут он опять покажет, что попал в ловушку штампованных истин.

Во-первых, выше мы говорили не о конкретном государстве, государстве-стране. Мы говорили о государстве как управленческой структуре. Причём о структуре в её чистом виде. И мы показали, и ещё покажем ниже, что данная управленческая структура в её первозданной чистоте бывала реализована в истории не так уж часто. Следовательно, если читатель в данном случае имеет в виду Рим, или Россию, или ещё какое-нибудь конкретное государство, вернее, страну, то он нас просто не понял. Мы не покушались на патриотические чувства г-на Красса или какого-либо иного элитарного патриота другой страны

Во-вторых, такой читатель, сам того не ведая, поднял очень интересный вопрос. И, боюсь, рассмотрение этого вопроса приведёт к неутешительным выводам для тех, кто рассчитывает быть хозяевами государства, не учитывая его специфики, как структуры.

Господа! У государства нет хозяев, у него есть лишь слуги. И если для вас совмещение аристократа и слуги в одном лице допустимо, тогда мы с вами расходимся в терминологии, о которой, как известно, спорить бесполезно. Но проблема государства и аристократии, конечно же, требует хотя бы краткого рассмотрения.

Античные мыслители ввели в употребление обозначения различных типов управления: аристократия, демократия, монархия, а также их искажённых, «плохих» аналогов – олигархия, охлократия, тирания. Мы не склонны вдаваться в детали и оспаривать классиков, однако все данные и концепции, приведённые в этой книге, дают основание утверждать, что так называемые «хорошие» варианты данных типов государственного управления – лишь наши идиллические представления о них.

Там, где проявило себя древнее государство, ещё не доросшее до своей противоположности – государства национального (о каковом мы скажем ниже, но само понятие которого появилось не раньше XVIII века), – все политические институты, все способы правления несут на себе печать людоедства, коварства, раздвоенной психики. Поэтому, соглашаясь с великими, что аристократия – наилучший способ правления, заметим, что аристократии они не знали, а имели дело с теми или иными проявлениями олигархии.

Что же такое олигархия? Попытаемся объяснить, исходя из наших концепций развития государства как управленческой структуры. Олигархия – это способ правления, когда правящая группа ограничивает власть деспота (императора, царя, фараона и т. п.) или вообще ликвидирует пирамидальную структуру управления в верхних слоях социальной пирамиды. Но это не влияет на людоедскую суть государства. Население остаётся его главным хозяйственным ресурсом. И этот ресурс эксплуатируется истощительно, строго говоря – «неэкологично».

Можем ли мы употребить этот термин в данном случае? Можем. Ибо экологический подход к эксплуатации возобновимых ресурсов предполагает ощущение человеком себя как части природы. То есть части этого самого ресурса. Восприятие низших классов как возобновимого ресурса, как двуногого скота, имевшее место в древности, предполагает, что к этому ресурсу тоже может быть, по крайней мере, два подхода: экологичный и неэкологичный.

Неужели мы можем предполагать, что в древности был распространён экологичный подход к одному из видов ресурсов – человеческих? Нет, конечно. Человечество осознало необходимость экологичного подхода к эксплуатации природных ресурсов только в XX веке. Но неэкологичная эксплуатация ресурсов вызывает ресурсно-экологический кризис, в результате которого зачастую гибнет и сам пользователь данного ресурса. Таким образом, проблема истощительной эксплуатации трудовых ресурсов актуальна и для эксплуатируемых, и для эксплуататоров. С этих точек зрения мы её и рассмотрим.

Для народных масс олигархическое правление было, пожалуй, наихудшим. В экологии известен самый эффектный метод стабилизации системы «хищник-жертва». Над хищником надо поставить ещё одного хищника или паразита. Тогда активность первого хищника резко падает. Не этот ли эффект интуитивно чувствовали народные массы, практически всегда приветствуя приход тирании на смену олигархии, первыми жертвами которой становились именно олигархи? Это внутреннее чувство своей прямой выгоды и лежит в основе любых верноподданнических народных устремлений в ситуациях, пока государство остаётся прежде всего людоедом, а не защитником. В национальном государстве, переставшем быть людоедской системой (для своего народа), император (вождь, монарх, царь и т. п.) не нужен. Но, как мы покажем ниже, национальные государства – совсем недавно образовавшаяся структура.

Таким образом, олигархия является весьма неустойчивой системой, которая неизбежно провоцирует кризис и эволюционирует в сторону тирании. Но в тирании не могут быть заинтересованы «лучшие люди» – аристократы. Они потому и лучшие, что не нуждаются в помощи силовых структур для доказательства своего превосходства. Но мы не можем называть некие группы, кормящиеся от государства по лучшей норме в обмен за службу этой людоедской структуре, лучшими людьми. Как великолепно показал Александр Зиновьев, в такой структуре побеждает далеко не лучший: не самый сильный, не самый отважный, не самый честный и уж, конечно, не самый умный и талантливый. Людей, имеющих опыт жизни в СССР, в этом особо убеждать не надо.

Кстати, интересно отметить, что само понятие аристократии вошло в обиход не в азиатских деспотиях, а в Европе, где государство было в силу ряда причин в значительной степени «усмирено». В деспотиях существуют вельможи – обласканные милостями чиновники высшего уровня, но не аристократы.

В этой связи интересно задуматься, а для чего (функционально) существуют наследственные аристократические привилегии? Ведь потомственный аристократ, человек, имеющий хорошую наследственность, с детства получивший соответствующую подготовку, носящий оружие и реально распоряжающийся большим объёмом материальных средств, просто не может опасаться «хама». Последний будет попросту раздавлен в любом конфликте с аристократом. Аристократу для победы над «хамом» не надо демонстрации никаких регалий, надо просто вынуть меч, которого нет у простолюдина и которым простолюдин не научен владеть. Перед кем же тогда необходимо так настойчиво утверждать своё превосходство? Да перед государством, конечно. Оно-то, в отличие от «хама», сильнее любого аристократа. Вот и надо постоянно напоминать ему, что с аристократом «не положено» поступать как с «хамом». Но государство в этих вопросах такое забывчивое… Вот и уничтожаются аристократы, вытесняемые холопами-олигархами, и не поможет этим аристократам никакое кастовое закрепление их привилегий, пока сильно государство.

Однако были ли хоть когда-то истинные аристократы – лучшие люди, которые брали себе не первый кусок, но принимали первый удар? Конечно же, были. Сообщества огненных охотников, кроманьонские роды и племена были построены именно по такому принципу. Наиболее талантливые, сильные, отважные и щедрые всегда были впереди: и в охоте, и в бою с врагами, и в творчестве. Именно они принимали решения в самых трудных ситуациях, что в более поздних интерпретациях выглядело как «руководство». Смутные легенды о них сохранились у всех народов, по которым не прошёл «каток» древнейших государств.

Эти легендарные персонажи одновременно дарят людям огонь и металл, спасают племена от истребления соседями, они одновременно и гении, и герои: греческий Прометей, русский Сварог, иранский Кова. Их потомки составляют древнюю аристократию. Как учёный, автор не склонен излишне доверять легендам. Это кстати позиция, характерная не только для учёных, но и для ответственных деятелей культуры. Напомним слова великого Вагнера: «Не ищите исторического в нибелунгах, ищите нибелунгово в истории».

Последуем сему совету и мы. По-видимому, все лучшие люди древних племён составили собирательный образ этих гениев-героев и их детей. Но их детьми было всё племя, ибо для древних племён и родов не было своих и чужих детей среди сородичей. Кроме того, таких героев-гениев больше любили соплеменницы, и у них больше, чем у кого-либо были веские основания считать большую часть племени своими родственниками: Поэтому древним племенам не было нужды особо выделять прямых потомков тех или иных героев. Таким образом, древняя аристократия в прямом смысле этого слова – власть лучших. Эти лучшие не противопоставлялись племени и не имели особых привилегий в потреблении.

Означает ли это в описываемой «аристократической» структуре управления отсутствие неравенства как такового? Конечно же, нет. Лучшему охотнику давался лучший лук, лучшему воину – лучший меч. Разумеется, это было весьма почётно и приятно для лучших «специалистов». Наверное, даже в условиях дефицита питания лучшему воину находился и лишний кусок перед решающей битвой. Но это не были так называемые «привилегии». Это было вполне функционально с точки зрения жизнеобеспечения племени в целом. При этом ни для кого из племени не было повода сомневаться в реальности данной целостности.

Таким образом, древнеаристократическое неравенство – это неравенство функциональное, а следовательно – ситуационное. Сегодня самыми нужными были лучшие кузнецы, завтра – воины, послезавтра – знатоки по поискам водных источников и т. д. и т. п. Это резко отличает данную структуру от государственно-олигархической, где всегда впереди специалисты одного профиля – интриганы в своём кругу, тираны с нижестоящими.

Итак, главная привилегия древних аристократов – радость быть самыми нужными для своих сородичей.

Не стоит упрекать автора в некотором «либеральном украшательстве». Я в очередной раз повторю: особенность древнего мировоззрения не в отсутствии жестокости вообще, а в отсутствии жестокости к своим. Тот же Сварог, согласно некоторым легендам, не просто научил славян ковать железо. Одновременно он организовал их для войны на истребление киммерийцев. Это племена, которые вследствие лучшей обеспеченности соответствующим сырьём в эпоху бронзы превосходили славян в вооружении и брали с них дань людьми. Но освоение железа изменило ситуацию. И славяне, согласно этим легендам, просто уничтожили киммерийцев. На современном языке это называется геноцидом. Но не так ли поступаем и мы, уничтожая микробы йодом? Наше здоровье нам дороже жизни тысяч микробов. Благополучие своего племени дороже существования другого. Но ведь аристократы принадлежали к конкретным племенам и народам, а у своих народов они были радостными, сильными, добрыми и щедрыми богами. Это радостное, героическое, щедрое мировосприятие не могло не стать одним из положительных стереотипов. Потеря этого стереотипа составляла одну из важнейших утрат в процессе становления древнегосударственного озлобленного сумеречного сознания. Поэтому тираны и олигархи всячески стремились связать себя с этими гениями-героями генеалогической связью. Но, скорее всего, этой связи не было. В госструктурах всегда побеждали не самые достойные, а самые подлые.

Мы уже не раз говорили, что государство возникло первоначально как структура в нескольких совершенно определённых регионах долин крупнейших транзитных рек тропических пустынь. Но государство как управленческая структура имело ряд преимуществ на том этапе развития, и потому медленно распространялось по земле. При этом оно не могло, как, кстати, и мотыжное земледелие, не трансформироваться по мере своего распространения на территории с различными условиями. Иные институты государства заимствовали у первых империй прежде всего в одних местах, другие – в других, но заимствование шло непрерывно.

Поэтому вполне резонно говорить о разложении родоплеменного строя там, где не было шока древнегосударственного кризиса общественной организации, но было опосредованное влияние этого кризиса. Именно там, на окраинах тогдашнего цивилизованного мира и могло сформироваться общество, которое уже не было родоплеменным в чистом виде, но ещё не стало государственным. Именно это переходное общество, по нашему мнению, сформировало тот образ правления, который можно назвать аристократией в соответствии с его эмоциональной оценкой античных классиков. По нашей же терминологии это уже была всё же не аристократия, но ещё и не олигархия.


Если учитывать инерционность общественного развития при отсутствии глубоких кризисов, это было общество, стремившееся скорее сохранить лучшие черты родового строя, чем ринуться на путь древне-государственного людоедства. Логично представить, что трансформация нравов происходила в двух направлениях. Аристократия стремилась сохранить лучшие традиции древних «кроманьонских» взаимоотношений в своём кругу. В то же время происходило медленное отчуждение аристократии от основной массы племени. Таким кратким переходным моментом и определялось лицо истинной аристократии, запечатлённое древними авторами. Концом этого переходного момента был переход некой грани, когда аристократия окончательно обособилась от основной массы. Тогда очень быстро оформились классические государственные институты по эксплуатации соплеменников как ресурса. Аристократия по функци

ям

переродилась в государственную олигархию с быстрым последующим насыщением последней людьми с низкими моральными устоями.


Поэтому аристократия, запомнившаяся древним авторам, действительно привлекательна. Она привлекательна как весна или как золотая осень. Привлекательна динамичностью, гармоничным сочетанием, казалось бы, несовместимых свойств. Однако научная честность требует уточнить наши оценки. Это именно привлекательность неустойчивого режима

,

захватывающего душу балансирования на грани. Аристократическоее правление в то время не выдержало испытания на «экологичность». Как только аристократия сделала однозначный выбор в сторону огосударствления (как мы покажем ниже, это, по существу, социалистический выбор она запустила процессы ресурсно-экологического кризиса в отношении человеческого ресурса, ставшего для государства основным.


Кризис закончился крахом. Государству не нужны аристократы, ему нужны только холопы. Холопы с разной степенью комфортности содержания, но все равно холопы. И эту драму всегда понимали истинные аристократы. «Меж рабами себя он чувствовал рабом», – сказал об одном венгерском графе поэт Шандор Петёфи.

и, наконец, последнее замечание по поводу аристократии. Аристократической форме правления соответствовало и определённое мировоззрение. Не являясь культурологом, автор не хотел бы допустить некорректные научные построения. Однако можно утверждать, что в целом именно этому периоду может соответствовать язычество – система воззрений и верований, опирающаяся на глубокое и ясное понимание природы, светлая, щедрая, радостная. Это система, сочетающая активность и ответственность, система, где человек выступает как бы соавтором творения. В то же время аристократическое язычество не есть некая «идеология разгула», как пытаются изобразить её некоторые недобросовестные критики. Будучи связанной с аристократической системой управления, это религия дисциплины и иерархии. Но дисциплины осознанной, вытекающей как бы из самих законов природы. В этом её отличие от подавляющего рабства оболванивающих идеологизированных монотеистических госрелигий.

В данном месте автор менее всего хотел бы задеть чьи-либо религиозные чувства. Данное определение религиозного мировоззрения, скорее, чисто внешнее, «функциональное». В дальнейшей истории мы часто видим, как конкретные религии, независимо от конфессиональной принадлежности, в разное время могут быть основами совершенно различных жизненных установок. И мы не отвергаем возможностей религиозного обновления тех или иных конфессий. Однако жизнерадостный настрой древнего язычества не может не вызывать отклика в душах борцов и искателей.

Итак, в процессе медленного перехода к «заимствованной у других» государственной структуре у ряда древних племён довольно долгое время могла существовать аристократия – фактическое правление лучших. Традиции этих времён долгое время могли сохраняться и в дальнейшем. Тем не менее, и аристократия как форма правления, и язычество как форма религии были неуместны после окончательного оформления государственных институтов. И они сменились олигархией, быстро сметённой более эффективной в тех условиях тиранией и сопутствующим монотеизмом.

Возвращение к аристократии в истинном понимании этого термина стало возможным только с эволюцией древне-государственных структур в национальное государство. Но об этом речь пойдёт в последней главе этой части нашей книги.


11. Не обожествление, а использование. Может ли юрист быть антигосударственником?


Предыдущие разделы, наверно, вызвали даже у самого широко мыслящего читателя некоторый шок. Между тем автор не является неким «сакральным врагом» государственности. Мы хотим сказать только одно: государство является лишь инструментом решения проблем, стоящих перед народом. И применять этот инструмент надо грамотно, помня, как он создавался, как модернизировался и как применялся. Цели к применению ставятся не инструментом, но людьми, которые его применяют. Подменять их цели инструментом, обожествляя государство, бессмысленно, если это делается не в корыстных интересах производителей такой подмены.

Выше мы показали, как возникло государство, и объяснили причину появления тех его родимых пятен, которые и сейчас просматриваются сквозь модернизационные наслоения позднейших эпох. Совершенно очевидно, что подобная конструкция не могла быть устойчивой. Она начала рушиться сразу с момента своего создания. Тех процессов, которые развивались в результате этого, и их итогов мы коснёмся в этом разделе.

Интересно отметить, что когда раньше человек имел дело только с природными ресурсами, то нерациональное их использование приводило к экологическим кризисам, которые стимулировали процесс освоения новых ресурсов и совершенствование орудийного парка. Когда часть населения сама стала лишь ресурсом для использования, нерациональная хозяйственная деятельность провоцировала, помимо этого, социальные кризисы и стимулировало совершенствование старых и создание принципиально новых структур управления. Таким образом, социально-политические кризисы по своим глубинным механизмам в чём-то сродни кризисам экологическим.

Вот в такой «политико-экологический» кризис не могли не попасть древнейшие государства вскоре после своего появления. Суть этого кризиса обуславливали следующие процессы.

Первое. Резкое падение плодородия почв и, как следствие, резкое падение сельскохозяйственного производства. Плодородие может упасть в 2-5 раз вследствие эрозии после превышения некоторой критической нормы распаханности пойм, и у нас нет оснований предполагать, что этот процесс не имел места. Особенно если сравнить первые легендарные урожаи, свидетельства о которых можно найти в исторических источниках, и последующее состояние дел. Конечно, мы не склонны буквально следовать источникам, согласно которым можно оценить общее падение урожаев за время эксплуатации поймы в несколько десятков раз.

Однако весьма обоснованным может быть утверждение, что долина Нила пережила несколько периодов резкого падения плодородия, при этом каждое такое падение было не менее, чем в 2 раза. Первый такой кризис, согласно реконструкциям, мог произойти уже через 50-100 лет после начала сельскохозяйственного освоения поймы.

Второе. Вымирание рабского населения стало носить катастрофический характер. Свидетельства об этом имеются в ряде документов древнейших государств. Убыль рабов привела к тому, что этот ресурс вскоре перестал быть избыточным.

Третье. Постоянно возникали серьёзные проблемы в налаживании процесса государственного и хозяйственного управления, ибо первоначальные структуры управления сложились стихийно и пока не имели адекватных технических средств обеспечения типа системы письменных распоряжений, отчётности и т. п.

Четвёртое. Правящая верхушка, составленная из самых агрессивных особей, не могла в условиях отсутствия внешних угроз долго сохранять монолитность. Древнейшая история изобилует свидетельствами и легендами о почти непрерывных заговорах, дворцовых переворотах и т. п. явлениях, которые, говоря на столь милом современным российским политикам языке, не что иное, как разборки бандитских по своей психологии верхов.

Без решения этих задач древнейшее государство как структура не выжило бы. И оно их решало. Первой, ещё типично древне-государственной попыткой их решения был набор следующих мероприятий: походы на беззащитное малочисленное население окрестных племён за новыми рабами, усиленное расширение площади поливной пашни за счёт освоения все более дальних от реки территорий, усиление режима террора тирана (фараона, императора, царя и т. п.) по отношению к верхушке.

Нетрудно показать, что все эти мероприятия носили паллиативный характер и не давали радикального решения выше поставленных задач. В войнах гибло не намного меньше солдат, чем удавалось приводить пленников. Расширение площадей поливной пашни усугубляло ресурсно-экологическую ситуацию. Чудовищный террор практически не оставлял возможности любому «случайно оступившемуся» вельможе пути к отступлению и стимулировал изощрённость и упорство новых заговорщиков.

Наряду с этим были и более конструктивные попытки решения насущных проблем. Так, очевидно, задачи управления на больших территориях потребовали создания принципиально новой системы передачи информации, что, по-видимому, стимулировало появление письменности. Постепенно рационализировались способы ведения хозяйства. Интенсифицировались пропагандистские идеологические усилия по консолидации правящей верхушки.

Вышеупомянутые задачи, вероятнее всего, решались одним и тем же слоем «жрецов-интеллектуалов-идеологов». Именно они по мере исчерпания возможностей чисто силового управления все больше брали в свои руки реальную власть.

Даваемая государством возможность концентрации усилий на решение отдельных, даже очень трудных, задач, очевидно, принесла плоды. Стремительно развивалась наука, как отдельный вид деятельности. Усложнялся институт религии. В целях идеологической обработки населения стали строиться колоссальные храмовые комплексы. Это, в свою очередь, потребовало определённого развития инженерии. Короче говоря, шли поиски нового знания и его применения.

Правда, все это, если вглядеться, имело подспудный отпечаток некоторой «полицейщины», чем вообще отличается государство. Так, например, не все знают, что система доказательств в геометрии (землемерии) первоначально возникла для обеспечения управленческих и судебных процедур, а отнюдь не для решения инженерных задач. Для сбора налогов, а позднее для целей торговли землёй необходимо было доказывать равнозначность тех или иных участков, количественно сравнивать их площадь, в то время как контуры участков постоянно изменялись вследствие освоения новых земель и деградации старых.

Интересно отметить, что в данном примере мы имеем дело уже с необходимостью применения некоторой системы доказательств, пусть и в рамках полицейской структуры. Это уже, строго говоря, «разложение» классического государства. Ибо государство в чистом виде – это система произвола, построенная на балансе страха.

Там, где появляется закон, государство в нашем его понимании уже ограничивает себя. Ограничивать подданных оно может и без всякого закона. А вот для самоограничения уже нужен закон. Поэтому специалисты в области законов – юристы – по сути своей должны быть антигосударственниками, ибо они работают в рамках системы, сложившейся для целей ограничения государства.

Мы, конечно же, понимаем парадоксальность и условность наших построений. Практика «подмены функций» в тех или иных подсистемах управления известна читателю на чисто бытовом уровне. Однако в данном случае мы говорим о подобной структуре управления (правовой системе) в чистом виде, без её паразитарных искажений.

Впрочем, мы не будем сейчас вдаваться в подробности процесса дальнейшего развития древнеземледельческих цивилизаций и ранних государств. Этот интереснейший вопрос мы рассмотрим во второй главе второй части нашей книги. Здесь же отметим лишь три очевидные особенности их развития.

Одну из них мы уже упомянули – это «интеллектуализация» процесса управления хозяйством и идеологического обеспечения сохранения государственных структур. Эта интеллектуализация имела для государства, которое поначалу было исключительно силовой структурой, вынужденный характер. Силовики и рационалисты-интеллектуалы постоянно соперничали в борьбе за способ осуществления власти, а следовательно, за своё участие в ней, смутная информация о чём дошла до нас в многочисленных легендарных сюжетах противоборства жрецов и воинов. Правда, независимо от исходов этой борьбы, шло общее увеличение знаний, которое иногда проявлялось в виде колоссальных скачков в науке и культуре.

Второй особенностью развития древнеземледельческих цивилизаций был процесс создания некой рациональной вертикали управления, когда соответствующий представитель государства обладал полномочиями фактического владельца территорий, людей и ресурсов. Здесь происходило постоянное противоборство двух тенденций. Изначально в древнеземледельческих деспотиях все земли и рабы были коллективной собственностью правящей верхушки. Мы можем наблюдать ярчайшие проявления стремления монархов и ряда элитных чиновничьих группировок сохранить этот коллективный, государственный характер всей собственности, как это происходило в древнем Китае, империи инков, Ассирии и том же Египте.

Однако естественное стремление знати подражать в своей обыденной жизни роскоши фараонов вело к появлению больших объёмов личной собственности. В этой ситуации управляющий-распорядитель не мог не путать свой карман с государственным. Несмотря на чудовищные репрессии (вспомним изощрённое антикоррупционное законодательство древнего Китая), распорядитель желал и становился владельцем хотя бы части вверенной ему в управление собственности. А где часть, там и целое.

В конечном итоге, чтобы сохранить единство в верхушке власти, фараоны, императоры, цари и т. п. вынуждены были узаконить собственность «на средства производства», говоря марксистскими терминами. А где собственность, там и согласование интересов, правила обмена и т. п. процессы, которые в итоге ограничивали возможности принятия произвольных решений самим государством.

Третьей особенностью развития древне-земледельческих цивилизаций был процесс постоянного притока людей из окрестных кочевых племён в силовые структуры, а оттуда и в аппарат высшей власти. Этот процесс начался тогда, когда крупные государства вошли в соприкосновение друг с другом. Оказалось, что недоедающее истощительно эксплуатируемое население этих государств не может обеспечить призывной контингент хорошего качества.

Многочисленность рабов-солдат не компенсировала их слабосилия (вспомним, что в зоне Каракумского канала и в Каракалпакии здоровые дети составляют менее 10 % от всех новорождённых). Привлечение в ударные воинские части здоровых кочевников вело к проникновению вместе с ними в среду правящего класса нелицемерной догосударственной системы ценностей.

Интересно отметить, что избавление от государственного гнёта прямо-таки с боем отвоёвывалось отдельными социально-профессиональными группами, волею судеб (или волею самого государства) оказавшимися на верхних ступенях общественной иерархии. Первое, что делает любая социальная группа, почувствовавшая свою силу, – это избавление от государственного гнёта. Различия в степени свободы от государства являются основой сложной системы реальных привилегий (говоря марксистскими терминами, системы классового неравенства), в рамках которой высшие классы отличаются от низших.

В идеале верхи всегда хотят быть полностью свободными от государства, стать этакими «аристократами» среди толпы рабов. Чего, как мы показали выше, быть не может в принципе. И подобные «аристократы» всегда становятся жертвами собственного бездумного эгоизма, хотя при этом могут быть весьма неплохо обеспеченными в бытовом плане. Ещё раз подчеркнём, что подобные «аристократы» ни в коей мере не являются истинными аристократами, жившими в догосударственное время, но лишь жалкими карикатурами на них.

Интересно отметить одну особенность подобного процесса «классового расслоения». Государство, часто будучи не в силах рассчитаться с притязаниями взявших силу социальных слоёв иными способами, попросту отдаёт им часть своих полномочий по эксплуатации единственного своего «неисчерпаемого» ресурса – населения.

Для внешнего наблюдателя или исследователя может показаться, что именно в интересах этих-то классов и создано само государство, что оно и его гнёт вторичны по отношению к гнету, обусловленному классовым неравенством. Именно это положение является одним из краеугольных камней марксизма.

Согласно же нашим логическим построениям все оказывается наоборот. Сначала формируется государство с присущей ему формой тотальной эксплуатации всего населения. А уже затем отдельные профессиональные группы, прежде всего сама бюрократическая верхушка, отвоёвывают себе особые, функционально не оправданные привилегии, этакие «вольности дворянства».

Если мы внимательно посмотрим на общеизвестные примеры происхождения различных привилегий в Средневековье, например, то увидим, что наша схема гораздо ближе к истине, чем марксистская. Возвышение того же служилого сословия начинается с его освобождения от налогов (его повинность – служба), предоставления в его пользование природных (прежде всего, земельных) ресурсов и завершается дарованием ему прав на сугубо государственную привилегию – эксплуатацию части лишённого всех прав населения.

Не все привилегированные сословия удостаиваются последнего из перечисленных «благ». Некоторые так и «застревают» на первых этапах социального восхождения. Например, стрельцы, или так называемые «посадские-беломестцы» в средневековой России. Впрочем, тут мы несколько забежали вперёд. Однако эти хорошо известные средневековые примеры достаточно показательны для понимания сути процессов, начавшихся ещё в древности.

Поведение низов в описываемой ситуации эволюции государственности сложнее. Они хотят по мере своих возможностей также освободиться от государственного гнёта. Однако если это не получается, то делаются попытки отобрать привилегии у верхов.

Именно равенство всех перед государственным террором является основой практически всех учений о «социальной справедливости». Отчасти это логично, ибо неравенство обязанностей перед государством является основой ненужного, с точки зрения целей общего выживания и процветания, усиления естественно обусловленного неравенства. С другой стороны, равенство перед государственным террором отнюдь не является гарантом благоденствия низов. Зачастую наоборот.

Тем не менее, в целом историю творят те слои, которые имеют реальную силу и которые, естественно, стремятся употребить её на освобождение от государственного гнёта. Именно поэтому с течением времени государство, как управленческая структура, скорее ослабляется, чем усиливается. Хотя иногда высшая бюрократия в союзе с низами устраивает «государственно-бюрократический ренессанс».

Однако современным государственникам всё же, к счастью, не удаётся полностью скопировать структуры управления классических государств – древних Египта и Китая, Ассирии, империи инков и т. п. Подобное происходит, как мы покажем ниже, потому, что с развитием цивилизации всё большее число непосредственно не принадлежащих к центральной бюрократии социальных и профессиональных групп завоёвывают себе необходимый для их профессиональной деятельности объем прав и гарантий. В вышеприведённых примерах, касающихся древнеземледельческих государств, это были региональные управленцы, некоторая часть военных, религиозная верхушка. Несколько позже к ним присоединились купцы и ремесленная элита.

Вышеперечисленные особенности постепенно размывали целостность исходной государственной структуры, идеологии, мировосприятия. Затем к ним присоединялись все новые факторы.

Дальнейшее развитие государства как института шло уже по пути приспособления его имманентных свойств к требованиям жизни. Стремясь сохранить главное конструктивное достижение государства как системы управления – возможность концентрации больших сил для решения трудных задач – человечество избавлялось от его родимых пятен.

Как современное энерговооруженное земледелие принципиально отличается от ирригационного мотыжного земледелия древнейших цивилизаций, так и современное государство значительно отличается от своего родоначальника. То государство, которое мы описывали в этой работе, похоже на современное государство так же, как бешеный волк похож на выдрессированную собаку. Правда, чтобы понимать собаку, неплохо знать её родословную и представлять, что может с ней стать, если она одичает.


12. Забегая вперёд, или можно ли ухудшить плохое


Завершив изложение главы «Родимые пятна государственности», мы не можем не сделать краткое примечание для наших заинтересованных читателей, уже знакомых с нашими прельщущими работами и, в первую очередь, с «Национал-прогрессизмом» («Национал-прогрессизм» Теория и идеология национального выживания и развития России. М.: Паллада, 1994. 64с.). Таким читателям может показаться нелогичным наша теория «паразитарного перерождения» государственных структур, разработанная в «Национал-прогрессизме» (а в настоящем издании изложенная несколько ниже в следующей главе) с точки зрения приведённого здесь взгляда об

изначальной

порочности государственных институтов.


Дело в том, что, согласно концепции «паразитарного перерождения», этому процессу могут подвергнуться функционально оправданные структуры управления вследствие потери ими своих полезных качеств. Однако мы пока столь много говорили об изначальной порочности государства как структуры, что у читателя, уже знакомого с концепцией паразитарного перерождения, может возникнуть вопрос: как же может ещё ухудшаться и без того столь уродливая структура? Однако это мнимое противоречие. Чтобы разрешить его, надо чётко осознать следующие моменты.

Первое. Существуют объективно некие цели коллективного выживания. Для достижения этих целей должны быть сформированы соответствующие структуры. Современный человек не знает иных структур подобного рода кроме тех, которые сформированы государством либо под влиянием государства. Поэтому современный человек неосознанно отождествляет соответствующие цели и государственные институты.

Второе. Современное государство в значительной мере отошло от тех принципов, которыми характеризовалось государство как структура в момент своего появления. Поэтому современный исследователь наблюдает значительно более адекватные коллективным интересам государственные структуры, которым, образно говоря, «есть куда ухудшаться».


Третье. Государство, как мы показали выше, стихийно сложившаяся структура. Конструктивных целей у этой структуры не было. Поэтому оно, хотя и вынужденное выполнять определённую конструктивную роль, было, тем не менее,

изначально

не адекватно этой роли. Или, говоря в терминах «Национал-прогрессизма», изначально подвержено паразитарным перерождениям.


Таким образом, современный исследователь может констатировать: во-первых, изначальную паразитарность древнейших государств; во-вторых, он может наблюдать изживание этой паразитарности в процессе эволюции государственных институтов; в-третьих, он может прослеживать в отдельных случаях «государственно-бюрократический ренессанс» и «вторичное» паразитарное перерождение уже более или менее удачно сформированных государственных структур.

В итоге мы можем утверждать, что никакого противоречия между приведённой в настоящей работе теорией происхождения государства я разработанной нами ранее (и изложенной ниже) концепцией паразитарного перерождения нет.






оставить комментарий
страница4/29
Дата24.09.2011
Размер6.2 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   29
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

Рейтинг@Mail.ru
наверх